Взгляд

      В шторме сверкали огоньки, которые с молниеносной быстротой сменялись тучами, создавая завораживающее, но ужасающее зрелище. Уши Люцериса оглушительно разрывал раскат грома, а капли дождя, как острые иглы, сдирали с кожи последние остатки спокойствия.       Танец драконов напоминал кошмар, который разыгрывался на фоне ярости стихии. Сердце молодого принца колотилось в безумном ритме, словно предчувствуя надвигающуюся опасность. Арракс, его верный дракон, начинал делать резкие кульбиты, порой не слушаясь своего наездника, взмывая в воздух, как будто в панике от того, что так яростно преследует их. Он тоже чувствовал страх — страх перед тем, что могло произойти в этот зловещий час.       Где-то вдали, за пеленой шторма, раздавался глухой звук рыка Вхагар, ее могучие крылья разрывали воздух, как нож, оставляя за собой шлейф разрушения. Люцерис даже не успел отдать последний приказ, как в его уши ударил голос дяди, полный напряжения и страха: — Vhagar, daor! Запах горячей драконьей крови резко ударил в нос, и от мощного рывка Люцерис приложился затылком о влажную чешую Арракса. Его ноги и торс все еще крепко держались его в седле плагодаря ремнями, но, словно перевернутый, он оказался в положении головой вниз, смотря, как его дракон, почти брат по духу, оказывается в ужасных челюстях Вхагар.       Люк продолжал слышать голос Эймонда, но под сердцем колотился невыносимый страх. Он не хотел умирать, не хотел видеть, как его друг страдает. В этот момент, когда все вокруг погружалось в хаос, он осознал, что должен бороться, даже если надежда казалась призрачной.       Вокруг бушевал шторм, и единственным звуком, который он слышал, были раскаты грома и его собственное сердце, бьющееся в унисон с хаосом.       На адреналине, который бурлил в его венах, Люцерис изо всех сил пытался расторгнуть ремни седла. Тело его дракона дьявольски тряслось, словно в агонии, и каждый толчок заставлял его сердце колотиться быстрее. В небе снова сверкнула молния, и в тот момент, когда ремень поддался, парень скатился по мертвенной туше, что все еще находилась в пасти "чудовищ". От резких толчков Арракса и свирепого ветра его ноги раздирались о чешую, а внутренняя часть бедра жгло, как от огня. Он уже терял сознание, осознавая, что вот так и умрёт — растерзанный и жалкий. Внезапно всё резко оборвалось, и он почувствовал, как его тело стремительно летит вниз. Арракс, или то, что от него осталось, пронесся мимо Люцериса, и он уже падал в бездну морской пучины, в последний раз закрыв глаза.       Перед ним промелькнула жизнь — возможно, всё, что он сделал, было ошибкой. Воспоминания о детстве, когда слухи окружали его и его семью, как зловещая тень. Если бы он родился с платиновыми волосами, возможно, всего этого бы не произошло. Тот вечер после поминок... Если бы он только остановил брата и кузин, от той жестокости на которую они поддались из-за "кражи" дракона, возможно, он мог бы предотвратить все это. Если бы он не взял нож и попытался остановить Эймонда иначе, возможно, всё сложилось бы иначе. Если бы он не смеялся на том ужине, глядя на дядю свысока, возможно, именно он не стал бы причиной его смерти.       Последнее, что ощутил в этой жизни будущий лорд Дрифмарка, рождённый Валирионом, — это удар под ребра, сильную боль в руке и невыносимую боль во всем теле, предвещавшую рев Вхагар и её резкое пикирование вниз, которое разорвало звуки на "до" и "после". И, возможно, именно так он умер — в шторме и тьме, оставив лишь мрак и печаль.

