Шаг за шагом

На следующее утро Минхо с грохотом ставит на стойку смузи вместо обычного латте Сынмина. — Что это за фигня? — Сынмин недоуменно рассматривает напиток. Он цвета грязи, с плавающими в жидкости семенами чиа, похожими на склизкие кусочки желе. — Я приготовил это для тебя. Прояви немного уважения, — Минхо возвращается к стаканам у кассы, а Сынмин стоит в полнейшем замешательстве. — Где мой кофе? — он спрашивает, отказываясь притрагиваться к этой странной жиже. — Кончились зёрна, — Минхо пожимает плечами. Его коллега-бариста подходит к стойке и называет имя человека, который заказал мокко. Минхо делает вид, что не замечает поднятых бровей Сынмина. — У меня сейчас перерыв. Иди, садись. Я скоро подойду. Сынмин не помнит, чтобы звал Минхо присоединиться к нему, но решает, что тут не на что жаловаться. Он садится за свой столик у окна, ставит перед собой стакан и наблюдает, как через несколько минут Минхо медленно ковыляет к нему, с натянутым на голову капюшоном, в заляпанных очках и с бесстрастным выражением лица. Он садится напротив Сынмина, ставит перед собой такой же смузи. Ничего подобного не происходило раньше, и Сынмин ощущает себя абсолютно потерянным. — Сколько тут калорий? — Сынмин спрашивает, прежде чем успевает остановиться. Он взбалтывает жижку в стакане, наблюдая, как жидкость закручивается в воронку, снова и снова. Минхо бросает на него странный взгляд. — Бля, откуда я знаю? Это смузи. Сынмин нервно прикусывает губу. Он балансирует на тонкой грани, и его ноги словно наливаются свинцом. Он делает глоток, и напиток оказывается кислым. Сынмин осторожно отодвигает стакан пальцем так далеко, насколько возможно. — Ты самый привередливый в еде человек, которого я знаю, — говорит Минхо, но это больше похоже на вопрос, чем на упрёк. — Мою маму это тоже всегда бесило, — бормочет Сынмин, хотя на самом деле это не совсем правда. Его мама никогда не говорила ничего подобного вслух; но Сынмин просто знал это с детства, знал по тому, как она тревожно прикусывала губу, когда он отделял рисинки вилкой, знал по стопке книг по детскому питанию на её прикроватной тумбочке, по тому, как однажды исчезли весы из его ванной и больше никогда там не появлялись. Минхо внимательно смотрит на него. — Я не бешусь. Просто… Ты хочешь другой напиток? И не говори, что хочешь кофе. Сынмин не знает, что ответить, поэтому бормочет заученное: — Со мной все в порядке, хён. Не переживай обо мне. Минхо молча потягивает свой смузи. Сынмина завораживает, как кадык Минхо поднимается и опускается, и это движение кажется ему удивительно красивым. — Когда там твой забег? — Минхо спрашивает, отрывая Сынмина от изучения его сонного профиля, и Сынмин хмурится. — В следующем месяце. А что? Хочешь тоже? — Боже упаси, — Минхо закатывает глаза. — Не могу представить ничего скучнее бега. Просто интересно, когда ты уже сможешь вернуться к нормальной еде. Холодок пробегает по спине. Сынмина охватывает тошнота, как будто он в машине, сорвавшейся в занос на ледяной трассе. Нормально. Откуда Минхо знать, что такое «нормально»? Для Сынмина это был и остается единственный способ жить. Он знает, что не должен говорить этого вслух. Он должен соврать. — Нормально, — Сынмин повторяет, и его голос срывается. — Да… да, просто сейчас я должен следить за питанием, и всё такое. Ты же знаешь, как это. — Начинаю догадываться, — Минхо бормочет, и в животе у Сынмина скручивается пустота. — Ладно, тогда давай я куплю тебе что-нибудь другое. — И это не звучит как предложение, от которого Сынмин может отказаться. Сынмин поднимается и идет за ним к стойке. Бесится, пока Минхо заказывает ему три разных смузи и садится, чтобы смотреть, как Сынмин пробует каждый из них. Наблюдая, как Сынмин пробует по глотку каждого смузи и отчаянно старается скрыть отвращение, Минхо говорит: — Сегодня после обеда я планирую заскочить в библиотеку позаниматься. Я забронировал кабинку. В голове Сынмина эхом звучит «что за хрень…», и это не из-за странной смеси фруктов, оставляющей привкус земли на языке. Минхо не дает времени осмыслить сказанное, прежде чем продолжает. — Ты же говорил, что у тебя экзамен скоро? У меня может найтись лишнее место, если ты будешь сидеть тихо и не отвлекать меня. — Хён… — Сынмин правда старается, но голос застревает где-то на полпути горла. Минхо проверяет телефон: — Мой перерыв закончился. Увидимся в два. Напиши мне, когда придешь. И скажи, какие закуски ты хочешь, чтобы я захватил. Минхо встает, потягивается, поправляет капюшон и уходит. Сынмин смотрит на три стакана перед собой и чувствует себя абсолютно потерянным.

***

Правда в том, что никаких соревнований не существует. Сынмин просто намерен так жить до конца своих дней. Всё в порядке, с ним всё нормально, и сколько бы раз кто-то ни смотрел на него, будто он балансирует на краю пропасти, никто не сможет остановить его от того, чтобы быть «в порядке». Это нормально, это правильно, Сынмин знает, что делает. Это рутина, которую он не может и не хочет нарушить. В этом цикле есть некий уют, и Сынмин с удовольствием будет бегать по кругу до самой смерти.

