Шаг за шагом

Сынмин подворачивает ногу на последнем году старшей школы. Это была глупая ошибка. Он споткнулся о камень во время пробежки и сильно ударился, падая. В семь утра в травмпункте полно людей, и Сынмин хочет поскорее покончить с этим, чтобы успеть на занятия вовремя. Ему накладывают фиксатор и рекомендуют пройти курс физиотерапии. Сынмин не бегает положенные три недели. Он клянется, что за эти ленивые, тяжёлые три недели цифра на весах только растёт, растёт и растёт. Он сокращает потребление пищи. Делает лёгкие упражнения на полу своей спальни, достаточно тихо, чтобы родители не услышали. Три недели спустя его лодыжка всё ещё болит, но он всё равно начинает бегать. Он считает, что боль оправдана. Это наказание ему за то, что стал ленивым и неряшливым; напоминание о том, что он должен собраться и работать усерднее. Его лодыжка так никогда полностью и не заживает. И его это не особо волнует. Ему страшно, страшно, потому что он знает себя, и он знает, что будет продолжать бегать, пока хрящи не истончатся, пока кости не сломаются, пока он не будет весить абсолютно ничего.

***

— Хён. Сынмин-хён. Сынмин. Голос Чонина заставляет Сынмина открыть глаза. И он тут же жалеет об этом. Мир вокруг становится жестким, колючим и неумолимым, словно пальцы впиваются в глазницы, давят внутрь, а ножи царапают кожу. Его мозг пылает адским пламенем, и он с трудом связывает это с ознобом, пробегающим по всему телу. Чонин что-то говорит, и Сынмину приходится приложить невероятные усилия, чтобы расслышать его. — Я собирался в универ и заметил, что твои кроссовки всё ещё стоят у двери. А потом Минхо написал мне, что ты не заходил в кофейню утром, и я подумал, что должен проверить, всё ли с тобой… в порядке? Ты в порядке? Сынмин чувствует себя в шаге от смерти. — Кажется, я заболел, — хрипит он, сам не понимая, отвечает ли он на вопрос Минхо вчерашним утром, или нет. Он не болел месяцами, может, годами, потому что всегда был осторожен. Болезнь нарушила бы его распорядок дня и жизни, поэтому самым простым решением было — просто не болеть. Однако, сегодня утром его организм, похоже пропустил это ежедневное напоминание. — Да, выглядишь неважно, — Чонин останавливается у кровати. — Ты что, бегал вчера вечером под ливнем? Сынмин действительно вчера отправился на пробежку под дождём, более того, он удвоил свой маршрут. Когда он вернулся в квартиру поздно ночью, он почти рухнул на пол в душе и потратил десять минут, чтобы доползти до кровати. Чонин воспринимает молчание Сынмина как ответ. — Ну насколько глупым ты можешь быть, хён? — Чонин вздыхает, поднося руку ко лбу Сынмина. На этот вопрос у Сынмина тоже нет ответа. Гораздо глупее, думает он, но его рот словно склеен, и он не может ничего сказать. — У тебя сильный жар, — Чонин убирает прохладную ладонь, и без его руки лоб Сынмина становится в десять раз горячее. — Серьезно, я думаю, нам нужно к врачу. Врач звучит неплохо, думает Сынмин. Хотя лоботомия звучала бы еще лучше. — Я попрошу кого-нибудь отвезти нас в приёмное отделение, хорошо? И там врач даст тебе что-нибудь от температуры и… всего остального. Сынмин не понимает, что значит «всего остального», но боится уточнять. До него доходит суть сказанного, и он хватает Чонина за рукав: — Только не Минхо. Я не хочу, чтобы Минхо вёз нас. — Ты что, ещё и бредишь? — Чонин хмурится, но в его голосе слышится лишь беспокойство. — Хён, наверное, единственный с машиной, кто сейчас не спит. Мне жаль, что вы поссорились или что там у вас происходит, но я позвоню ему, и ты меня не остановишь. Сынмин на секунду задумывается, а потом склоняется через край кровати и его выворачивает всем, что у него было, прямо на пол. — Ох, бля, ладно, я сейчас, схожу за полотенцем и водой, просто ляг, хён, не вставай, я сейчас вернусь… Сынмин не замечает, как Чонин уходит и возвращается. Он подносит стакан воды, чуть ли не силой заливая жидкость в пересохшее горло Сынмина, затем опускается на колени, чтобы вытереть то, что Сынмин оставил на полу. В основном это просто желчь, и Чонин замирает с полотенцем в руках. — Когда ты в последний раз ел? — его голос такой тихий. — Тут нет ничего… это просто … Чонин, кажется, и не ждет ответа, и это здорово, потому что Сынмин не может его дать. Когда он ел в последний раз? Его мозг слишком занят собственным разложением, чтобы отсчитывать часы назад. У него снова пересохло горло, и внезапно Чонин поднимает его с кровати и ставит на ноги. Он позволяет Чонину одеть себя, слишком уставший, чтобы возмущаться совершенно случайным выбором одежды. Однако он благодарен, что Чонин поднимает с пола толстовку Минхо и натягивает её на обмякшее тело Сынмина перед тем, как