***

      Люцерис сквозь пелену закрытых век ощущал отдалённое сияние, словно свет звезды, пробивающейся сквозь мрак. В его голове пронеслась одна единственная мысль: «Это боги?»       Но если это действительно боги, то почему он чувствует такую жгучую боль, а голова ломится, как будто её разрывает изнутри? С трудом, почти с неохотой, Валарион приоткрыл глаза. Вокруг царила непроглядная тьма, и лишь одинокая свеча, стоящая у грубой деревянной двери, напоминала ему о том, что он всё ещё жив. Этот тусклый огонёк словно был единственным связующим звеном между ним и реальностью.       Он позволил себе медленно оглядеться, стараясь не издавать ни звука. Возможно, он уже хотел верить, что жив, но если это так, то неясно, кто его окружает: семья или враги, готовые нанести удар в спину. Комната была полностью каменной, стены её напоминали тюремную камеру, и в ней даже не было ни одного окна, через которое можно было бы увидеть мир за пределами этих мрачных стен. Размеры этого помещения больше напоминали комнату для прислуги, хотя кровать, на которой его уложили, казалась совершенно неуместной. Люцерис тихо заметил, что это даже не кровать, а софа, как те, что часто располагались в покоях знатных особ, которые любили читать на них литературу. Он вспомнил, как такая же софа стояла в их общей комнате с Джейсом, когда они ещё жили в королевской гавани. В «покоях» было немного мебели: стулья с красным бархатом, маленький стол, скорее предназначенный для письма, чем для работы, и небольшой шкаф, который обычно ставят только для одного экземпляра доспехов. Всё это казалось неуместным в таких невзрачных и унылых стенах, словно дорогая мебель была силой перетащена в это убогое помещение. — В пекло, — выдохнул он, ощущая, как мрак вокруг него сжимается, а его мысли запутываются в неведении и страхе. Люк медленно поворачивает голову, и в его сознании мелькает мысль, что это всего лишь злая шутка, что он попал в какое-то личное чистилище, которое боги попытались сделать хоть немного подходящим для принца. Он не может поверить, что оказался здесь, в этом мрачном месте, где каждая деталь кажется чуждой и угнетающей. С усилием он пытается откинуть пуховое одеяло, которое плотно накрывает его, словно кокон, но его глаза округляются от ужаса, когда он осознает, что его правая рука забинтована и зафиксирована деревянными рейками. Каждое движение вызывает резкую боль, пронизывающую его тело, словно острые иглы, и это заставляет его сердце забиться быстрее. Боль, на удивление, помогает ему прийти в себя, и он начинает паниковать, смахивая одеяло левой рукой — к сожалению, не той, которая была бы более привычной и сильной. Взгляд его скользит по собственному телу, обвязанному бинтами, пропитанными кровью, которая, похоже, уже успела застыть, превращаясь в корочки. Бинты явно меняли, но он не может вспомнить, когда это произошло. Сквозь бинты он ощущает жгучую боль, пронизывающую ноги до самого паха, и осознает, что они все в садинах и что рука правая, скорее всего, сломана. Лёгкая удушающая скованность сжимает его грудь, и он понимает, что, вероятно, повредил и ребра. Боль не так сильна, как могла бы быть, но она всё равно невыносима. — Я жив, — пронзает его мысли, и на губах появляется дьявольская улыбка, но она быстро исчезает, уступая место панике. — Я правда жив...       Внезапно его накрывает волна тошноты и нестерпимой жажды. Он прикусывает губы до крови, сдерживая стон, и бьёт левой рукой по матрасу, уже не пытаясь быть тихим. Жажда, которая охватила его, и шум в подкорке мозга, словно мрачные призраки, не дают ему покоя. Боль в голове становится невыносимой, и он вновь осознает, что, вероятно, провёл здесь больше суток. — Чёрт возьми, почему здесь нет мейстера? Сколько я здесь? Кто-нибудь... Голова ноет, и он прижимает её к подушке, снова прикусывая губы, думая, что смерть может настигнуть его уже от боли. Но вдруг раздаются шаги за дверью, и в его сердце вспыхивает искра надежды — хотя бы на каплю макового молока, чтобы облегчить его страдания.       Дверь приоткрывается со скрипом, старые петли явно давно не видели мастера. Внутри комнаты царил полумрак, и воздух был пропитан запахом затхлости. — Думалось мне, что ты будешь тут спать веками, — произнес Эймонд с язвительной усмешкой, его голос звучал как шёпот ветра в заброшенном замке. Люцерис не мог сохранять невозмутимость; его состояние ещё до койки не внушало страха, а теперь? Паника охватила его, и глаза расширились, словно пара золотых драконов. — Дядя... — произнёс Люк, его голос дрожал от волнения. Он не хотел видеть Эймонда; воспоминания врезались в его сознание, как ожог от раскалённого металла. Штормовой предел, повязка, кинжал и тот почти что приказ отдать ему глаз. — Ты спал целую неделю. Я уже подумал, что зря тебя... — начал Эймонд, но его прервали. — Ты заберёшь мой глаз? — спросил Люк, в его голосе звучала смесь страха и отчаяния. — Знаешь, я забрал у тебя уже нечто большее, — произнёс Эймонд, его тон был холодным и безжалостным. "Арракс", - мелькнула мысль в голове Люцериса, и на глазах начали выступать слёзы. "Не так, нет, нет, не плачь". Велариону не следовало показывать себя ещё более слабым. — Тогда зачем я здесь?! Где я вообще? И к чёрту, ТЫ меня спас? — выпалил он, его голос звучал как крик, разрывающий тишину.       