***

— Вы оба такие странные, просто ужас. Они с Чанбином возвращаются за обычный столик Сынмина, а Минхо возвращается к стойке, после того как за последние пять минут перенёс несколько тарелок с едой туда и обратно. Сынмин приветствовал Минхо при входе: «Привет, хён, если бы ты был кофе, ты был бы эспрессо, потому что ты такой…» — но Минхо просто молча ушел, не дослушав его. Чанбин всё ещё морщился от кринжа Сынмина, когда другому бариста пришлось принять их заказы. Сынмин показательно обиделся, пока не заметил, как Минхо выскользнул из подсобки с полными руками еды и направился к ним. Чанбин наблюдал за происходящим, его глаза становились всё шире, пока Минхо приносил всё больше тарелок. Наконец он повернулся к Сынмину с удивленным взглядом и своим неизменным восклицанием о том, какие странные у них с Минхо отношения. — Ты повторяешься, — Сынмин осматривает одно из пирожных, нюхает его и сразу же ощущает приторный запах марципана. Он кладет его обратно и пододвигает другую тарелку, повторяя процесс. — Но сейчас это вышло на новый уровень, — настаивает Чанбин. Он берёт забракованное Сынмином пирожное и отправляет его целиком в рот. — Хён смотрит на тебя так, будто… — Будто ненавидит меня, я знаю, — Сынмин морщит нос, глядя на следующее пирожное. Крошки сыплются ему на колени. Слишком грязно. — Да не так он на тебя смотрит! — Чанбин качает головой. — Он смотрит так, словно хочет сожрать тебя. И нет, не буквально сожрать, если ты понимаешь о чём я, — он поспешно добавляет, увидев выражение лица Сынмина. — Похоже на какое-то причудливое ухаживание. Омерзительно романтические прелюдии, которые возможны только между вами. Чанбин указывает на тарелки, разложенные на столе, на дополнительные влажные салфетки, которые Минхо оставил специально для Сынмина, и стакан воды, если вдруг во рту будет ощущаться странный привкус. — Я никогда не видел, чтобы Минхо был так озабочен кем-то. — Я не нравлюсь хёну, — бормочет Сынмин, хотя чувствует, что чем чаще он это повторяет, тем меньше сам в это верит. — И ещё меньше он хочет…. типа… трахнуть меня. — Мин, каждый раз, когда он подходит, он как минимум пять секунд пялится на твои длинющие ноги, прежде чем что-то сказать. — Сынмин опускает взгляд на свои шорты для бега, задравшиеся так высоко, что открывают куда больше обнаженных бёдер, чем он думал. Румянец пробивается по шее и оседает на щеках. — И не думай, что я не вижу, как ты пялишься на его задницу. Вы оба такие очевидные, что это даже больно. Сынмин пожимает плечами. Ну, возможно, он действительно это делал, но сегодня Минхо выглядит особенно милым. Его спортивные штаны сползли низко на бедра, и Сынмин успел заметить полоску его нижнего белья — теперь это то, о чем он будет думать следующие 24-48 часов. — Я не нравлюсь хёну, — Сынмин снова повторяет, словно успокаивает сам себя. — Тебе не кажется, что я немного… слишком для него? Для того, чтобы понравиться ему в ответ. Он вспоминает, как Минхо увидел его срыв в темном углу кладовки. Как проводил его домой после того, как купил ему лапшу, которую Сынмин так и не доел. Как Минхо приносит ему воду, влажные салфетки и достаточно еды, чтобы накормить дюжину человек, прекрасно зная, что Сынмин попробует от силы половину. — Мин. Эй, Мин, — Чанбин протягивает руку и накрывает ладонь Сынмина своей. Тот и не заметил, что до крови расковырял заусенец. — Минхо не считает тебя «слишком». И я, кстати, тоже. И, знаешь, если ты пригласишь его на свидание, он согласится. — Пригласить на свидание — это как раз и есть самое сложное, — отвечает Сынмин. Флиртовать легко, но всё, что идёт дальше, — неведомая территория. Он не доверяет себе настолько, чтобы решиться на что-то большее с Минхо и не испортить всё. — Я верю в тебя, приятель, — Чанбин сжимает его ладонь. — Просто постарайся не забивать себе этим голову, ладно? Верь мне, когда я говорю, что ты нравишься Минхо точно так же, как он тебе. Минхо возвращается к их столику, прежде чем Сынмин успевает ответить, и молча складывает пустые тарелки одной рукой. Чанбин съел большую часть, но Сынмин старался попробовать почти всё, что принёс ему Минхо. В животе разливается теплое чувство гордости, когда он замечает, что Минхо доволен, убирая пустые тарелки со стола. — Вы оба всё время пялитесь на меня. Хватит. Я пытаюсь работать. — Минхо достает тряпку из фартука и вытирает стол, сосредоточенно убирая крошки с Сынминовой стороны. — Хочешь ещё воды? — спрашивает он Сынмина и отворачивается, не дождавшись ответа. — Странный, — подтверждает Чанбин. Сынмин кивает, а затем придвигает к себе еще одну тарелку. На ней лежит сердечко из слоеного теста. Странный, соглашается он, откусив кусочек.

***

Сынмин возвращается домой после лекции, снимает обувь, но останавливается, заметив у двери чужую сумку и незнакомую пару ботинок. Наверное, это к Чонину кто-то пришёл, — думает он, направляясь в свою комнату, чтобы переодеться для пробежки, но звон кастрюль из кухни заставляет его свернуть в другую сторону. Минхо хлопочет у плиты, ловко управляя огромным воком, который, как Сынмин уверен, не принадлежит ни ему, ни Чонину. Чонина нигде не видно, и Сынмин лишь стоит, ошарашенно глядя на Минхо, чувствуя привычное за последнее время неловкое смятение, которое тот неизменно вызывает своим присутствием. — Что ты делаешь у меня дома? — спрашивает Сынмин, наблюдая, как Минхо включает вытяжку над плитой. — Готовлю жареный рис. К моему соседу завалились гости, пьют, громят мою кухню, так что мне нужно было где-то готовить. — Минхо указывает на шкафчик. — Достань миски и ложки. Сынмин даже не спрашивает, как Минхо попал в их квартиру или как он быстро изучил планировку их кухни. Он просто молча берет миски и кухонную утварь и стоит у Минхо за плечом, наблюдая, как тот работает. — Я не добавлял ничего острого. И чеснока тоже почти нет, — Минхо поворачивается и протягивает ложку. Волосы Минхо убраны с лица, его лоб блестит, а большие глаза, Сынмин готов поклясться, сверкают в свете кухонных ламп. — Попробуй и скажи, не слишком ли солёное для тебя. Сынмин колеблется, устремив взгляд на протянутую ложку. Пахнет вроде ничего, ингредиенты простые. Но он все равно думает о масле, соевом соусе и жирном мясе, которое, возможно, выбрал Минхо. Минхо чуть придвигает ложку, и Сынмин осторожно наклоняется и пробует рис. — Вкусно, хён, — он бормочет. Сынмин сглатывает, решив избежать повторения того, что случилось в ресторане, и Минхо довольно улыбается. — Конечно, вкусно. Я отличный повар, — Минхо раскладывает рис по двум мискам и ставит их на стол в углу кухни. — А теперь садись и ешь. Сынмин осиливает одну порцию, хотя Минхо предлагает добавки, и неловкость царившая в комнате постепенно сменяется чем-то более спокойным. Сынмин ест и потягивает воду. Минхо съедает несколько порций, никак не реагируя на то, как Сынмин берет палочки и методично вылавливает горошины, складывая их горкой на край своей тарелки. — У моего соседа часто вечеринки, — замечает Минхо, громко обводя ложкой по дну миски несколько раз. — Я не любитель вечеринок, хён, — Сынмин удивлённо вскидывает брови. — Я не об этом, — Минхо забирает пустую посуду и уносит к раковине. — У нас слишком шумно и тесно, чтобы готовить в тишине и спокойствии, а здесь, похоже, кухней вообще никто не пользуется, так что буду приходить сюда, когда мне понадобится свободное пространство. Сынмин удивленно хлопает глазами: — А моё мнение учитывается? – Если твоё мнение звучит как «Хорошо, хён, отличная идея, можешь даже заполнить наш жалко пустой холодильник», тогда, конечно, учитывается. — Нет, это не совсем то, что я хотел сказать. — Сынмин встаёт и идёт к раковине, где Минхо уже в перчатках и с пугающей энергией моет посуду. — И как ты попадёшь в нашу квартиру? — Чонин дал мне запасной ключ. Сказал, что не против, когда я пообещал оставлять ему порцию еды в холодильнике. Кстати, отложи немного риса для Йенни. Сынмин подчиняется, потому что не уверен, что еще можно сделать. Идея регулярно приглашать Минхо в их квартиру неплоха, просто Сынмин хотел бы, чтобы обещание чаще видеться с Минхо не сопровождалось перспективой поесть. — Итак? — Минхо по-прежнему сосредоточено возится в раковине. — Ты любишь рис? Сынмин замирает, убирая порцию для Чонина в холодильник. — Ну… Наверное? Рис — он как бы основной продукт. — Если есть ещё что-то, что тебе нравится, скажи. — Минхо поворачивается, чтобы посмотреть на Сынмина, и тот застывает на месте. Лицо Минхо непроницаемо, но говорит он медленно, словно тщательно подбирая слова.Они оба на цыпочках обходят что-то большое и чудовищное, возвышающееся в центре кухни, и Сынмин, затаив дыхание, ждет, когда Минхо ткнет в это чудовище. Но Минхо просто говорит: — Я ем абсолютно всё, так что если хочешь что-то конкретное, скажи, я приготовлю. Сынмин понимает, что если спросит «зачем», то они на шаг приблизятся к тому, что он так сильно хочет, чтобы осталось нетронутым. Поэтому он просто пожимает плечами и говорит: — Хорошо, хён. Минхо снова поворачивается к раковине: — Возьми полотенце и вытри посуду. Они стоят плечом к плечу у раковины, оставив чудовище на его месте, и, кажется, Сынмин благодарен за это. Он думает, сколько из всего этого, из него самого, Минхо уже видит, и сколько ещё он сможет вынести, прежде чем решит, что не хочет быть поглощённым этим чудовищем так же, как Сынмин.

