Если ты уйдёшь - ничего не изменится.

Соня в зеркале запотевшем пытается свое отражение найти, смотрит, вглядывается. Не выдерживает практически сразу же, ладонью ведёт по зеркалу и уже видит себя. Смотрит в глаза, будто спросить хочет: ну какого черта ты, дура, устроила тут, а? Ответа, конечно, не прилетает и Соня горько усмехается самой себе, кусает губы, зарывается пальцами в волосы. Жмурится от боли, которая переполняет все её существо сейчас. Она своим острием прокалывают грудь, а Соня думает: так надо. Так надо. И слова врезаются в сознание, отравляя за собой, кажется, все тело той непоправимой болью, от которой избавляться нужно, только вот, не знает Соня, каким способом. Сдерживаться и не приходить больше к Ксюше становится тяжелее с каждым днем и оправдания, вроде "так надо" работают все хуже и хуже, поэтому, просто чтобы не сорваться к Нечаевой, Соня срывается в клубы, обязательно знакомится там с какой-нибудь брюнеткой в чёрном пиджаке, а потом едет к ней домой. Необязательно, конечно, про пиджаки и брюнеток это все, но крайне желательно для полноты ощущений. Думать о типажах настолько заезженно, что Соня принимает, как факт, что чертов пиджак - клише её перебинтованного сердца и никому не сдавшихся чувств. На этот раз на неё обращает внимание девушка, видать, знатная - явно не из дешёвых часы на левой руке, дорогой автомобиль, апартаменты рядом с центром. Из бардачка в машине она выуживает блистер, смотрит заискивающе, глазками в темноте салона стреляет. Всё кажется не таким важным и существенным, особенно, когда Соня, даже не запивая, принимает беленькую круглую таблеточку, а следом закидывает ещё одну под слегка восхищенный взгляд её сегодняшней спутницы. Скворцова довольно улыбается ей и подмигивает, потому что сейчас имеет вес лишь эта незнакомка из клуба со своим чёрным, аккуратно уложенным каре и пиджаком на пару размеров больше, под которым футболка свободно трепыхается. "Пиджак этот чертов, блять." - думает Соня, пока чёрный бмв рассекает по дорогам Москвы. Каре, пиджак знакомого фасона - все идеально, все так, как надо. Глаза вот только у неё голубые. Это мелочи. Соня смотрит на свое отражение сейчас и себя больше не видит - теперь Ксюша мерещится. Видимо, принимать какие-то неизвестные ей таблетки - такая себе идея была, потому Нечаева на неё сейчас и взирает. Соня трёт глаза, а кареглазая лишь хмыкает, осуждающе прожигая взглядом, поджимает губы и головой машет. Смотрит все, смотрит. Что она хочет просверлить в Соне? Душу? А та осталась хоть после всех расприй - что с Ксюшей этой, что с девушками из клубов, что с таблетками? Соня думает, что нет, но что-то ведь отчаянно ноет внутри от одного лишь миража, поэтому, подобно Нечаевой, отрицать в себе наличие этой эфимерной души не выходит. Видимо, остатки, как минимум, все ещё есть, остались и протестует одним лишь фактом своего существования. - Прости меня, моя любовь, - Шепчет ей Соня одними губами. Она эту песню в такси услышала, пока до клуба добиралась. Так откликнулась она в загнанном сердце, что заела у Сони в голове намертво. И строчки эти, полные глухого разочарования и сожаления, любви отчаянной и просьб простить, хочется Ксюше кричать на повторе. У Сони, конечно, красиво получается нараспев - голос-то есть, но сейчас выходит это так жалко, так охрипло, что призрак Нечаевой только глаза закатывает и смотрит теперь с толикой жалости, искреннего сожаления, говорит ей тихо: - Дура ты, Скворцова. - И растворяется постепенно в дымке пара, витающего в ванной. - Домой езжай уже, а. Соня хватается за зеркало, конденсат растирает, пока вновь отражение не меняется на её собственное. Разбить хочется, порезаться, чтобы не только душа, соколками пораненной оказалась, но и все остальное; чтобы саднили рваные раны, и Соня на них - соль бы сыпала. Такси Соня заказывает сразу же, сидя на кафельном полу. Дрожащими руками вбивает нужный адрес, шепчет на повторе, будто заведенная: простипростипростипрости. Как только приходит уведомление, что водитель её уже ожидает, она мигом выбегает, судорожно пытаясь натянуть на себя раскиданные хаотично вещи. Девушка голубоглазая смотрит на неё недоуменно, так и хочется ей спросить: идиотка, ну кто тебя заставлял принимать, если не умеешь и не пробовала раньше? Но она только провожает