Эймонд, сделав шаг от двери, внезапно преобразился. Его лицо, прежде язвительно спокойное, теперь наполнилось яростью, словно он готовился к чему-то зловещему. В его глазе сверкала искра, которая могла означать только одно — игра только начиналась. — Ты думаешь, я тебя спас? — произнес Эймонд, его голос звучал как холодный металл, полон презрения и злобы. — Пока ты валялся здесь целую неделю, я был объявлен родоубийцей, и по моей "воле" разразилась война. — Он наклонился к Люцерису, его серебристые волосы, как струи лунного света, почти касались носа юноши. — Я не спас тебя. Я мог бы оставить тебя умирать, но знаешь... Как только я отнял у тебя твою маленькую тварь - будто бы ничего и не произошло. Я с ненавистью наблюдал, как ты падаешь, как твой мир рушится. Я не хотел твоей смерти, потому что всё еще жаждал заставить тебя заплатить. Люцерис сглотнул, стиснув зубы, не желая выдавать ни капли страха. Он смотрел на Эймонда с такой же яростью, как и тот на него, их взгляды столкнулись, словно два меча в бою. — Если бы ты не ухватился за седло, то так же стремительно упал бы в море, как и твой дракон. Я вовремя поднырнул под тебя с Вхагар, но ты знатно приложился рёбрами. — Его взгляд прикованный к эмоциям Люка переметнулся на грудь принца, в нем читалась смесь презрения и удовольствия. — Вини себя за то, что пытался выжить. Если бы ты упал с Арракс, сейчас бы был с богами. Рука Таргариена легла на шею Люка с неожиданной нежностью, словно ласковый шепот, который казался нелепым на фоне их напряженного разговора. Но в следующую секунду эта мягкость исчезла, и Эймонд резко сжал его шею, перекрывая кислород, его пальцы вцепились в кожу, как железные клещи, а лицо искажалось злой усмешкой, как у хищника, поймавшего свою жертву. Люцерис, хоть и стимнув веки, не мог избавиться от ощущения, что Эймонд наслаждается его мучениями. Каждая секунда тянулась, как вечность. И так же внезапно, как и сжал, Эймонд отпустил, оставив юношу в смятении, его грудь тяжело поднималась и опускалась, заставляя ребра ныть от этого сильнее. — Сейчас ты в королевской гавани, в одной из потайных комнат крысоловов. Я, возможно, покажу тебя миру, когда... приму, что ты жалкий бастард, расплатился за всё. Люцерис, всё ещё откашливаясь, одной рукой зажав рот, уже не смотрел на дядю. Он понимал, что попал в ловушку, и страх сжимал его сердце. Когда Эймонд зашевелился, Люцерис был готов к тому, что в его глаз вонзится лезвие клинка, но вместо этого на его грудь упала маленькая склянка с маковым молоком. — Пей. Пока ты не перестанешь умирать от любых движений, я не смогу получить своего. — Его голос звучал холодно, но в нем проскользнула нотка иронии, как будто он наслаждался этой игрой власти.

***

      Когда тело Люцериса висело на ремнях седла, а он яростно барахтался в агонии, глаза Эймонда наполнились ненавистью. Как мог этот юноша так легко ускользнуть из его рук в самый удобный момент? Таргариен, охваченный яростью, кричал Вхагар остановиться, прежде чем это приведёт к летальному для Люка исходу. Когда тело Велариона начало падать, Эймонд уже знал, что должен его перехватить, прежде чем тот разобьётся о воду.       Парень натянул поводья, яростно приказывая своему дракону пикировать вниз, напрягая и так уже старейшее существо. Он продолжал кричать ей быстрее, его голос звучал на валирийском, полным отчаяния и решимости. И вот...       Тело Люцериса с мелкими остатками Арракса стремительно упало на спину Вхагар, в паре метров от седла накздника, частички туши и сам Люк скользили к основанию её крыла. Эймонд был готов; еще во время пикирования он успел отстегнуть ремни. — Gently, Vhagar. Soar forth. Заставив своего дракона медленно парить над землёй, он в считанные мгновения, чуть ли не ползком, ухватил юношу за руку, притягивая его к себе и затем в своё седло.       Люцерис дышал едва заметно; его грудная клетка вздымалась, и по выражению лица Эймонд понимал, что даже в отключке юноша страдал от невыносимой боли. Эймонд плавно застегнулся в седле, бережно прижимая окровавленного, почти безжизненного Люцериса к себе, укладывая его голову на своё плечо. Таргариан мягко убрал мокрые от дождя и крови волосы с лица юноши и укутал его в свой плащ по самую макушку. Когда они вернутся в Королевскую гавань, ни один человек не должен его увидеть.       Вхагар уже летела над облаками, окутанными золотистым светом закатного солнца, а Эймонд плавно приказал ей разворачиваться домой.