***

Это становится чем-то новым в жизни Сынмина — прийти домой и застать Минхо хлопочущим на кухне, как на своей собственной. Иногда Чонин тоже сидит там, устроившись на столешнице и весело болтая, пока Минхо готовит. Но чаще всего это просто Сынмин и Минхо, слаженно двигающиеся по кухне, как будто так было всегда. Сынмин не понимает, откуда взялась эта привычка. Сынмин смотрит, как Минхо готовит, и вмешивается только тогда, когда тот спрашивает его мнение о специях или консистенции. И в этом есть что-то удивительно уютное. Может быть, дело в том, как Минхо оставляет фартук на крючке у холодильника, или в том, как он принес свои специальные ножи и аккуратно уложил их в один из ящиков. А может, просто в том, что Сынмину так нравится Минхо. И он начинает подозревать, что Чанбин был прав, и это чувство взаимно. Потому что иначе зачем Минхо приходить к ним домой каждый второй вечер, готовить блюда, которые Сынмин точно не стал бы есть в одиночку, и даже оставаться после готовки и уборки, чтобы вместе позаниматься за кухонным столом или почитать бок о бок на диване? Это единственное логичное объяснение, и оно находит отклик глубоко в душе Сынмина, когда он замечает, как Минхо улыбается уголками губ, слушая его нескончаемую болтовню. Все это очень ново, очень неожиданно, и Сынмин понимает, что его это устраивает. Ему кажется, что он немного беззащитен здесь, в собственном доме, где Минхо может наблюдать за ним, когда Сынмин слегка отпускает свой жёсткий контроль. С тех пор как он стал жить с Чонином, Сынмин привык чувствовать себя в безопасности в этих четырех стенах, со всеми своими причудами, особенностями и странностями. Присутствие Минхо немного выбивает его из колеи. Ему непривычно давать Минхо возможность увидеть, какой он на самом деле, когда не прячет всё глубоко внутри. Минхо, похоже, нисколько не смущается, когда Сынмин снова начинает грызть ногти или идет за ним по пятам, закрывая дверцы шкафчиков и убирая приборы на свои места. Иногда Сынмин наотрез отказывается от еды, приготовленной Минхо, и достает замороженную еду из морозилки, потому что мысль о чем-то другом кажется ему непосильной, ужасной задачей, но он точно знает, что содержится в этих кубиках льда, знает, чего ожидать. Он склоняется над тарелкой, глядя куда угодно, только не на Минхо, который просто разогревает то же блюдо и садится напротив него, пока они едят в тишине. Минхо никогда ничего об этом не говорит, не дразнит и не осуждает, и со временем напряжение, которое Сынмин испытывал вначале, тает, уступая место спокойствию. Сынмин начинает быть собой. Однажды вечером Минхо спрашивает, не хочет ли Сынмин устроиться на диване с едой и посмотреть что-нибудь по телевизору. Сынмин едва не взрывается от мысли о том, что ему придется есть где-нибудь, кроме кухонного стола, рассыпать еду по дивану, не иметь возможности полностью сосредоточиться на тарелке, стоящей перед ним. Минхо принимает все это как должное и больше не предлагает. — Извини, — говорит он Минхо, когда наконец достаточно успокаивается, чтобы сесть за стол. Еда уже успела остыть, и Минхо напевает себе под нос, разогревая её в микроволновке. — Перестань. Говядина могла быть чуть недожаренной, хорошо, что ты напомнил — подогрею ещё немного в духовке. — Я не про еду… — Сынмин качает головой. — Прости, что я … странный. Микроволновка издает сигнал, и Минхо достает тарелку, аккуратно ставя её перед Сынмином. — Сынмин. Ты странный, но не в том смысле, в каком тебе самому кажется. — Что это значит? — удивленно спрашивает Сынмин. Несмотря на всё проведенное вместе время, Минхо всё еще остается для него загадкой — его слова и поступки одновременно кажутся очаровательными и до невозможности сбивающими с толку. — Это значит, что не нужно извиняться за то, что ты такой, какой есть, — Минхо садится напротив и указывает на тарелку. — Еда горячая. Если обожжёшь язык — сам виноват. Когда они заканчивают ужинать, оба принимаются за уборку, как делают теперь каждый вечер. Это позволяет Сынмину чувствовать себя полезным и успокаивает его маниакальное желание видеть кухню такой же чистой, какой она была до того, как Минхо начал готовить. Они стоят рядом у раковины: Минхо снова моет посуду, а Сынмин вытирает ту, что ему передают. Сынмин украдкой посматривает на Минхо, чьи очки всё время сползают на кончик носа, заставляя его запрокидывать голову, чтобы вернуть их на место. — Раньше я думал, что ты ненавидишь меня, — вдруг признаётся Сынмин, хотя сам не понимает, зачем. Может, что-то в этом странно домашнем моменте — когда они вместе моют посуду, когда он замечает мягкий изгиб губ Минхо и когда их плечи и пальцы то и дело соприкасаются, — просто заставляет его открыть рот и говорить всё, что приходит на ум. Он нервно перекручивает полотенце, сжимая его слишком крепко. — С чего ты взял, что это не так? — сухо откликается Минхо. — Ты приготовил для меня картофельное пюре, — говорит Сынмин, потому что доказательства его правоты уж больно очевидны. — И оно было вкусным, правда? — задумчиво произносит Минхо, протягивая Сынмину миску, чтобы вытереть. — Да, хён. Очень. Они снова замолкают. Минхо передает Сынмину последнюю кастрюлю, а сам берется за полотенце, чтобы протереть столешницу. Сынмин как-то упомянул, что ненавидит, когда Чонин оставляет пятна и липкие следы, и с тех пор Минхо всегда следит, чтобы всё было чисто после готовки. Эти мелочи, которые делает Минхо, заставляют сердце Сынмина биться чаще. — Спасибо, хён, — решается сказать Сынмин. Минхо продолжает вытирать стол, слегка нахмурившись: — Тебе не за что меня благодарить, Сынмин. Мне тоже нужно есть. Почему бы не делать это вместе? — Думаю, что всё же есть за что. — Сынмин замечает, как Минхо сжимает полотенце чуть крепче. — Да, точно есть. Минхо заканчивает уборку, аккуратно складывает полотенце и кладёт его точно туда, где оно лежало раньше. — Ты покраснел, — говорит он Сынмину, и тот мгновенно подносит руки к щекам. — Это не… здесь слишком жарко! — Сынмин защищается. Минхо хихикает над ним, что звучит совершенно непривычно для Сынмина, и ему кажется, что его сердце на мгновение замирает в груди. Он жалобно ноет: — Не смейся надо мной. Минхо продолжает улыбаться и слегка толкает Сынмина в плечо. — Каждое утро ты флиртуешь со мной так, будто умрёшь, если не скажешь какой-нибудь дерьмовый подкат, придуманный накануне ночью. Очень забавно видеть тебя смущённым и краснеющим хоть раз. — Мои подкаты не продумываются заранее, — Сынмин бурчит. Он не думает о странице с заголовком «51 лучший подкат для