вывести его из квартиры. Поездка в лифте — две минуты чистого ада. Сынмин наваливается всем своим весом на Чонина и тратит последние силы на то, чтобы его снова не вырвало на пол и их обувь. Когда они выходят из здания, Минхо уже ждёт возле машины. На нём всё ещё рабочий фартук, и он тут же перехватывает ослабевшее тело Сынмина. — Хён такой сильный, — говорит Сынмин хриплым, разбитым голосом. Он обводит пальцем эмалевый значок с котиком на одежде Минхо раз, потом еще раз. — Мне кажется, он не в себе, — говорит Чонин. — Он совсем плох, хён. — Поэтому мы и едем в больницу, — Минхо, как обычно, спокойный и собранный, открывает дверцу машины. — Пристегни его и сядь рядом с ним на заднем сиденье, на случай если его снова вырвет. Сынмин не знает, сколько времени они едут или куда направляются. Машина становится для него переходным пространством, а его голова на коленях Чонина — маленьким утешением. Сынмин вне себя и не хочет возвращаться к реальности. Машина останавливается, и Сынмин скулит, когда его голову убирают с безопасного места на коленях Чонина. В сознании раздаётся голос Минхо, его губы практически касаются уха Сынмина. — Эй. Мы приехали, Минни. Хён поможет тебе дойти, хорошо? Так что сделай мне одолжение — не заблюй меня, детка, да? Сынмин хочет сказать что-то вроде «Ничего не обещаю», но Минхо уже подхватывает его под руки и практически несет сквозь моросящий дождь в здание. Сынмину больше нет дела до того, что он, возможно, поссорился с Минхо, что он, возможно, навсегда испортил их отношения этим ужасным, пожирающим его изнутри чудовищем. Минхо позаботится о нем, о его безопасности, убедится, что с ним все будет в порядке. Этой мысли достаточно, чтобы Сынмин мог расслабиться и закрыть глаза.

***

Ему снятся дом, мама с папой, кафель ванной комнаты и холодные зимние дни. Минхо мелькает то здесь, то там в этих сценах, как второстепенный персонаж в спектакле распадающегося на части Сынмина. Словно кто-то тянет и тянет за нить, держащую его швы вместе, и теперь его внутренности вываливаются на пол, и он больше не в силах их сдержать. Иногда его кошмары связаны с едой; иногда его хорошие сны тоже связаны с ней. Он ненавидит, что это настолько пропитало его сознание, что пожирает его даже во сне. Это несправедливо; это некрасиво. Он думает, что это проникло в его вены уже так глубоко и надолго, что вытравить это из себя просто невозможно. Но это не значит, что он не хочет попробовать.

***

Он просыпается в незнакомой постели и сразу же чувствует себя неуютно. Одеяло слишком грубое, подушка слишком мягкая, и его голова утопает в ней. Откуда-то доносится музыка, и Сынмин готов поклясться, что слышит трели и писк каждой машины в радиусе километра. Он ворочается, но ему не хватает сил, чтобы сесть или встать с постели. Его рука привязана к чему-то, ноги кажутся свинцовыми, а паника начинает капать, словно кислота, прожигая дыру в его сознании. — Ты в порядке, Сынмин. Мы в больнице, в квартале от кампуса. Ты был в отключке день. Тебе поставили капельницу из-за большой температуры. Ты в порядке. Повернуть голову для Сынмина — это огромное усилие, но он все же справляется. Минхо сидит рядом с кроватью, на нем свитер и спортивные штаны вместо привычного худи с капюшоном и джинсов. В одной руке он держит пластиковый стакан с кофе, и от запаха гари у Сынмина сводит желудок. — Я выкину это. Сейчас вернусь, Мин, ладно? И вот снова Минхо читает его мысли, но Сынмин не задумывается об этом слишком сильно. Он просто рад, что Минхо уносит этот мерзкий запах, оставляя после себя нейтральный — бежевые стены и характерный, душный, клинический запах сопровождающий все больницы. Минхо возвращается и снова садится, а Сынмин пытается откашляться. Минхо молча берёт стакан с водой и подносит соломинку к губам Сынмина. Он смотрит, как Сынмин жадно пьет воду, словно это первая жидкость, которую он пробует за дни. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Минхо, когда Сынмин наконец напивается. — Ужасно, — хрипит Сынмин, потому что его тело кажется разбитым многотонным грузовиком и сброшенным в эту кровать. — Ну, звучишь и правда ужасно. — Спасибо, хён. — Сынмин, я просто говорю правду, — Минхо отвечает, и это кажется маленьким уколом и в так уже несуществующую гордость Сынмина. — Мы можем, пожалуйста, не ссориться, пока я умираю? А то это будет не совсем честно, — Сынмин хмурится. — Извини, — Минхо обводит взглядом его фигуру, укрытую одеялом. — Ты прав. Прости. Сынмин теребит край одеяла, и взгляд Минхо опускается на его пальцы. — И ты меня. Прости, хён. Когда Минхо замолкает, Сынмин оглядывается по сторонам, осматривая больничную палату. Тут всего одна