***

      Принц подлетал к столице в час волка, когда небо над городом было темнее всего, так как он и надеялся. Таргариан уже понимал, что ночные стражи заметят силуэт Вхагар, особенно в военное время, еще на подлёте, и теперь оставалось только надеяться, что его дед и мать пока не в курсе его возвращения.       Эймонд приземлился на утесе, расположенном недалеко от драконьего логова. До замка оставалось всего четверть часа пешком. С высоты своего дракона он заметил пару наездников, уже узнав в них королевскую гвардию. Кристон Коль с парой рыцарей и конём без наездника ожидали его в нескольких десятках метров внизу. Эймонд знал эту "традицию": его дракон, будучи больше всех остальных, не мог оставаться в логове, и принца всегда встречали на подлёте белые плащи или оруженосцы с запасным конём, чтобы тот мог добраться до замка в седле и с сопровождением. — Мой принц, — произнёс Коль с лёгким недовольством, поднимая голову, устремив взгляд вверх к Таргариону. Его лошадь неуверенно приближался к громадному чудовищу. — Мне сказала стража со стен, что вы вернулись, и мы сразу выдвинулись вас встречать. Только думалось мне, что вы приедете в более светлое время.       Эймонд понимал, что даже с уже улегшейся для сна Вхагар, с высоты её головы будет плохо различим даже сам Таргариан, не то что скрытый от глаз Люцерис. Пока что парень решает спустился один, аккуратно укладывая тело Люцериса на седле. Платиновые волосы принца развевались на ветру, а одежда, промокшая от дождя, была в лёгком беспорядке, словно отражая бурю, которая "его" настигла. — Спасибо, Коль. Прошу вас, ступайте, — сказал он, с недоверием глядя на рыцаря, который пока не дернул коня в обратную сторону. — Мы попали в шторм, и Вхагар безумно вымотана, как и я. Хочу осмотреть её, и только после этого отправлюсь в замок... Вы сообщиле матушке о моём возвращении? - как бы невзначай узнает Эймонд, делая невозмутимое лицо. — Нет, стража сообщила о вашем прилёте слишком поздно, — ответил Кристиан, протянув руку в доспехах к своего принцу, в которой держал сбрую одинокого коня. — Я не успел навестить короля и вдовствующую королеву. Сразу с койки мы направились к вам. - телохранитель матери делает паузу - Знаете, мы должны вас сопроводить, но если позволите, я бы отправил этих, — он кивнул на двух других гвардейцев, — обратно и сам бы отправился в покои. - Коль уже знал что Таргариан и рад отправить тех обратно, но служба и долг не позволяют ему не получить прямого разрешения. Эймонд не сдержал удовлетворённой ухмылки, похлопав Кристиана по руке. — Отлично, так будет лучше для нас обоих. Отправляйтесь. Я буду в своих покоях меньше чем через час. Что касается короля и матушки, сообщите им на рассвете — я встречу их за общем завтраком.       Коль отдал приказ выдвигаться к замку, а Эймонд, взглянув сначала на коня, а затем на седло Вхагар, снова начиная взбираться по сетке к шее своей драконихи, за телом раненого "чёрного" принца. Он осторожно положил на плечо всё ещё спящего Люцериса и, уже менее резко, начал спускаться к земле. Оглянувшись, он открыл лицо юноши и ладонью проверил его дыхание. — Удивительно, ещё живой, — произнёс Эймонд, вновь укладывая Люка, но уже в седло коня. Собравшись с мыслями, он стартанул к замку, зная, что на этот раз войдёт в него не через главные ворота.