кофейни», добавленной в закладки на его компьютере. — Они искренние и спонтанные, хён. — Ну конечно, Сынминни, — Минхо похлопывает Сынмина по щеке, и его прикосновение только усиливает румянец на коже Сынмина. — Ты невыносим, — фыркает Сынмин, но при этом чуть сильнее прижимается щекой к ладони Минхо. — Это моя фраза. — Напомни, почему я впускаю тебя сюда каждый вечер? — Потому что ты вроде как влюблён в меня, — Минхо фыркает и убирает руку. Тело Сынмина реагирует на это, словно он — луна, попавшая под притяжение Минхо. Они стоят слишком близко, дышат одним воздухом, и Сынмин ощущает, как по его рукам пробегают мурашки. Минхо смотрит на него с выражением, которое Сынмин не может до конца понять, но этого достаточно, чтобы его щеки продолжали гореть. В голове Сынмина становится пусто и тихо. Он несколько минут колеблется, прежде чем признать: — Да, ладно. Хорошо, это справедливо. Минхо бросает на него пристальный взгляд. Шаг вперёд — и теперь их носы почти касаются друг друга. Это напоминает ту ночь после ресторана, только на этот раз Сынмину не нужно гадать, смотрит ли Минхо на его губы. Он точно знает ответ. — Я пошутил, Сынмин. Сынмин пожимает плечами: — Ну, а я вроде как — нет. — Это не смешно, — говорит Минхо. Он протягивает руку и слегка сжимает свитер Сынмина. — Хён, — шепчет Сынмин, потому что говорить громче кажется святотатством. — Можно я тебя поцелую? Минхо на мгновение задумывается, а потом прижимает Сынмина к кухонному столу и целует сам. Руки Минхо крепко сжимают талию Сынмина, а его зубы настойчиво прикусывают нижнюю губу. Край столешницы впивается в поясницу Сынмина, но его это совершенно не волнует — только не тогда, когда язык Минхо проникает ему в рот, скользит по зубам. Он обвивает руками шею Минхо и притягивает его так, что между ними не остаётся ни миллиметра, и надеется, что Минхо чувствует, как его сердце бьётся всё быстрее и как будто спотыкается каждый раз, когда пальцы Минхо сильнее впиваются в его кожу. Минхо отстраняется, и Сынмину требуется не меньше минуты, чтобы отдышаться и открыть глаза. Щёки Минхо окрашены в тот самый розовый оттенок, который Сынмин обожает, его губы покусаны, а зрачки расширены и такие, такие красивые. — Всё хорошо? — спрашивает Минхо. Его руки мечутся: от талии Сынмина к его рукам, к запястьям, а затем обратно к талии. Сынмин хочет, чтобы Минхо касался его везде и сразу. — Да, — бормочет Сынмин, проводя пальцами по коротким волосам на затылке Минхо и получая награду в виде того, как Минхо закрывает глаза и издаёт глубокий, довольный звук. — Да, это… Хён, ты можешь, ты можешь… Минхо приподнимает брови. — Так вот что было нужно, чтобы заставить тебя прикусить твой острый язычок? Надо было сделать это ещё несколько месяцев назад. — Тогда почему не сделал? — Сынмин что-то бормочет в ответ, и Минхо смеется ему в губы. — Делаю это прямо сейчас, нет? — улыбается Минхо, прежде чем снова поцеловать Сынмина. Его большие пальцы проникают под пояс джинсов Сынмина, рисуя круги на его бедрах. Когда Сынмин вынужден перевести дыхание, Минхо просто переключается на его шею, оставляя целую дорожку поцелуев, двигаясь ниже. Минхо слегка прикусывает ключицу Сынмина, прежде чем вцепиться в неё зубами. Сынмин громко стонет, смущённый своей реакцией, он опускает руки на бицепсы Минхо и сжимает их. Ему становится жарко — из-за своего свитера, из-за давления тела Минхо, удерживающего его на месте, и из-за безумной скорости, с которой кровь пульсирует по венам. Минхо все еще посасывает его шею, когда просовывает бедро прямо между ног Сынмина, и внезапно Сынмин не может сосредоточиться ни на чем, кроме необходимости прижаться бедрами к крепким мышцам Минхо. — Хён, — выдыхает Сынмин, когда Минхо подталкивает своё бедро выше, навстречу движению его бёдер. — Хён, я хочу больше, я хочу… Минхо задирает свитер Сынмина, касаясь пальцами его сосков, затем обвивает одной рукой его торс и поднимает на столешницу, усаживая. — Что за, — Сынмин возмущается, ошеломлённый этой лёгкой демонстрацией силы, по коже бегут мурашки. Минхо снова устраивается между его бёдер и резко притягивает ноги Сынмина так, чтобы они обвили его талию. — Чего ты хочешь, Сынминни? — мягко спрашивает Минхо. Он гладит волосы Сынмина, убирая их с его лба, и Сынмин наслаждается этой интимностью. Его разум затуманен желанием, он хочет, хочет, хочет. — Я не знаю, просто… — Сынмин вцепляется руками в рубашку Минхо, притягивая его как можно ближе. — Можешь просто прикоснуться ко мне, хён? Минхо нежно улыбается, и Сынмин буквально тает у него в руках. — Скажи мне, если захочешь остановиться. Скажи, если что-то не понравится, хорошо? — Ой, эм… Иногда я не могу сказать это прямо? — Сынмин уже чувствует, как его начинает слегка «уносить», кружится голова, он одновременно находится в отдалении и в состоянии гиперфокуса. — Иногда этого слишком много, так что можно я как бы, постучу или что-то такое, если захочу замедлиться? Минхо мягко разжимает руку Сынмина, вцепившуюся в его рубашку, и сжимает её в своей. — Конечно, можешь, Сынмин. Когда тебе это понадобится. — Спасибо, хён. И, эм, ты тоже можешь делать так со мной, — тихо говорит Сынмин, немного смущённо. Секс всегда был чем-то, с чем он до конца не мог разобраться. Его партнёры варьировались между понимающими, сбитыми с толку и иногда раздражёнными из-за того, как Сынмин справлялся, а точнее не справлялся, с интимной близостью. Он старается изо всех сил, он действительно старается, но часто у него просто ничего не получается. Он и так по жизни чувствует себя лёгким, словно на грани побега, нервным или полностью отчуждённым в своём собственном теле, и всё это увеличивается в разы во время секса. Однако Минхо знает его, думает Сынмин. Минхо знает, как Сынмин любит часами сидеть в наушниках, как Сынмин суетится, пока Минхо готовит, как Сынмин отказывается есть где-либо, кроме как за кухонным столом. Минхо позаботится о его безопасности. Минхо выслушает его. Сынмин уверен в этом. — Можно я сниму твой свитер? — спрашивает Минхо. Сынмин отвечает, стянув его через голову, за что получает смешок и возвращение рук Минхо к своей талии. — Ты тоже, — говорит Сынмин, и Минхо молча выполняет просьбу. Сынмин не знает, что делать, куда деть руки, теперь, когда перед ним столько идеальной кожи Минхо, едва обозначенные мышцы и мягкий изгиб его живота. Он довольствуется тем, что просто притягивает Минхо для еще одного поцелуя и позволяет своим рукам блуждать по всему, до чего может дотянуться. Минхо тихо стонет, когда пальцы Сынмина скользят по его джинсам