кровать, поэтому комнатка совершенно крохотная, с окном, креслом и телевизором. Сквозь узкое стекло в двери он видит, как врачи и медсестры суетятся в коридоре, и думает о том, сколько людей заслуживают эту палату больше него, сколько из них больнее и нуждаются в помощи сильнее. Эти мысли не приносят никакого удовольствия, поэтому Сынмин снова обращает своё внимание на Минхо. Фиолетовые тени под глазами Минхо кажутся темнее, чем когда-либо раньше. На нем другие очки, с толстыми линзами и массивной оправой. Его губы обветрены, совсем не такие, какими они были той ночью, когда Сынмин чувствовал их, мягкие и податливые, на своих губах. Мысли вновь уносят его к тому, не выставлен ли сейчас счет его родителям за его пребывание здесь. Он не хочет думать о звонке от мамы, который непременно ждёт его, когда он вернётся домой — когда бы это ни случилось. Минхо замечает, как его взгляд скользит к тумбочке, где лежит небрежно упакованный подарок. — Все заходили проверить, как ты, пока ты спал. Чанбин принёс это утром. Врачи хотят, чтобы ты соблюдал специальную диету, так что эти печенья пока под запретом. — Я и не собирался, — бормочет Сынмин, не в силах и не желая контролировать свои слова, слишком уставший, чтобы снова думать, что именно знает Минхо. — Я их сохраню, пока мы не вернемся домой, — вот и все, что тот говорит. Сынмин откидывается обратно на подушки. Он начинает мычать, что-то без мелодии, просто чтобы занять рот и сухое горло. Он погружается в свои мысли, не контролируя громкость, увлекаемый бурными потоками внутри головы, когда Минхо протягивает руку и осторожно касается его пальцев. Инстинкт отпрянуть силен, но потребность прикоснуться к Минхо еще сильнее. Он смотрит, как пальцы Минхо замирают, словно давая Сынмину время отдернуть руку, а потом переплетаются с его пальцами, будто это самое естественное положение в мире, что-то по умолчанию, что-то, что было всегда. Рука Минхо маленькая и теплая. Напевы Сынмина стихают, и он вместо этого сосредотачивается на линиях на ладони Минхо, мозолях на кончиках пальцев, шероховатых краях кутикул. Минхо позволяет ему прикасаться к себе столько, сколько он захочет, сколько ему нужно. Это похоже на предложение мира, и Сынмин пытается передать своё извинение через пальцы, словно оно может пролиться на кожу Минхо. Палата становится невыносимо шумной, слишком много звуков сливаются в один сплошной гул. Сынмин изо всех сил старается сосредоточиться на руке Минхо в своей, но становится все труднее из-за оглушающего визга аппаратов и грохота шагов, сотрясающих больницу и отдающихся эхом в его палате. Сынмин стучит по тыльной стороне руки Минхо. — Слишком много? — спрашивает Минхо, и Сынмин облегченно выдыхает, что тот сразу понимает. Он кивает. — Я посмотрю, могут ли врачи приглушить свет, или типа того. Или я опущу жалюзи на окне. Сиди смирно, ладно? Минхо уходит, а Сынмин начинает тереть шершавое больничное одеяло между пальцами. Когда Минхо возвращается, в палате становится немного темнее, и он опускает жалюзи на окнах, отсекая резкий свет. — Лучше? — Минхо снова садится на стул у кровати, и Сынмин снова кивает. — Хорошо. Минхо не включает телевизор, не делает ничего, только снова берет Сынмина за руку и листает ленту в телефоне второй рукой. Сынмин благодарен за то, что ему не нужно ничего говорить, ему достаточно просто держать руку Минхо и тереть одеяло, тереть одеяло. Он снова ненадолго засыпает, убаюканный тихим монотонным шумом аппаратов рядом с кроватью. Когда он просыпается, на этот раз в кресле сидит Чонин. Он сидит, закинув ноги в изножье кровати Сынмина, в наушниках и смотрит видео на своём телефоне. Сынмин высовывает ступню из-под одеяла. — Эй! Ты проснулся, — Чонин улыбается, вынимая наушники. — Как себя чувствуешь? — Не знаю, — отвечает Сынмин. Он быстро оглядывает палату и чувствует, как немного сникает, увидев, что они тут только вдвоем. — Кажется, лучше? Чонин хмыкает и расплывается в понимающей улыбке. — Минхо пошёл за перекусом, вернётся с минуты на минуту. — О, — Сынмин ёрзает в кровати. — Ты долго тут сидишь? — Я только пришел. Минхо здесь с тех пор, как… — Чонин проверяет телефон. — С тех пор, как тебя сюда привезли, я думаю. Он ушел только тогда, когда медсестры накричали на него, чтобы он ночевал в своей кровати, а не в этом кресле. Стыд и смущение обжигают Сынмину горло. Он не заслуживает доброты и внимания Минхо после того, что наговорил ему. Мысль о том, что Минхо сидел здесь один, наблюдая за бесполезно спящим Сынмином, в кровати, которую он не заслуживает, вызывает у него мерзкое чувство. — Прости, что наблевал на пол, — он говорит. — И что тебе пришлось убирать. — Считай это расплатой