***

      После трагических событий в Дрифмарке, Эймонд Таргариен ощутил, как невидимая стена начала медленно выстраиваться между ним и его семьей. Он стал больше отдаляться от своих реальных эмоций, пряча их за маской хладнокровия и амбициозности. Вспоминая те мучительные месяцы, когда он принимал в свои покои лишь пару слуг и мейстеров. Ночами, когда тишина окутывала замок, он кричал от гнева и отчаяния, а после прятался звуки своих собственных криков, боясь, что семья услышит его слабость. С годами его гнев находил выход в жестоких словах и действиях. Он срывался на прислуге, выгоняя их из покоев с криками, позволяя себе лишь в эти моменты проявить свою агрессию. Внутри него бушевал огонь, которому требовался выход, но он не знал, как справиться с этим, и потому направлял свою ярость на тех, кто не мог ответить.       Однако с Колем, своим верным наставником, ещё подростком, Эймонд нашел утешение в тренировках и охоте. То пламе, что горело в его глазах, за пару лет привело его к значительным успехам. Он с легкостью выбивал мечи из рук соперников и ловко догонял самых быстрых кроликов, ощущая, как его тело становится сильнее, а дух — увереннее. Но несмотря на физическую силу, маска, которую он носил, пугала даже его самых близких людей. Из того ребенка что хватался за мамину юбку и всеми силами хотел дружить со своим старшим братом и всюду ставил его в пример, он стал тем, чье обычное слово пробивало до мурашек. Эймонд жил с амбициями под кожей, но это будто ничего не меняло, его семья не видела его, и парень с каждым днем все больше чувствовал себя неполноценным, и так с детсва — сначала из-за отсутствия своего дракона, а затем из-за утраты одного глаза. Он помнил, как даже самая неудачная служанка жалела его, и это унижение пробивало его изнутри. Он знает, что больше не позволит кому-то его жалеть, ставить ниже себя.       В его мыслях постоянно витал образ Люка, того самого бастарда, который стал причиной его страданий. Эймонд мечтал о мести, о том, как он сможет вернуть все те унижения, которые сам испытал на себе. Он считал этих «бастардов» причиной всех своих бед. Ненависть к Люцерису росла с каждым днем, особенно после той ночи, когда тот осмелился взять кинжал и изувечить его. Эймонд не мог простить этого оскорбления, и его ненависть только усиливалась. Семья гразных бастардов, как он их называл, продолжала существовать рядом, и его отец, казалось, не замечал страданий собственного сына, крутясь вокруг них, словно они были важнее, всегда Рейнира, всегда ее отпрыски. Эймонд помнил, как эти грязные полукровки напали на него вчетвером, на того, кто сам добился дракона, на того, кого Вхагар выбрала. Он чувствовал, как обида переполняет его, когда ему приходилось произносить слова «Глаз за дракона». Это был не честный обмен, он знал это тогда, ведь у них было все, а у него — ничего, несмотря на его чистокровное происхождение.       Когда семья его ненавистной сестры вновь появилась в Королевской гавани, и он столкнулся с лицом Люка на тренировке, в нем закипела ярость. Ему хотелось всадить меч в его глазницу прямо там, но гордость Эймонда удерживала его, принц не должен был показать себя как отребье, которое готово разорвать кусок мяса. Он знал, что должен быть лучше, чем эти «шавки», не поддаваться на провокации. Он был сыном короля, а они — лишь дети шлюхи. — Пришли потренироваться, племянники? — с ухмылкой спрашивал он, наслаждаясь тем, как страх и ненависть переплетаются в глазах Люка и Джейхериса. Ему нравилось видеть, как они осознают, что он стал лучше них, или хотя бы сильнее.       На общем обеде Эймонд упивался своим превосходством, наблюдая, как эти двое выглядели черными пятнами на фоне остальных. Знание того, что он выше, давало ему наслаждение, и он не мог не ухмыляться. Пока что этого вполне хватало. Но в тот вечер, когда Люцерис с наглым выражением лица усмехнулся над свинье, пробудил в нем всю ту ненависть, которую он пытался скрыть за тренировками. Эта ненависть разгорелась, как пожар, готовый вырваться на свободу. В тот вечер Эймонд хотел схватить этого наглого мерзавца и на глазах у всех унизить его так, чтобы Люцерис ощутил всю тяжесть презрения, ненависти и собственных унижений. Он мечтал, чтобы каждый присутствующий стал свидетелем этой сцены, чтобы Люцерис навсегда запомнил, что значит быть жалким, хуже остальных.       Сейчас же неся его у себя под боком, медленно чувствую звон копыт под собой. Эймонд не может позволить так просто осуществить месть. Он мог бы бросить юношу дворовым собакам, обсолютно нагово, смотря как его разрывают пасти псин, а люди на улицах ужащающе охают. Но в голове Таргариан понимал - это будет слишком просто.       Изучив потайные лабиринты замка в юности, Эймонд знал, что укрыть Люцериса в его недрах — дело простое. Пару лет назад, исследуя окрестности своих покоев, он наткнулся на затерянное помещение крысолова. К нему вёл узкий лестничный коридор, соединявший потайные залы и его собственную комнату. Такие скрытые уголки имелись возле каждого покоя знати: где-то в таких комнатушках были механизмы для открытия тайных дверей, где-то каменные полки, предназначенные для вина, которое явно хотели утаить от любопытных глаз. Однако возле его покоев это помещение выглядело неприметно, и хотя путь к нему был легким — всего лишь нужно было выйти к лестничному проёму, скрытому за картиной. Когда он нашёл эту комнату, страх за свою анонимность заставил принца запечатать проход к своим покоям и этому зловещему помещению. Он знал, что если крыса и появится, ему не нужен крысолов, чтобы её поймать. Поэтому он приказал установить дверь с замком, ключ от которой мог иметь только он. Теперь этот проход стал его личным секретом, и никто не осмеливался спорить с его решением. И это решение сейчас помогает ему скрывать от посторонних глаз нечто "личное".       