спереди, задерживаясь, чтобы немного повозиться с пуговицами, и прижимает ладонь к тому месту, к которому он больше всего хочет прикоснуться. Минхо снова цепляется пальцами за джинсы Сынмина и тянет их вниз. — Теперь эти, — бормочет он прямо в губы Сынмина. Им требуется довольно много времени, чтобы стащить джинсы друг с друга, так что Сынмин не выдерживает и возвращается к поцелуям с Минхо — страстным, беспорядочным, влажным. Наконец, после того, как Минхо стягивает штаны с ног, реальность ситуации обрушивается на Сынмина, как удар грузовика. Минхо стоит обнажённый на его кухне, раскрасневшийся от возбуждения, с покрасневшими и припухшими губами, напряженным и слегка влажным от смазки членом, прижатым к животу. Сынмин находится в похожем состоянии, его ноги снова неловко обвивают талию Минхо, заключая его в тесное пространство и прижимая ближе к себе. — Мы можем пойти в спальню, если хочешь? — предлагает Сынмин, бросив взгляд на дверь и пытаясь отыскать в своём затуманенном сознании детали расписания Чонина — а именно, когда тот может вернуться. — Слишком далеко. — Минхо обхватывает рукой Сынмина, и тот ахает, его взгляд тут же цепляется за контраст между короткими пальцами Минхо и его собственным членом. — И я бы очень хотел нагнуть тебя прямо на этой столешнице. Внутри поднимается краткий всплеск тревоги, когда Сынмин задумывается о том беспорядке, который они могут устроить, о том, что секс, по его (обычно правильному) мнению, должен происходить исключительно в спальне. Но Минхо смотрит на него так, словно Сынмин — единственное, что он видит, единственное, что существует, и Сынмин хочет, так, так сильно. Минхо начинает двигать рукой в медленном ритме, большим пальцем собирая выступившую влагу на члене Сынмина, чтобы движения были плавнее. — Не забудь коснуться меня, если захочешь остановиться, — напоминает он Сынмину. Сынмин издаёт какое-то невнятное подтверждение, его язык тяжелеет и становится бесполезным. Минхо наклоняется и прикусывает мочку уха, жарко шепча: — Скажи мне, чего ты хочешь, Сынмин. — Что угодно, хён, — всхлипывает Сынмин, чувствуя, как жар поднимается к коже, заставляя его дрожать всем телом. — Прикоснись ко мне, трахни меня, я не… просто, пожалуйста, сделай что-нибудь. — Как насчёт того, чтобы я рассказал тебе, что хочу сделать, а ты скажешь, как тебе это, мм, малыш? — Сынмин кивает слишком быстро, от ласкательного имени у него становится тепло в животе. Минхо довольно мурлычет. — Я хочу тебя здесь, на столешнице. Хочу заставить тебя кончить только от моего языка, а потом ещё раз — на моём члене. Как тебе это, Сынмин? В ответ Сынмин убирает ноги с талии Минхо и разводит бедра так широко, как только может. — Хороший мальчик, — усмехается Минхо, и если Сынмин думал, что не может быть более возбужденным, то ошибался. — Отклонись назад, малыш. Позволь хёну позаботиться о тебе. Минхо опускается на колени, а Сынмин откидывается назад, насколько может, опираясь рукой, чтобы не удариться головой о стену. Пальцы Минхо впиваются в бедра Сынмина сзади, когда он подтягивает его еще немного вперед, закидывая его ноги себе на плечи. Поза неудобная, и Сынмин может видеть только макушку Минхо, но дискомфорт быстро исчезает, когда он чувствует, как губы Минхо приникают к внутренней стороне его бедра. Сынмин содрогается, чувствуя острое возбуждение и бурлящую смесь нервов и желания. Пальцы Минхо сжимаются чуть сильнее, будто заземляя Сынмина, и тот умудряется выдавить: — Пожалуйста, хён, — голос ломается на середине фразы. Горячее дыхание Минхо на коже само по себе сводит с ума, а в сочетании с поцелуями, которыми он покрывает внутреннюю сторону бёдер, Сынмин до неприличия заводится. Он стонет, пока Минхо посасывает и покусывает, не торопясь поднимаясь всё выше и выше к тому месту, где Сынмин хочет чувствовать его больше всего. Сынмин знает, что не стоит требовать от Минхо ускориться. Он уверен, что Минхо из тех любовников, которые обожают дразнить, особенно учитывая, как он ежедневно дразнит Сынмина. Поэтому он просто закрывает рот и ждёт, ждёт, пока Минхо наконец не прижимается мягким, намеренным поцелуем прямо к его самому чувствительному месту. Рука Сынмина соскальзывает, и он снова неуклюже опирается на локоть, пока Минхо облизывает его, выводя ленивые круги языком и нежно посасывая чувствительное кольцо мышц. Сынмин запрокидывает голову, с губ срываются тихие стоны, когда Минхо проникает кончиком языка внутрь, каждый раз продвигаясь всё глубже и каждый раз вырывая сладкие звуки из груди Сынмина. К тому времени как Минхо проникает в него языком глубже, Сынмин становится настоящим дрожащим комком. Его бедра трясутся, свисая с плеч Минхо, и он никак не может отдышаться. Его разум, забыв обо всех прочих рефлексах, сосредотачивает тело только на том, чтобы отдаться губам Минхо. Минхо на мгновение отстраняется, и его голос звучит хрипло и глубоко: — Хочешь, чтобы я продолжил? Сынмин стонет, потому что теперь Минхо просто издевается, и он свободной рукой запускает пальцы в волосы Минхо, притягивая его обратно. Он сам насаживается на язык Минхо до тех пор, пока грязные звуки, наполняющие кухню, и влажное тепло его рта не доводят давление внизу живота до предела, и Сынмин кончает с тяжелым вздохом, испачкав свой обнажённый живот. В ушах звенит; Минхо аккуратно выскальзывает из него и подталкивает Сынмина дальше по столешнице, пока тот не прислоняется спиной к стене. Минхо берет одно из чистых полотенец и мягко вытирает живот Сынмина. Когда взгляд Сынмина наконец фокусируется, перед ним открывается потрясающее зрелище. Губы Минхо, опухшие от поцелуев, сияют ярко-вишневым оттенком. Слюна подсыхает на подбородке, а взгляд затуманен, словно это его только что оттрахали языком до оргазма. Сынмин обретает голос, когда Минхо принимается выводить нежные узоры на его бедре. — Теперь… — он пытается, чувствуя, как язык всё же не слушается. — Теперь на твоём члене, хён? Минхо громко смеется и целует Сынмина в щеку. — Если ты хочешь продолжить, Мин. Ноги Сынмина словно ватные, когда он неуклюже сползает со столешницы, и он благодарен Минхо за то, что тот успевает подхватить его, прежде чем он рухнул бы на пол. Он целует Минхо прямо так, потому что не может удержаться: Минхо такой потрясающий перед ним, такой идеальный и … — Красивый, — тихо произносит Минхо. Дыхание Сынмина застревает в горле. — Ты очень красивый, Сынмин. В одно ухо влетает, из другого вылетает. Последнее время у Сынмина это хорошо получается. Он ничего не отвечает, просто разворачивается, наклоняется над столешницей, подаётся