за тот раз, когда я промахнулся мимо унитаза после вечеринки Чанбин-хёна. Ничего страшного. Я счастлив помочь. — Чонин замолкает. — Ну, «счастлив» — не то слово, но ты понимаешь, что я имею в виду. Наверное, я просто хочу сказать, что сделаю для тебя всё, что угодно. — О, — нижняя губа Сынмина дрожит, и он не знает, почему. — О. Чонин придвигается ближе в кресле, и Сынмин рефлекторно откидывается глубже в подушки. — Слушай, хён. Медсестра сказала … ну, они много чего сказали, но главное, что у тебя недостаток веса. Серьезный недостаток. И я не хочу заставлять тебя рассказывать то, что ты не хочешь, но мне бы хотелось, чтобы ты хоть немного поделился. Настолько, насколько тебе комфортно. Сынмину хочется нырнуть под одеяло и спрятаться от всего мира до конца своих дней. — Ты говорил мне раньше, что у тебя сложные отношения с едой, и я понимаю, так работает твой мозг, но, хён, кажется…как будто это что-то большее. Дверь в его палату открывается в тот момент, когда челюсть Сынмина отвисает, и он произносит слова, которые читал тысячу раз в блогах, статьях и исследованиях: — Люди с нейроотличиями чаще страдают расстройствами пищевого поведения, включая анорексию и булимию. Минхо стоит в дверях с пакетом чипсов в руках, на его лице нечитаемое выражение, всегда такое осторожное и бесстрастное, Сынмин не понимает. Ему требуется время, чтобы разобраться в этом: нахмуренные брови, опущенные уголки красивых губ. Его глаза… Минхо часто моргает, и Сынмин никогда не видел его таким, таким… — Я могу прислать тебе несколько статей почитать, если хочешь, — продолжает Сынмин, потому что нарастающий дискомфорт в палате начинает жечь его кожу, и никто не останавливает его от бесконечного потока слов. — И есть книга, которую моя мама купила, когда я был ещё в школе, когда она пыталась вытащить меня из команды по легкой атлетике. Не потому, что она была злой или что-то такое, просто, думаю, она волновалась. Но в конце концов всё обошлось. Я остался в команде, продолжал бегать, и, да. В общем… Никто не произносит ни слова, и Сынмин начинает путаться в словах. Он напряженно размышляет о том, где находится сейчас и что произошло. Почему он здесь. Сынмин в больнице. Больницы предназначены для больных людей. Следовательно, логический вывод: Сынмин болен. Он знает это, но не знает, что с этим делать. Сынмин смотрит на Минхо. Теперь на его лице выражение, будто его сердце разрывается, и это, по крайней мере, то, что Сынмин может определить. — Ты спрашивал, болен ли я, хён, — его голос едва ли слышен. — Думаю, эта книга сказала бы, что да. Чонин тихо всхлипывает. Минхо осторожно садится на край кровати Сынмина и кладет руку на его ногу через одеяло. — А что скажешь ты? — Я устал. Я правда чертовски устал. — Напряжение, о котором Сынмин даже не подозревал, начинает медленно скатываться с его плеч. Он вздрагивает и отчаянно ищет что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы ухватиться, и Минхо снова протягивает руку, предлагая заземлить Сынмина в этом надвигающемся шторме. Сынмин сжимает слишком сильно, он знает это, но Минхо не жалуется. Он просто сжимает в ответ. — Мне трудно есть по всем тем причинам, о которых они говорят. Всё: текстура, вкус, запах, острота; я постоянно думаю об этом, я не могу перестать думать, и это делает еду такой трудной, понимаете? — Сынмин качает головой. Качает головой. — Поэтому я не знаю, мне кажется, в моей голове слишком много всего. Я всё время чувствую себя плохо из-за собственного тела, из-за себя, поэтому я бегаю и не ем, и я думаю, что если всё контролировать, каждую часть себя, то мой мозг наконец-то затихнет. Он все еще дрожит, одурманенный усталостью такой глубокой и внутренней, что она практически ставит его на колени, придавливая к земле. — Потому что это всё, что я хочу. Тишину. Сынмин не хочет касаться воцарившегося затишья в комнате. Затем голос Чонина разрывает гул машин и ламп: — Прости, хён. — За что? Это не твоя вина, — Сынмин хмурится. — И не твоя тоже, — говорит Чонин. Сынмин откидывается назад на подушки. Единственная связь с миром — это рука Минхо в его руке. Он смотрит на Минхо, сидящего напротив него у кровати. Его голова опущена, он серьезен, словно молится, и Сынмин задаётся вопросом, какому богу ему нужно молиться, чтобы исправить то, что сломалось у него внутри. — Я пойду, подышу немного…– Чонин поднимается, и его ноги слегка дрожат. — Прости, хён, просто я не хочу, как бы, плакать перед тобой прямо сейчас. Чонин, пошатываясь, выходит за дверь, оставляя Минхо и Сынмина наедине. — Тебе стоит пойти проверить его, — Сынмин снова сжимает руку Минхо, как только дверь в палату закрывается. — Я дам ему минуту, — Минхо