Подбираясь на коне к одному из тайных входов в лабиринты замка, Эймонд заранее отправил своего скакуна подальше, чтобы шум его копыт не привлекал ненужного внимания. Взвалив на спину маленькое тело Люцериса, он осторожно открыл обложенную камнем дверь, про себя размышляя: «Главное — не нарваться на крысоловов». Он двигался по подземелья и лестницам с предельной осторожностью, прислушиваясь к звукам, которые могли раздаваться из темноты, и вспоминал в уме всю карту туннелей. Наконец, он дошёл до лестницы и двери. Доставая из кармана камзола ключи, Эймонд тихо и осторожно открыл дверь, озарившись по сторонам и сразу нырнул внутрь, тут же закрывая дверь за собой, запирая себя и Люцериса на подъёме к своим покоям. — Ты на удивление лёгкий, — пробормотал он, поправляя Велариона на спине. — Не гоже принцу весить как простолюдину.       В комнате царила тишина, что означало, что Кристон Коль выполнил его просьбу. После секунды молчания Эймонд наконец сдвинул картину и вошёл в свои "хоромы". Комната выглядела так же, как и тогда, когда он улетел пару дней назад; всё оставалось на своих местах. Служанка, кажется, побоялась что-либо трогать, лишь смахивая пыль с мебели. В покоях было темно, хотя лунный свет пробивался сквозь окна, отражаясь на дорогой мебели и декоре. Эймонд, полагаясь на память, подошёл к своей кровати и аккуратно уложил искалеченного чёрного принца на мягкие перины.       Люк лежал беззащитно, его тело было словно опутано оковами, а на лице Таргариана играла зловещая улыбка. Он скинул с себя надаедливую повязку и сапфировый глаз Эймонда сверкал в свете луны, а волны света нежно касались израненного тела Велариона, создавая контраст между красотой и страданием. Таргариан отмахнулся от своих мыслей и отошел от племянника, в то время как Люцерис лишь хрипло выдыхал, лежа в чужой постели, словно потерянный в своих собственных кошмарах. Вернувшись, Эймонд поставил масляную лампу на тумбу рядом с периной, создавая теплый, мерцающий свет, который подчеркивал его силуэт. Он начал снимать камзол, освобождая себя от ремней и оружия, оставшись лишь в кожаных брюках и легкой рубашке, закатывая рукава и обнажая мускулы. Убирая волосы назад, он тихо вздохнул, задерживая пальцы на переносице и вновь обращая взгляд на почти безжизненное тело. — Знаешь, меня безумно раздражает, как ты бездействуешь здесь, — произнес он, его голос был полон пренебрежения. Эймонд сел на край перины, и она прогнулась под его весом. Он схватился за края одежды Люцериса, сдерживая себя, чтобы не вдавить его в матрас. И лишь с резким движением он начал разрывать ткани, зная, что ему придется сжечь эти рваные остатки. Он аккуратно снимал куски одежды, пока перед ним не остались только ногое тело племянника. Эймонд долго рассматривал его, поднимая то ногу, то руку Велариона. Его привлекали кровавые и рваные шрамы, которые, хотя и не были такими глубокими, как на его собственном лице, все же вызывали у него удовлетворение. Он проводил пальцами по этим следам, наблюдая, как застывшая кровь оставила светло-бордовые отпечатки на коже. Наклонившись, он обдал тело Люка горячим дыханием и, не стесняясь, коснулся языком одного из свежих увечий на внутренней стороне ноги. Укус, который он оставил, вызвал легкую дрожь и тихое мычание у Люцериса. Эймонд не понимал, нравилось ли ему это, но осознание того, что теперь Люк полностью в его власти, заставляло его улыбаться, словно он был дьяволом, воплощенным в плоти. Принц снова отошел, захватив с собой старые одеяния Люцериса. Вернувшись, через какое-то время, он принёс мази, когда-то одолженные у мейстера для лечения порезов после тренировок. Перед вынужденным лечением, он вытер пропитанным в воде платком, всю кровь что красовалась на теле Велариона. Омывая свежии раны и отчищая измученное лицо. От такой картины, Эймонд невольно ухмылялся. Второй сын Рейниры, наследницы престола, так жалко лежит на его кровати, полностью во власти принца. Теперь он действовал максимально осторожно, чтобы не вызвать воспаление или занести инфекцию. Его руки, так нежно, словно боясь повредить, гладили тело Люка, смазывая бедра и плечи, замечая синяки от переломов. Эймонд работал больше часа, обрабатывая увечья и накладывая жгуты на переломы. — Теперь придется быть с тобой аккуратным. Кажется, я сломал твои ребра, — произнес он, находя среди своих тканей старую льняную рубашку и аккуратно надев её на Люцериса. Поднимая его, словно ребенка или колеку, он усмехнулся: — Теперь ты такой же беспомощный, каким когда-то был я. Оставив бедного принца лежать в кровати, пока лечебные мази впитывались в его кожу, Эймонд задумался о том, какую мебель еще можно было бы утащить в ту темную и пустую комнату, где его месть могла бы найти свое воплощение.