бедрами назад и стонет, когда Минхо прижимается к нему своим членом. — Чонин хранит смазку и презервативы в шкафчике под раковиной, — выдыхает Сынмин, когда Минхо проводит подушечкой пальца прямо по его отверстию, всё ещё влажному от его слюны. — Ну естественно. Мелкий извращенец, — Минхо отстраняется на мгновение, роясь среди чистящих средств и контейнеров. — Ты буквально сейчас будешь трахать меня пальцами на столешнице на нашей кухне. У нас нет права называть кого-то извращенцами, — заявляет Сынмин. Минхо хихикает и открывает крышку на бутылочке со смазкой. Движения пальцев Минхо плавные, и Сынмин чувствует лишь слабое напряжение после только что пережитого оргазма. Боль притупляется. Он слегка всхлипывает, подается назад на пальцы Минхо, но тот действует медленно, растягивая его так, будто у них впереди целая вечность. — Красивый малыш, — мягко говорит Минхо, проводя другой рукой по позвоночнику Сынмина. Тот крепко зажмуривается. — Трахни меня. — Сынмин давится этими словами, когда Минхо сгибает пальцы в том самом месте. — Пожалуйста … хён. Минхо гудит в ответ, и Сынмин слышит позади себя шуршание упаковки от презерватива. Он утыкается лицом в сложенные на столешнице руки, прижимает рот к своей ладони, пока Минхо медленно входит в него. Сынмин сдавленно стонет, и Минхо замирает, прерывисто дыша. — Хорошо? — он спрашивает. — Всё ещё хорошо, Сынмин? Сынмин издает какой-то сломленный звук — смесь стона и имени Минхо, — и Минхо начинает двигать бедрами навстречу движениям Сынмина. Минхо задает медленный ритм, входя глубоко и скользя членом по стенкам Сынмина, пока тот не превращается в скулящий, задыхающийся хаос. — Так хорошо, — Сынмин стонет, прикусывая собственную ладонь, чтоб не взорваться от переполняющих чувств. — Так чертовски хорошо, хён. Руки Минхо крепче сжимаются вокруг талии Сынмина. Он наваливается на его спину, всем своим весом прижимая Сынмина к столешнице, и начинает двигаться немного быстрее. — Мне тоже, малыш, — голос Минхо раздается прямо у уха Сынмина, горячее дыхание ласкает ушную раковину и, несмотря на жар, который, казалось, пылает по всему телу, вдоль его шеи пробегает холодок мурашек. — Так хорошо справляешься, так хорошо принимаешь меня. Сынмин снова крепко зажмуривается и позволяет похвалам Минхо окутать его. Он тонет в ритмичных звуках их соприкасающихся тел, в рычании Минхо прямо у его уха, в волнах удовольствия, вновь нарастающих внизу живота. Минхо полностью выходит, и у Сынмина есть лишь мгновение, чтобы собраться, прежде чем Минхо слегка сдвигает бёдра Сынмина и врезается в него под новым углом. Под веками Сынмина вспыхивают искры. — Вот там, хён… — скандирует он, его голос становится громче, пронзительнее. — Вот там, там… Когда Минхо в очередной раз входит на всю длину, Сынмин слышит щелчок крышки смазки, прежде чем рука Минхо обвивает его талию и влажные пальцы вновь обхватывают его член. Каждое новое движение толкает Сынмина в тесное кольцо, образованное пальцами Минхо, от чего Сынмин все больше теряет рассудок. Сынмин бессвязно бормочет, и когда Минхо хватается чистой рукой за его волосы и резко дёргает на себя, его бёдра больше не выдерживают, ноги дрожат и Сынмин снова кончает. Его трясет, и он содрогается, пока Минхо продолжает двигаться в нем, теперь быстрее, его руки возвращаются на талию Сынмина, чтобы снова и снова насаживать его на свой член. Сынмин не может перестать стонать, все еще плывя в волнах оргазма, и он чувствует момент, когда движения Минхо сбиваются, и тот, замирая, достигает собственного оргазма внутри Сынмина. Следующие несколько минут Сынмин ощущает только вес Минхо на своей спине, его горячее дыхание и ленивые поцелуи в изгибе своей шеи. Затем Минхо шепчет: — Я сейчас выйду из тебя, малыш, но хён поймает тебя, если ты упадешь. Когда Минхо осторожно выходит, его рука вокруг талии Сынмина — единственное, что удерживает Сынмина от падения на пол. Он берет полотенце с кухонной стойки и вытирает их обоих, при этом продолжая поддерживать большую часть веса Сынмина. — Можешь дойти до спальни? — спрашивает Минхо. Сынмин тяжело облокачивается на его потное твёрдое тело. Сынмин хнычет, чувствуя себя маленьким и капризным. — Неси меня, — он требует. — Э, мы так не договаривались, — отвечает Минхо, и Сынмин слышит по его голосу, что он улыбается. — А теперь договорились, — бурчание Сынмина превращается в громкий возглас, когда Минхо с легкостью подхватывает его и наполовину тащит, наполовину несет в спальню. — Ты такой легкий, — говорит Минхо, намеренно лишая свой голос любой интонации. Сынмину нет дела до этого; эти слова вызывают в нем острый укол гордости, почти такой же опьяняющий, как оргазм. Минхо укладывает Сынмина на кровать и поворачивается, чтобы порыться в его ящиках в поисках одежды. Ему удается натянуть на упрямого Сынмина чистые трусы, а затем он берет для себя еще одну пару из вещей Сынмина. Сынмин залезает под одеяло, оставляя место для Минхо. Он смотрит на него с ожиданием, а на губах Минхо играет ухмылка. — Я сейчас вернусь, Мин. Просто пойду уберусь на кухне, вдруг Чонин вернется и увидит, ну, знаешь. Сперму на шкафах. Сынмин хихикает от этих слов, всё ещё витая в облаках, а Минхо смотрит на него с улыбкой, проводя пальцами по его волосам. Он прижимается губами ко лбу Сынмина и тихо шепчет: — Скоро вернусь. Минхо возвращается, неся в руках их одежду. Он уделяет время, чтобы аккуратно сложить каждую вещь и положить их на комод. Сердце Сынмина чуть не разрывается от переполняющего тепла. Сынмин протягивает к нему руки, как раз в тот момент, когда Минхо собирается сложить его худи. Минхо без слов натягивает худи через голову Сынмина. Когда Минхо, наконец, забирается к нему в постель, Сынмин тут же прижимается ближе. — Нам нужно принять душ, — говорит Минхо, но его руки крепко обнимают Сынмина и явно не собираются отпускать. — Позже, — бормочет Сынмин в ответ. Он слишком уставший и слишком счастливый, чтобы переживать из-за того, что лежит грязным в чистой постели, хотя он уже начинает чувствовать покалывания и лёгкий гул в теле. Сынмин слегка подрагивает, не в силах себя остановить, и начинает извиваться туда-сюда в объятиях Минхо. — Принести тебе наушники? — тихо спрашивает Минхо, и Сынмин снова поражается, как много Минхо знает, как много он замечает. Он качает головой, не в силах выдавить слова из горла. — Коснись меня, если тебе что-то нужно, — это всё, что говорит Минхо. Пока этого достаточно. Минхо позаботится о его безопасности, Минхо выслушает. Он закрывает глаза и, ёрзая, засыпает в объятиях Минхо.

