Если ты уйдёшь - ничего не изменится.

Я злой человек, злой человек. Я злой человек, злой человек. Я твой человек, твой человек, Смотри на меня Падает снег. Ксюша ей когда-то сказала: - Ты, Сонь, ко мне в душу не лезь. Там стекло одно. Но Соня ей не поверила. Или не услышала. Она тогда её ближе притянула и уткнулась в горячую шею, думая, что ради таких чувств можно порезать и ступни, и ладони в кровь. И залезла. Всем своим идиотским существом залезла туда, куда ей было сказано не соваться. Душа у Нечаевой, все-таки оказалась в наличии, только вот закономерно, как Ксюша и предупреждала, там стекла полно было и пораниться вышло практически сразу же: с ней рядом Ксюша - до одури мягкая, практически нежная была, но только из простыней горячих распутывались - Нечаева сразу становилась собой. Холодной, безучастной, равнодушной. Обогреть не старалась и как Соня будет до дома в такое время добираться не интересовалась. Ее, вроде как, Соня вообще не сильно интересует за пределами постели. Ксюша безразлично смотрела за тем, как девушка одевалась, собиралась неспешно, как уходила. Потом, правда, спрашивала, оперевшись на косяк, перед тем, как дверь за ней закрыть: - Ещё придешь? Соне ничего не оставалось делать, кроме как кивать ей напоследок: - Приду. Но это ведь просто характером Нечаева вышла такая, правда? Соня думала так, пока танцевала среди улиц, добираясь сначала до маршрутки, а потом и до метро. Ездить в подземке - это вообще как особый вид удовольствия. Соня специально пропускала пару станций, ехала до конечной, а потом пересаживалась на поезд обратно. Просто для того, чтобы успокоить мысли и умерить тремор рук. Я злой человек, злой человек, Смотри на меня падает снег. Глупые вопросы, как часть чего-то неотделимого от Сони - всегда с ней, и Ксюша только глаза закатывала на очередное: "а ты сама хочешь, чтобы я пришла?", "изменится ли что-то, если я уйду?" или "к тебе курьер приедет через полчаса, откроешь?". На первые два она только цокала, сквозь зубы выдавала что-то вроде "Давай не будем". На третий вздыхала тяжело: она-то откроет, конечно, чего бедному курьеру деньги за работу терять, но Соня, видать, совсем потеряла остатки мозгов. Ей потом Ксюша на работе как-то издевательски говорила: - Малышка, с глупостями прекращай, ладно? Я цветы не люблю. Я тебя не люблю - сказать хотелось, видимо. Скворцова ночные звонки в сторону оставляет, но цветы ей в радость дарить, а Ксюша, наверное, только делает вид, что ей не нравится. Да ведь? Соня плакала часто - то от радости, то от боли. С Ксюшей хорошо было, легко, весело. До слез, потому что так, как Ксюша её обнимала, так, как целовала её - никто больше не умел. Да и Соня никому больше не позволяла. Хорошо с ней было. И самой Соне её обнимать - идеально совсем, будто вылепленная Нечаева для неё. Или Соня для Нечаевой, но этой вопрос спорный. Хотя, Скворцова уверена, что это все же она для Ксюши сделанная, созданная, выкроенная - и она ведь не против совсем. Если это будет значить, что Ксюша у неё - будет, то она готова. Я злой человек. Я твой человек? Но Ксюши для неё нет - Нечаева Ксения Борисовна, может быть, на работе помаячит перед её столом, кофе велит сделать. Не Ксюша она для неё, потому что встречи становились редкостью, брюнетка же - все больше сукой, которая надсмехалась над Скворцовой на планерках и нежно кличила "зайчонком" новую практикантку. Соня ночами слезы лила и прижимала к себе телефон со сделанной втихаря фотографией, где Ксюша на её плече безмятежно спит. Теперь на звонки Нечаева совсем не отвечала, а если все же брала трубки, то говорила так, будто достала её Соня