***

      Люк смаковал маковое молоко, его язык скользил по вязкой жидкости, но каждый глоток вызывал у него отвращение. Он продолжал лежать на софе, спиной прижатый к мягким подушкам, его прошлые попытки встать не увенчались успехом. По крайней мере, в этом положении он мог хоть немного успокоить свои мысли и нормально дышать. "Главное, чтобы Эймонд не вернулся", — пронзительная мысль проскользнула в его голове, когда он недовольно уставился на тёмный каменный потолок. "Интересно, сколько времени сейчас?" Но, как это часто бывает в его жизни, боги не одарили его долгожданной тишиной. Прошло всего десять минут, как Принц Таргариан покинул его "ложе", и вот снова тяжёлые шаги раздались за дверью. — Не хватало ещё, чтобы ты от голода умер, — бросил Эймонд, входя в комнату и кидая на софу рядом с Люком кусок ржаной булки. — Простите, Лорд Стронг, боюсь, более королевской еды я вам не предложу, — его рот изогнулся в наглой ухмылке, и он даже изобразил нечто вроде поклона. Люк почувствовал, как внутри него закипает гнев, его лицо покраснело и он зло дернулся под пуховым одеялом. Эймонд, с высокомерной ухмылкой, сколился перед ним в реверансе, держа в руке нелепый дорогой кувшин. — Перестань... — произнёс Люк, сжимая губы, почти рыча от ярости. — Я сын королевы Рейниры и Лейнора Велариона, и я не жалкий бастард. И чести во мне больше, чем в тебе. Эймонд, не обращая внимания на его слова, протянул руку с кувшином над головой Люка и начал громко смеяться. — Правда? Но умрёшь ты явно не как истинный Веларион... Тебя не поглотят волны, если не закроешь свой поганый рот. Ты умрёшь от болезненной жажды. Люк не стал перечить, будто слушаясь дядю. Он злостно сжал левой рукой край своей рубашки, его глаза выражали гнев и стойкость, но губы предательски дрожали от страха. Эймонд, заметив это, уже собирался поиздеваться, намекнув, кому принадлежит эта рубашка, чтобы Люк не относился к ней так небрежно. — Молодец... — произнёс Эймонд, опускаясь на колено перед софой. Он схватил Люка за лицо, сжимая подбородок так сильно, что, вероятно, завтра там останутся синяки. С силой он заставил принца открыть рот и, наклонив кувшин, начал вливать в его глотку ледяную воду. — Ну же, пей! Давай, чистокровный морской змей, пей! Или ты захлебнёшься от воды из кувшина?! Люк почувствовал, как холодная вода заполняет его рот. Он пытался глотать, жажда терзала его, как неумолимый враг. Он не мог просто так отказаться от воды. Когда кувшин наполнил его рот, струи воды хлестали по щекам и шее, и вскоре он начал закашливаться, в агонии пытаясь вырваться из хватки Эймонда. Когда тот, наконец, отпустил его, юноша чуть не задохнулся, откашливая воду из горла, его грудь судорожно поднималась и опускалась, как будто он только что вырвался из глубин океана. — Ты всего лишь жалкий Стронг, taoba, — произнес Эймонд, ставя наполовину пустой кувшин на столик у стены, его голос был полон презрения. Он наклонился, чтобы занять доминирующую позицию, его руки обвили тело Люцериса, обхватывая его запястья и прижимая их к подушкам с такой силой, что юноша почувствовал, как вены на его рукаю начинают пульсировать. — Никому не нужный, считающийся мертвым, одинокий и в моей власти. Ты еще не понял, в каком ты положении? Пока я не скажу, ты не сможешь ни есть, ни спать, даже в туалет сходить. Ты в моих стенах. Эймонд наклонился ближе, его дыхание было горячим и тяжелым, когда он скинул повязку со своего лица, обнажая яркий сапфир, и приближаясь все ближе к лицу поемяника. Повязку он сжимал в своей руке, как будто это было его единственное, что он не позволил бы тронуть Люку. — Ты будешь ненавидеть себя за то, что тогда лишил меня глаза. Люцерис чувствовал, как его взгляд прикован к драгоценнымо камню в глазнице дяди, он не мог даже встать, не то чтобы ответить. Молчание давило на него, как тяжелая пелена, и горло всё ещё жгло от недавнего кашля. Внутри него разгоралось чувство безысходности, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть в пламя.       