***

Если тело Сынмина — это его храм, то он поклоняется ложному богу. Сынмин может назвать лишь несколько моментов, когда он действительно чувствовал себя комфортно в собственной коже. Неприязнь, которую он испытывает большую часть своей жизни, ощущается как оскорбление или наказание. Это не имеет смысла — ненавидеть то, в чем он находится, — но он все равно это делает. Ненависть, которую он чувствует к своему телу, питает его больше, чем любая еда когда-либо. Но Минхо назвал его красивым. Это слово прилипает к стенам разума Сынмина, как гнилая, грязная, пережеванная жвачка. Он задается вопросом, лжет ли Минхо или просто не видит того, что видит Сынмин. Потому что, когда Сынмин смотрится в зеркало, он не видит ничего, что можно было бы назвать красивым. Он так усердно работал всю свою жизнь, чтобы сбросить лишний вес, мучил свое тело, чтобы сделать его красивым, но оно всё равно некрасиво. И он думает, что не имеет значения, что говорит Минхо, потому что Сынмин не знает, поверит ли ему хоть когда-нибудь. Прикосновение Минхо к его телу — это благословение, которое Сынмин не думает, что заслуживает, и он не думает, что когда-нибудь сможет произнести это вслух. Он не может рисковать тем, что Минхо возненавидит его так же, как Сынмин сам ненавидит себя.

***

Тяжесть ноги, закинутой на его собственную, пробуждает Сынмина ото сна. Он открывает глаза и видит Минхо, бледнолицего, и несомненно, красивого, спящего на подушке рядом. Минхо приоткрывает глаза, едва-едва, и смотрит на Сынмина в ответ. — Ты храпишь, — голос Минхо хриплый ото сна. Его взгляд с самого утра невероятно мягкий, и он часто моргает, как будто пытается убедить самого себя, что уже проснулся. — А ты пинаешься, — Сынмин отвечает. Он отчаянно пытается запомнить каждую деталь этого момента: Минхо, все еще обнажённый, Минхо без своих грязных очков, Минхо с растрепанными волосами, которые немного прилипли к подушке от статики. — Может, я пинал тебя, чтобы ты перестал храпеть. Сынмин приподнимает брови и улыбается: — Помогло? — Нет, — Минхо ворчит и снова зарывается под одеяло. — Холодно. — Я могу включить обогреватель? — предлагает Сынмин, но Минхо лишь стонет рядом с ним. — Очевидно, что это я просил обнять меня, — Минхо двигается ближе к Сынмину и решительно борется с его руками, обхватывая ими себя, пока они оба не оказывается удобно переплетенными. — Ты такой глупый иногда, — он бормочет, уткнувшись в грудь Сынмину. — Прости, что не могу читать твои мысли, хён, — рука Сынмина находит голову Минхо. Волосы Минхо, наверное, самые мягкие из всего, к чему Сынмин когда-либо прикосался, словно из тонкого шёлка. — Тебе должно быть стыдно за это, — говорит Минхо, но его жалобный тон уравновешивается тем, как он переплетает их ноги, прижимая свои холодные стопы к икрам Сынмина, заставляя Сынмина шипеть от холода. Они лежат так какое-то время, Сынмин снова и снова перебирает пальцами волосы Минхо, а Минхо время от времени что-то мычит и выстукивает какой-то ритм на коже Сынмина. Но Сынмин ничего не может с собой поделать, когда его взгляд невольно падает на настенные часы; не потому, что он хочет, чтобы этот момент поскорее закончился, а потому, что он действительно, по-настоящему, ничего не может с этим поделать. — Тебе не нужно сегодня на работу? — Сынмин спрашивает, не сводя глаз со стрелок на циферблате. — Я попросил подменить меня, — Минхо кажется таким крошечным и таким драгоценным в объятиях Сынмина. — О, хён, — Сынмин хихикает и отстраняется, чтобы получше рассмотреть Минхо. Всё, что он видит, это кончики ушей, сияющие розовым. — Я тебе правда нравлюсь, да? Минхо что-то бормочет, что может быть чередой ругательств, в шею Сынмина. Сынмин просто поднимает одеяло и заправляет его вокруг плеч Минхо. Тепло разливается в груди, потому что Минхо не отверг это, и этого более чем достаточно для Сынмина. Он прячет свою улыбку в волосах Минхо и позволяет волнению и дрожи подниматься и опускаться по его телу. Он нравится Минхо, и Сынмин не понимает почему, но он примет это. Они то засыпают, то просыпаются, уютно обнявшись, и это приятно, так приятно. Но через время кожа Сынмина покрывается тонкими булавочными покалываниями, будто рой насекомых ползает под кожей и забивается в поры. Он снова смотрит на часы и вздыхает. Пора вставать и одеваться. Он осторожно освобождается из объятий Минхо, который крепко обхватил Сынмина всеми четырьмя конечностями. Минхо издает сонный протестующий стон, открывая глаза, когда Сынмин выскальзывает из-под одеяла и идет к своему комоду. Минхо приподнимается на локте, откидывает волосы с глаз и вскидывает брови. — Ким Сынмин. Я не думал, что ты из тех, кто поматросил и бросил. Сынмин хмурится в ответ: — Я не такой, хён. Мне просто нужно идти на пробежку. — Он говорит это так, будто это очевидно и понятно. Хотя так оно и есть. Минхо пристально смотрит, пока Сынмин роется в своём ящике в поисках пары чистых носков. — Ты же несерьезно это. Сынмин серьёзен. Он достаёт каждый предмет своего бегового наряда и раскладывает в изножье кровати, прежде чем начать одеваться, двигаясь снизу вверх. Минхо наблюдает за ним. Сынмин старается не смущаться, когда несколько раз подтягивает пояс шорт, чтобы они не сползали с бедер. Он задумывается, не пора ли купить новые; мысль, что они будут на размер меньше, вызывает у него дрожь по спине. — На улице дождь, — говорит Минхо, снова пытаясь привлечь внимание Сынмина, но тот только пожимает плечами. — Я постоянно бегаю под дождём. — Но ты не должен, — Минхо возражает. — Что, если ты поскользнешься и упадешь? — У