говорит тихим, отрезвляющим голосом. — Ты тоже будешь плакать? — спрашивает Сынмин, слишком усталый и напряженный, чтобы остановить поток мыслей, который так и льется из его рта. Минхо хмыкает: — Не сейчас. — О, — Сынмин принимает это и размышляет. Он думает о том, как Минхо будет плакать один в своей комнате сегодня ночью, или в любую другую ночь, и от этой картины у него сводит живот. Минхо кивает в сторону кровати: — Я могу посидеть с тобой? Сынмин пожимает плечами и пододвигается, чтобы освободить место на маленькой кровати. Минхо карабкается и устраивается рядом, прижимая их плечи друг к другу. Он все еще держит руку Сынмина. — Я здесь, — говорит Минхо. — Я с тобой. Только когда он чувствует влагу на груди и на их соединенных руках, Сынмин осознает, что плачет. Раздражение накапливается внутри него и заставляет слезы литься быстрее по щекам. Дрожь страха бьется о стенки мозга Сынмина. Он чувствует прохладное прикосновение наушников к ушам, окутывающих его мозг тишиной, которая всё равно продолжает гудеть. Минхо прижимает их сцепленные руки к груди, одними губами говорит «Вот так». Сынмин теряется в том, как ритмично поднимается и опускается грудь Минхо. Он прячет лицо в шее Минхо и закрывает глаза, отчаянно пытаясь сосредоточиться на одном ощущении: тело Минхо рядом с его. Он не засыпает, но и не совсем бодрствует. Когда он снова открывает глаза, в палате заметно темнее, Минхо всё ещё сидит рядом с ним, а Чонин, уже вернувшись, свернулся в кресле, с телефоном на минимальной яркости в руках. Его глаза опухшие, и боль в теле Сынмина усиливается. Он снимает наушники и моргает, оглядывая палату. Его рука теперь липкая, где Минхо все еще держит ее, и он пытается быть осторожным, вытаскивая свою ладонь из хватки Минхо. Чонин поднимает голову, наблюдая за движениями Сынмина. Он дарит Сынмину вялую улыбку: — Эй. Люблю тебя, хён. Сынмин умудряется улыбнуться в ответ: — И я тебя, Йенни. Чонин гладит Сынмина по колену через одеяло. Минхо ворочается рядом с ним, и Сынмин подозревает, что тот тоже слегка задремал. Сынмин вздрагивает, когда Минхо протягивает руку, чтобы убрать волосы с его лба, и замирает с поднятой рукой. — Хочешь, чтобы я ушёл с кровати, Мин? — спрашивает он. Сынмин кивает, немного стыдясь, но Минхо просто выползает из постели и поправляет одеяло Сынмина, укрывая его снова. — Я хочу домой, — Сынмин говорит в пустоту, потому что это всё, что он может сказать, и он чувствует себя ребёнком, закатывающим истерику. — Здесь слишком много всего. Он верит, что Минхо и Чонин понимают, что он имеет в виду, и они правда понимают. Минхо кивает. — Я знаю, малыш. Нам нужно просто послушать, что скажет врач, когда вернётся, и тогда мы решим, когда сможем забрать тебя домой. — Я боюсь того, что они скажут, когда…– Сынмин тяжело сглатывает. Снова и снова, как будто что-то застряло у него в горле, и он не может вытащить это. — Когда я расскажу им правду. — Я буду рядом всё время, — говорит Минхо, и Чонин хмыкает, соглашаясь. — Если ты хочешь, чтобы я был. Тебе не обязательно делать это в одиночку, Сынмин. — Я хочу тебя, хён, — говорит Сынмин. — Я хочу.

***

Сынмин остается в больнице еще на один день, и он думает, что это в основном потому, что Минхо запугал врачей, чтобы они оставили его отдыхать ещё на ночь. Чанбин приходит, чтобы помочь ему выписаться и забрать вещи, которые притащил Чонин. Он закидывает сумку Сынмина на плечо, пока они спускаются ко входу, куда Минхо уже подогнал машину. — Я правда рад, что тебе лучше, — Чанбин по-дружески толкает его в плечо. Сынмин не то чтобы чувствует себя лучше; его тело всё ещё болит, а чтобы просто стоять, ему требуется слишком много усилий, не говоря уже о том, чтобы ходить, и он страшится неизбежного разговора с Минхо, который ждёт его, когда они вернутся домой. — Спасибо за печенье, хён, — Сынмин медленно передвигается, но Чанбин просто спокойно идёт рядом, когда они направляются к лифтам. — Это мой любимый бренд. Я проверил состав для тебя. Должно быть всё в порядке, — говорит Чанбин, и Сынмин задаётся вопросом, как много ему рассказали остальные, и как много он уже знал до этого. — Конечно, — бормочет Сынмин. Он сосредотачивается на том, чтобы переставлять ноги. В лифте Чанбин снова его подталкивает плечом: — Так, ты и Минхо, да? Наконец-то? Сынмин тут же краснеет. — Откуда ты узнал? — Я тебя умоляю, — Чанбин фыркает. — Этот парень буквально не отходил от тебя последние три дня. Это написано у него на лице. Довольно мерзко, если честно. Но поздравляю, похоже, твой флирт не был напрасным. Сынмин прислоняется к стене и опускает голову. — Я думаю, что я всё испортил, хён. Я думаю, что между нами всё