В этот момент Веларион осознал, что, как бы Эймонд ни пытался его уничтожить, он будет делать это медленно и юноша будет лежать в этих четырех стенах неделями, месяцами, а может, и годами. Зачем тогда это? Если он доведет его до ярости сейчас, возможно, ему удастся, хоть и болезненно, но избавиться от этой пытки. Внутри него разгорелась искра отчаяния, и он понял, что единственный способ сохранить свою душу — это сопротивляться, даже если это будет означать столкновение с безумием Таргариена и скорая смерть Люка. — Я в твоих стенах... Но я не в твоей власти, дядя, — произнес Люцерис, его голос дрожал от напряжения. Внезапно, зажмурившись, он резко выдвинул лоб вперёд и ударил Эймонда в переносицу. Тот зашипел от боли, закрыв нос рукой, что дало Люку возможность попытаться сползти с кровати. Его рука потянулась к кувшину, стоящему на столе, и, собрав всю свою силу, он ударил им Таргариана по голове. Удар оказался не таким сильным, как он надеялся — левая рука всё же была не его рабочей. Эймонд шипел от боли всего пару секунд, прежде чем его смех начал эхом разноситься по комнате. Люцерис замер, переводя взгляд с кувшина на безумное лицо дяди, который, изогнувшись смотрел наполулежавшего на полу Люцериса. — Вы, бастарды, все такие слабоумные? — продолжал смеяться Эймонд, на его переносице образовался маленький синяк. С силой вырвав кувшин из рук Люка, он швырнул его в стену, и капли воды разлетелись по всей комнате, как мелкие звезды, упавшие на пол. — Думал, так легко умрешь? Я даже не хочу тебя лечить, но твое мелкое тело иначе точно скопытится через пару дней. С резким движением Эймонд вернул Люка в прежнее положение, сковав его руки в запястьях одной рукой, а другой прижимая локтем горло юноши. — Пока я не заставлю тебя хотя бы ходить, — прошептал он с холодным удовлетворением, — отдыхай. Но я знаю, что могу сделать, чтобы ты почувствовал себя живым "прекрасно" почувствуешь.       Эймонд приблизил лицо к шее Люцериса, вонзив зубы в нежную кожу, заставив юношу закричать так, что его дяди пришлось насильно зажать ему рот. Эймонд жадно кусал его плечи, ключицы и шею, оставляя следы кровопотекрв и синяки. Иногда он не мог скрыть своего наслаждения, от реакции племянника, проводя языком по всему пораженному телу, заставляя Люка дрожать и безуспешно пытаться забиться в подушки. Принц Веларион не мог скрыть своего отвращения, чувствуя, что он сам выглядит как продажная проститутка в блошином углу, отданная в руки бандитов. Язык и влажные поцелуи хоть и были менее болезненными, но, казалось, они задевали гордость Люцериса настолько глубоко, что он начинал испытывать отвращение к самому себе. Он мычал в ладонь, что закрывала его рот, чтобы дядя прекратил. Пытаясь оттолкнуть его единственной рукой. Да, эти касания куда больше вызывали смешанные чувства отчаяния и низости в Люке, чем укусы. Всё же последние иногда использовалось рыцарями в самых разных боевых ситуациях, например как: отгрызть нос сопернику. Но эта нежность, что дарил Эймонд ради унижения, сейчас превращала наследника Дрифмарка в слабую девицу, и вот это вызывало куда более сильные чувства. — Не нравится? — насмешливо спросил Эймонд, глядя на своего племянника. Люк был готов расплакаться, но его глаза сверкали яростью, он Таргариан видел, как Люк прикусил губу, сдерживая слезы. Притворяется сильным, несмотря на боль. Эймонд снова прижался губами к шее, облизывая все оставшиеся недавние раны, а затем провел языком по подбородку, едва касаясь губ. - Теперь ты похож на сынка своей Шлюхи-Королевы. Знаешь, такого жалкого и мерзкого проститута я ещё не видел, — ухмыльнулся Эймонд, специально задевая любое достоинство юноши, пытаясь показать что ему такие действия сами были противны, принц успешно врал в лицо.       Наконец вставая с искалеченного тела Люка он почти шепотом произнес - Отдыхай, мой лорд Стронг. Я вернусь завтра. Эймонд шмыгнул носом и начал уходить, снова поправляя на волосах свою повязку, закрыв тот ненавистный сапфир, что отпечатаося в памяти Люка. Закрыв за собой дверь на засов, оставив принца наедине с его болью. Люцерис невольно расплакался, стараясь сохранять молчание, чувствуя себя вульгарным и униженным. Его даже не желали, а просто нагло и специально использовали, только ради того, чтобы заставить юношу почувствовать себя грязным ничтожеством. Скрывшись под одеялом, он ощутил боль и холод, пронизывающий до костей. Его собственный кошмар только начинался, и цена, которую ему предстояло заплатить, будет в десятки раз выше, чем когда-либо.