меня хорошее сцепление на подошве. Сынмин разглаживает футболку на груди и смотрится в зеркало в полный рост. Достаточно хорошо, думает он. Достаточно хорошо. Минхо снова молчит, лежа на кровати, и это нервирует Сынмина, который ожидает ехидный комментарий или хотя бы насмешку по поводу его нового бегового комплекта, состоящего из шорт и футболки лавандового цвета. Но Минхо просто молчит, пока по комнате не разносится тихий шепот: — Скажи мне, что в этом всём правильное. Сынмин останавливается, когда натягивает на лоб повязку. Он встречает взгляд Минхо в зеркале. — Хм? Что ты имеешь в виду, хён? — Я имею в виду, — Минхо садится, одеяло собирается у него на коленях, открывая вид на крепкую грудь и упругий живот. — Я имею в виду, Сынмин, что я вижу твои рёбра. Я имею в виду, что я на пальцах одной руки могу сосчитать, сколько раз ты сам просил поесть. Я имею в виду, что ты бегаешь каждое утро и каждый вечер, не пропуская ни одного дня. Сынмин чувствует себя совершенно другим человеком, когда слушает слова, вылетающие словно острые стрелы из рта Минхо. Это кажется чем-то ненастоящим; это не может быть правдой. — Скажи мне, Сынмин, что мне делать? Я должен не позволять тебе бегать? Я должен пойти с тобой? Я должен затащить тебя обратно в постель и держать силой, пока ты не расскажешь мне, в чём дело? — Со мной всё в порядке, — настаивает Сынмин, поворачиваясь, чтобы встретиться с тяжёлым взглядом Минхо. Он словно в свободном падении, тело оторвано от земли и оставлено на милость жестоких стихий. Какая-то часть Сынмина в восторге от того, что Минхо теперь знает, что теперь он понимает, видит всю картинку целиком. Остальная часть его разваливается на кусочки, ему больно, ему больно и его тошнит, и он очень, очень устал. — Пожалуйста, — возможно Минхо умоляет, возможно, он просто говорит спокойно и хладнокровно, но Сынмин всё равно ощущает явную панику в его голосе. — Не лги мне прямо в лицо. Всё, что делает Сынмин — это лжёт. И будь он проклят, если он остановится прямо сейчас, только чтобы Минхо перестал смотреть на него, как на человека, который вот-вот разобьётся вдребезги. Он открывает рот, но не может произнести ни слова. Минхо продолжает: — Ты можешь сказать мне, Сынмин. Ты можешь сказать мне, если с тобой не всё в порядке. Слёзы разочарования начинают щипать глаза, и он ничего не может поделать, чтобы остановить их. Он чувствует головокружение, как будто его охватывает страх и внезапное, острое отвращение ко всем атомам, из которых состоит его тело. — Зачем мне это говорить? Когда ты уже сам решил, что я такой? — Потому что если ты сам не думаешь, что болен, то тебе ни за что не станет лучше, — его голос такой медленный и сдержанный, а выражение лица настолько нечитаемо, что Сынмин ничего не понимает. — Это не… я не болен, — он мямлит. — Я не болен. Я просто… просто… — Дисциплинирован. Держу себя в руках. Болен, болен, болен. Минхо садится ровнее, поднимает руки, как будто хочет успокоить испуганное дикое животное. — Сынмин. Всё хорошо. Я ни в чём тебя не виню. Ты в порядке. — Нет, ты обвиняешь меня. — Сынмин возражает. Он путается в словах, его дыхание учащается. — Ты, ты… ты говоришь за меня, ведёшь себя так… Я не болен, ты просто заставляешь меня чувствовать себя дерьмом, и придумываешь всё это… Сынмин чувствует себя загнанным в угол, подавленным. Он сжимает волосы в кулаках, вцепляясь в них так сильно и тянет. Кожа на голове покалывает, и Минхо встает с кровати, становясь перед ним. — Эй, Сынмин, эй, всё в порядке, всё хорошо, — Сынмин чувствует, как Минхо касается кончиками пальцев его шеи, аккуратно поглаживая. — Ты в порядке, всё хорошо… — Это не хорошо, это не так. — Повторяет Сынмин. — Ты не прав, я не болен, это нормально, хён, я нормальный. — Сынмин, — голос Минхо звучит твёрдо, в отличие от того, как голос Сынмина становится всё выше и выше. — Ты причиняешь себе боль. Ты причиняешь себе боль уже несколько месяцев. Я хочу помочь тебе, но мне нужно знать, что с тобой происходит. — Я не хочу твоей помощи? — Сынмин вырывается из рук Минхо. — Я не хочу и я не нуждаюсь в ней. Так что можешь просто отвалить и оставить меня в покое? Рот Минхо захлопывается, и его глаза теряют всякое выражение. Сынмин не может понять, что он думает, что значит эта жесткая линия на его губах. Он может лишь предположить, что Минхо так же расстроен из-за него, как и он сам из-за Минхо. — Сынмин, — Минхо снова начинает, но из горла Сынмина вырывается разочарованный, пронзительный звук. — Мне нужно идти на пробежку, — Сынмин проходит мимо и хватает свой телефон с тумбочки, выдергивая зарядное устройство. — Ты можешь уйти до того, как я вернусь? Минхо просто смотрит на него. Его лицо все такое же беспристрастное, и Сынмин чувствует, как ненавидит это выражение. — Если это то, чего ты хочешь. — Именно так, — Сынмин чувствует себя отвратительным, грязным, чувствует себя жалким. — Это то, что я хочу. — Хорошо. — Минхо подходит и начинает собирать свою одежду с комода, где он сложил ее перед сном. — Когда ты вернёшься, меня уже не будет. — Спасибо, — голос Сынмина звучит глухо. Он открывает рот, чтобы попрощаться, но слова застревают у него в горле, пока он наблюдает, как Минхо надевает носки. Сынмин разворачивается и выходит из своей комнаты, закрывая дверь, чтобы дать Минхо уединение, пока тот одевается. Он натягивает наушники на уши и с трудом завязывает шнурки, перед глазами всё плывет, всё краснеет. Последнее, что он видит перед тем, как покинуть квартиру — это дурацкие ботинки Минхо, втиснутые прямо между кроссовками и тапочками Сынмина.