кончилось, даже не начавшись по-настоящему. Они спускаются вниз, и Минхо стоит рядом с машиной, припаркованной у тротуара. — Посмотри на него, Сынмин. Думаю, с вами всё будет в порядке, — говорит Чанбин, и Сынмин смотрит. Минхо нервно теребит подол своей куртки, на шее намотан шарф, кепка надвинута на глаза, но он тут же оживляется, когда видит Сынмина и Чанбина, идущих к нему. Минхо громко цокает языком, когда они приближаются. — Ты даже не помог ему дойти, Чанбин? Зачем тебе нужны все эти мышцы, если ты ими даже не пользуешься? — Он сказал, что с ним всё в порядке! — Чанбин защищается. Сынмин кивает: — Я хотел пройтись, хён, всё хорошо. Минхо все равно бормочет себе под нос, когда закидывает сумку Сынмина в багажник, и все садятся в машину. Радио играет, когда Минхо заводит мотор, и он без слов выключает звук. Чанбин садится на заднее сиденье рядом с Сынмином, держа его за руку, и Сынмин откидывает голову на подголовник, его взгляд становится рассеянным. Чанбин и Минхо разговаривают между собой, но Сынмин не пытается слушать. Он просто смотрит, как мир снаружи мелькает, мешанина из цветов и звуков, и мечтает о том, чтобы вернуться в свою кровать, окруженный одеялами, подушками и своими игрушками, и Минхо. Минхо, прежде всего. Когда им удается довести Сынмина до квартиры, Чанбин усаживается на диван, включает телевизор, приглушает звук и включает субтитры. Минхо ведет Сынмина в его комнату, и Сынмин с облегчением видит, что следы его ужасного утра исчезли с кровати и с пола. — Я постирал простыни, но дай знать, если нужно постирать снова. Я использовал стиральный порошок Чонина, пока не вспомнил про твой без запаха, — Минхо разглаживает одеяла одной рукой, глаза прищурены, как будто кровать каким-то образом его обманула в процессе стирки. Сынмин переминается с ноги на ногу. — Думаю, мне нужно принять душ. — Конечно, — Минхо направляется к двери. — Больницы — отвратительная штука. Наверное, мне стоит принять душ после тебя. Пока ты будешь там, я могу разогреть что-нибудь для тебя, я попросил Чонина купить продукты по списку, который нам дал врач… — Хочешь принять душ со мной? — выпаливает Сынмин. Брови Минхо поднимаются, и он замирает на месте: — Ты хочешь, чтобы я принял душ с тобой? — Именно это я и спросил, не так ли? — на губах Сынмина расцветает ухмылка. — Три дня в больнице, а ты всё такой же нахальный, — Минхо снимает куртку и шарф, вешает их на крючок за дверью Сынмина. У Сынмина перехватывает дыхание при виде идеальной бледной шеи Минхо. — Я не хочу ничего делать, — спешит уточнить Сынмин. — Я не хочу ничего, кроме как принять душ. Я просто хочу быть… рядом с тобой. Кончики ушей Минхо тут же вспыхивают красным. Сынмин чувствует по теплоте, исходящей от его лица, что его собственные щеки тоже покраснели. — Конечно. Конечно, Мин, мы можем так сделать. Можем принять душ. — Минхо толкает дверь. — Иди вперед. Я принесу полотенца. Сынмин считает, что раздевать друг друга вот так, чтобы принять душ, обнажиться в присутствии друг друга, возможно, так же интимно, как заняться сексом. Минхо бережно помогает Сынмину снять одежду, замедляясь, когда Сынмин шипит от болей, еще оставшихся в теле, и еще медленнее, когда Сынмин чувствует себя немного взволнованным, немного слишком напряженным. Сынмин восхищен каждым предметом одежды, что он снимает с Минхо. Он не спешит, осматривает его сверху вниз, каждый миллиметр его кожи — это то, что должно оставаться в памяти Сынмина как самое дорогое воспоминание. Минхо улыбается, на его щеках появляются ямочки, он включает душ и подставляет ладонь под воду, проверяя температуру. Они не говорят, пока Минхо позволяет Сынмину взять на себя заботу о нем, намереваясь намыливать и тереть тело Минхо с такой же тщательностью, с какой он выполняет каждую задачу. Сынмин знает, что это особенный момент, и хочет сделать все правильно. Он проводит Минхо через каждый шаг своей душевой рутины, щипает его в бок, когда Минхо жалуется, что ему приходится ждать три минуты, чтобы кондиционер подействовал, и только когда он убеждается, что с Минхо покончено, он переходит к себе. Он проходит через те же шаги, и Минхо не останавливает его, не пытается вмешиваться. Он просто протягивает руки, чтобы помассировать плечи Сынмина, берет бутылочки и ставит их обратно, когда Сынмин заканчивает с ними. Когда они заканчивают, Минхо забирает полотенце у Сынмина и проводит им по своим мокрым волосам. — Мило, — Минхо хихикает, когда волосы Сынмина торчат в разные стороны. — Заткнись, — Сынмин огрызается, выхватывает полотенце и трёт волосы Минхо. Они смеются, когда Минхо подходит и набрасывает полотенце на шею Сынмина. Все мысли Сынмина сосредоточены