совсем. Вероятно, день плохой. Или вся жизнь. Соня не знала, как именно объяснять ей Ксюшино поведение, но топталась на пороге у её квартиры, теребила рукава пальто, обязательно нервно дёргалась, когда дверь все-таки распахивалась перед ней. Нечаева смотрела волком - взгляд нечитаемый, губы поджаты, руки по карманам. Вовнутрь запускала её безразличным хмыканьем, а потом обнимала её пол ночи, к себе тянула, зарывалась в копну золотых волос, перебирая их по прядочке. Ксюша позволяла и себя обнимать, а Сонечка послушно ластилась неумелым зверем ей в ответ. В ответ на её необузданную нежность. А потом все повторялось в какой-то порочной, сломанной по всем гаичкам карусели. Концовка била каждый раз в переносицу той самой правдой, которую Ксюша ещё вначале сказала: стекло одно. И как только Соня вставала с кровати, Ксюша вновь обрастала извечным льдом. Одно единственное, что казалось проблеском света: - Придешь ещё? - Ранило ещё сильнее. Потому что Соня больше так не хотела, не могла, потому что больно до жути, ведь в порезах от стекла битого у Сони не только ступни и ладони, но и все тело. Но в ответ она снова кивала и вновь по списку: маршрутка и метро, сливающиеся лица прохожих в одно месиво, дрожащие пальцы, которые обнимали горячую кружку. Не твой человек. Сонечке, может быть, и тех редких встреч хватило бы, но себя разбивать вечно холодной, равнодушной Ксюшей ещё сильнее, чем и так уже есть, не хочется. Она понимала теперь где-то на периферии: ничего для Ксюши не изменится. А Соне бы разобраться теперь, как жить теперь, как быть дальше. Как жизнь свою строить. Из МПП уходить и уезжать, куда глаза глядят - вариант, наверное, единственный, только вот у неё едва ли не ломка по Нечаевой этой чёртовой, по её мягким рукам, по чувственным поцелуем вдоль линии ключиц. По словам в смятых простынях: - Хорошая ты такая, Сонечка. - И обязательному в их жизни вопросу, - Придешь ещё? Соня сейчас в объятиях плавится и вспоминает и другие Ксюшины слова, на повторе крутит их, разбирает по буковкам, облепляет ими хаотично все свое тело: "Ты, Сонь, ко мне в душу не лезь. Там стекло одно.", и понимает, что та не врала тогда, не преувеличивала; понимает, что не изменится Ксюша и все будет повторяться по знакомому, выученному вдоль и поперёк нечаевскому сценарию - только вот, в титрах её не покажут, потому что для Ксюши она - никто. И совершенно ничего не изменится, если Соня из её жизни исчезнет. "Стекло одно" - и то не было драматизацией - лишь сухой констатацией факта: стекло одно. Действительно, там ничего больше не осталось, ничего живого и горячего, даже кровь, наверное, не тёплая по венам струится. Там только осколки битые, которые беспощадно, даже глазом не моргнув, любого в кровавое месиво превращают. А Соня, дурадурадурадура, не поверила, не вслушалась, не подумала, оправдания искала, отговорки, отсрочки к уходу и только обнималаобнималаобнимала. Я злой человек, злой человек. Я не твой человек, не твой человек. Не смотри на меня. Падает снег. Она и сейчас дурой не меньше себя чувствует, обнимает её напоследок, целует в висок, тычится носом и, опережая Ксюшу со своим, едва ли не традиционным, неизменным - вопросом, шепчет: - Я не приду. Соня плачет тихо, жмется теснее, хватается крепче за плечи своими простуженными, ледяными совсем, пальцами. Горячие слезы огибают скулы и кажется, будто режут, полосуют собой тонкую кожу на лице. Ксюшу от себя отрывать - зверски больно, а себя терять, наверное, ещё больнее, поэтому выбирает меньшее из двух зол. Нечаева дёргает губами в подобии улыбки, жмурится, целует в заплаканные щеки и кивает ей быстро: имеет право. И отпускает.