на воде, все еще капающей с волос Минхо, на каплях, оседающих на его щеках и верхней губе. — Эй, — тихо говорит Минхо, его взгляд уже опускается к губам Сынмина. — Я могу поцеловать тебя? Сынмин сдерживает улыбку. — Ты хочешь меня поцеловать? Минхо фыркает, его дыхание касается губ Сынмина: — Я же спросил, не так ли? Сынмин не уверен, как долго они стоят там, прижавшись друг к другу и лениво двигая губами в унисон, но, видимо дольше, чем он предполагает, потому что их прерывает стук в дверь и голос Чанбина: — Слушайте, я не хочу знать, что там происходит, но мне нужно отлить, так что предупреждаю вас, чтобы вы оделись, или кончили, или что там вам ещё нужно сделать, но я захожу! Когда они наконец выходят из ванной, Чанбин, что-то бормоча себе под нос, проталкивается мимо них, и они возвращаются в комнату Сынмина. — Это я тоже постирал для тебя, — говорит Минхо, когда они одеваются, и протягивает свою толстовку, не глядя на Сынмина. — Хён, — Сынмин берёт толстовку, благоговейно сжимая её. — Хён, я нравлюсь тебе. — К сожалению, — Минхо откидывает одеяло и забирается в кровать Сынмина. — И да. А теперь иди сюда. Врачи сказали отдыхать, так что ты будешь отдыхать. Сынмин подчиняется, и теплое чувство, которое поднималось в его груди от слов Минхо, сразу же опускается, как свинцовый груз, когда он вспоминает, что случилось в последний раз, когда они были вместе в постели. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Минхо, обнимая Сынмина за плечи. — Мне жаль, хён. — Сынмин прячет лицо на груди Минхо. — Прости. — Я имел в виду физически, но то, как ты себя чувствуешь морально, тоже важно. — Сердцебиение Минхо звучит ровным ритмом рядом с ухом Сынмина. Он мычит в такт. — Мне тоже жаль, Сынмин. — Но это моя вина, — говорит Сынмин. — Ты просто пытался помочь, а я испугался, потому что всегда пугаюсь, и я был жестоким, а ты этого совсем не заслуживал. Минхо обнимает его чуть крепче. — Может быть, я действовал не совсем правильно. Мне не следовало давить. Не тогда, когда ты был явно расстроен и уязвим. Сынмин не хочет спорить с Минхо, кто больше виноват, особенно когда у него все еще есть подозрение, что это он сам. Он просто хочет, просто очень-очень хочет... — Хён? — он приподнимается на локте, чтобы получше разглядеть лицо Минхо. Его выражение расслабленное, глаза медленно моргают, так мило. — Да, детка? — Я больше не хочу болеть. Минхо мягко выдыхает: — Я знаю, малыш. — Я больше не хочу быть больным, — повторяет Сынмин. — И я не хочу быть обузой. Иногда мне кажется, что ты слишком много для меня делаешь, хён, и я не понимаю этого, не понимаю, почему ты или кто-то ещё что-то делает для меня, потому что я сложный, я странный, и… — Сынмин, — Минхо приподнимает его подбородок двумя пальцами. — Ты не сложный. Ты не странный. Ты не обуза. Я никогда так не думал, и никогда не буду. Я делаю для тебя вещи, потому что ты мой друг, и ты мне нравишься, и ты заслуживаешь комфорта не меньше, чем кто-либо другой. — Ты мне тоже нравишься, — Сынмин бормочет, отводя взгляд. Минхо фыркает, но в его голосе звучит нежность: — Сынмин. Это единственное, что ты услышал из того, что я только что сказал? Остальная часть тоже важна, не меньше, чем то, что ты мне нравишься. — Нет, остальное я тоже понял. — Сынмин снова кладет голову на грудь Минхо. — Просто хотел сказать это вслух. — Что ж, — Минхо чуть сдвигается, чтобы Сынмину было удобнее. — Спасибо. Что сказал это. Потому что, знаешь… Мне трудно говорить такие вещи. Я едва мог связно мыслить, когда мы только начали общаться. Сынмин принимает эту маленькую жемчужину уязвимости, которую Минхо ему дарит, и нежно держит ее в ладони. — Я никогда тебя не ненавидел, Сынмин. Просто не знал, как заговорить с тобой, — голос Минхо опускается до шепота. — Мне тоже иногда трудно говорить, — Сынмин шепчет ему. — Но за эти годы я понял, что иногда в этом нет необходимости, если кому-то не всё равно, чтобы слушать. — Ах. — Минхо замолкает на минуту, прежде чем заговорить снова. — Мне не всё равно, Сынмин. — Я знаю, хён. Мне тоже. Минхо что-то мурлычет в ответ. Он гладит Сынмина по волосам, постоянно повторяя один и тот же жест — вверх-вниз, и Сынмин думает, что они могут уснуть вот так, и он не против. Но он все же открывает рот, потому что должен сказать Минхо, должен признаться: — Я правда не знаю, как перестать болеть. Я не знаю, что делать. — Я тоже не знаю, малыш. Мы просто выясним это вместе, да. — Вместе, — повторяет Сынмин. Он дрожит. — Звучит не так уж плохо. Он чувствует, как погружается в уют объятий Минхо. Он устал, его мысли расплываются, но этого мгновения покоя достаточно, чтобы убаюкать его в глубокий, спокойный сон.

***

— Ким Сынмин. Я не вижу твоего дождевика. Сынмин подходит к прилавку и встряхивает волосами, лишь бы увидеть, как губы Минхо недовольно поджимаются. Ещё один дождливый день, но в кафе тепло, и освещение не слишком яркое, и Минхо надел один из свитеров Сынмина под свой фартук. По мнению Сынмина, это доброе утро. — Повесил у двери, — Сынмин указывает большим пальцем через плечо. — Не хотел капать водой на пол и чтобы на меня кричали, когда ты будешь его мыть. Минхо фыркает: — Я бы никогда не стал на тебя кричать. Я бы просто заставил тебя всё вытереть. Ранним утром была лишь легкая морось, но прежде чем уйти на работу, Минхо демонстративно повесил дождевик на дверь Сынмина. Затем поцеловал его в лоб и отправился на свою утреннюю смену в кафе. Так что Сынмин надел дождевик во время своей пробежки, которую он сознательно сократил на три километра. Сынмину пришлось устроить небольшой внутренний скандал, но в итоге он договорился с собой, добравшись до кафе раньше и уже мысленно выбрав сегодняшний завтрак. Сынмину понравилась идея с уже заготовленным меню, которое Минхо помог ему составить, вместо той «русской рулетки», которой Минхо кормил его каждое утро до этого. — Можно мне сегодня тост, хён? С, эээ, хрустящим арахисовым маслом, если оно у вас есть? — Конечно, Мин. Иди садись за свой столик и постарайся не навернуться на той грязи, что ты оставил на полу. Сынмин хихикает и осторожно обходит заметные грязные отпечатки от своих кроссовок. Через несколько минут, как и каждый день за последние пару месяцев, Минхо подходит с двумя одинаковыми тарелками и берет перерыв, сидя с Сынмином за тем же столом и наслаждаясь тем же видом раннего утра за окном. Сынмин рассматривает тост, прежде чем взять его в руки. Минхо знает, какой именно степени прожарки Сынмину нравится хлеб и какой толщины должно быть намазано арахисовое масло. Его новый терапевт всегда хвалит Минхо за поддержку, особенно в вопросах питания Сынмина. Когда Сынмин немного прижимает пальцы к тосту, чтобы проверить, как хлеб поддается давлению, он соглашается. Он постоянно говорит Минхо об этом, считая, что сколько бы раз он ни говорил «спасибо», этого все равно будет недостаточно. В ответ Минхо называет его неудачником, при этом его щёки заливаются румянцем, после чего быстро целует его, заставляя щёки Сынмина тоже покраснеть. — Сегодня вечером не должно быть дождя, хён, — говорит Сынмин, пережевывая тост. Минхо корчит лицо, которое превращается в гримасу, когда Сынмин жует громче, раздражающе причмокивая губами от липкого арахисового масла. — Это будет идеальный вечер, чтобы начать тренировки. — Я уже жалею об этом, — Минхо хватает салфетку со стола и протягивает Сынмину. — Сегодня точно будет дождь, и будет холодно и сыро, а твой идиотский налобный фонарь не подходит мне, так что будет темно. Я споткнусь, упаду, и это будет твоя вина. Это ужасно — так поступать со своим парнем. — Ну, мой парень хотел начать тренироваться, а тренировка — это пробежки в не самых идеальных условиях. Ты же не хочешь быть последним, верно? — Сынмин дразнит. Он смотрит, как Минхо уныло откусывает от своего тоста. — Я выиграю эту 10-километровку, и сделаю это на зло. Вот увидишь. Забег через два месяца, прямо перед началом весны, и Минхо выглядывал из-за спины Сынмина, пока они просматривали бланки регистрации. — Бьюсь об заклад, что это не так уж и сложно, — Минхо ухмыляется. — Сколько там бежать, всего час? Я бы мог это сделать даже во сне. Сынмин поднимает на него взгляд, на лице расплывается хитрая улыбка. — Хорошо, хён. Спорим. Он ожидает, что Минхо выдохнется где-то на полпути, но его вполне устраивает перспектива пройти остаток дистанции пешком, лишь бы Минхо шагал рядом. Сынмин хватает Минхо за запястье и тянет ближе к себе, смеясь: — Давай, хён. Побежали со мной. Это будет весело. Минхо закатывает глаза: — Чего не сделаешь ради любви. Сынмин собирается уходить из кофейни, но прежде предлагает вымыть пол, на что Минхо со шваброй выгоняет его за дверь. Минхо жарко целует его прямо возле входа, шепчет на ухо «Увидимся позже, малыш», заставляя Сынмина задержать дыхание от восторга. Улыбка всё ещё не сходит с лица Сынмина, когда он идет обратно домой. В его распорядке больше нет специального, определенного времени для Минхо. Вместо этого Минхо просто присутствует в днях и ночах Сынмина, будучи постоянным спутником, который плавно вписывается в его жизнь и окружает его комфортом. Итак Сынмин бегает, ест, спит, просыпается, влюбляется всё больше, ходит на занятия, ест. С каждым днём шум в его голове всё притупляется и притупляется, пока в конце концов он слышит лишь жужжание сладкой, нежной тишины.