взглядом гостью, машет рукой на нее: пусть, как хочет, так и справляется с отходняком с непривычки. Глупая. Девушка не знает совсем, что, вероятно, самый ужасный наркотик для Сони - не та химия, которую она так смело приняла пару часов часов, а та, к которой едет сейчас. Потому что сама Соня и о таблетках забывает, и о том, что колотит её не по-детски совершенно не думает. Ей бы убраться побыстрее отсюда, ей бы до нужной квартиры добраться и прощение на коленях вымаливать. За все: за то, что бросила, не попыталась спасти и любовью своей обогреть, за то, что с другими спала, за то, что Ксюшу предала, любовь свою предала, себя предала. Соня не понимает, как звучит она сейчас - несчастная, жалкая. Не понимает и того, что проситься так откровенно обратно, где тебя не ценят и в грошь не ставят - явно плохая затея. Она скучает по-волчьи, пусть и знает, что Ксюша - не её стая, а о том, как выглядит все сейчас - не думает. Прости меня, моя любовь. Наушники Соня забывает в чужой квартире, поэтому слушает Земфиру с телефона, приложив динамик к уху, и выучивает за 45 минут поездки всю песню, не только четыре основных слова, которые на припеве хрипит, глядя в окно. Соня думает, что готова её пропеть Ксюше от и до, столько раз, сколько она попросит, лишь бы простила. Такси специально заказывает не впритык к дому, идёт долго и старается не упасть, не поскользнуться на едва тронутой льдом тропинке. Сигарета в руках тлеет, Соня бездумно смотрит за ней, а потом припадает пухлыми губами к фильтру, жадно вдыхает знакомую горечь и дымит, сука, как крематорий - выдыхает чувства, которые клубами взмывают в чёрное небо. Она сейчас и сама изнутри горит пожарами, и дело ведь совсем не в том, что желудок скручивает и полыхает от голода и принятых таблеток, дело не в том, что хлестать виски - все ещё без еды - идея не из лучших. Дело в том, что больно адски, разрывает на части любовь, которую на пол она, казалось бы, всю выхаркала из ребер, когда от Ксюши уходила. Любовь её блядская трепыхается где-то там, потерянная, одинокая, брошенная, а новая взрастает в Соне дремучим лесом, кустами шиповника с колючими шипами, которые все внутренности уродуют. Просить прощения хочется отчаянно - и за себя, и за любовь свою неуместную, глупую, несбывшуюся, которая ни одной из них не нужна оказалась, которая, по всей видимости, только неудобства одни причинять могла. Небо, чёрное, ни одной звёздочкой ей не горит, никаких маяков и ориентиров - только мгла, к её судьбе равнодушная, взирает и в себя утягивает. Обычно оно хотя бы темно-синее, сейчас же без единого просвета чёрное, как смоль, как ярая копоть после пожара. Оно смотрит и осуждает, а Соня смотрит и курит вплоть до фильтра, губами потрескавшимися молит о прощении, пытается нараспев, но выходит откровенно хуево - зуб на зуб не попадает. Ритм песни Соня отстукивает о зажигалку пальцами. Прости меня, моя любовь. Выкинув бычок куда-то, Соня красные от холода руки прячет в карман, ключами, которые она Ксюше забыла отдать, открывает входную дверь и минует этажи на одном дыхании. Горло простреливает острой болью, потому что так бежать - чревато тем, что дыхалка, и так подбитая, сдаст окончательно. Трясёт Соню ужасно - хочется, конечно, думать, что от холода, а не от неизвестного препарата, который она бездумно приняла из рук незнакомой девушки из клуба, но в любом случае думать сейчас - непозволительная роскошь. Нечаева дверь не открывает долго, не выходит к ней. Соня дерево двери царапает, руки заламывает, воет и даже не задается вопросом, как еще соседи не выскочили отваживать полуночную гостью. Болит до ужаса, ломает до основания. Она не знает, ломает её от отходняка или от того, как кровоточит внутри поганая мышца, которую Ксюша эта подбила, будто на охоте зверя какого. Мельком проскакивает мысль, что, вероятно, это сердце шалит все-таки, но мысли сейчас крайне трудно контролю поддаются, так что Соня опять плюёт на эту затею и не пытается. Ее знобить начинает в теплом, душном подъезде. Слезы сами собой уже из глаз катятся - устала, так бесконечно устала -, застилают глаза пеленой. В закрытую дверь колотить Соня больше не в силах. Уже в такси, но на этот раз заказанному на домашний адрес четко к подъезду, Соня пустым взглядом провожает высотки центра, мелькающие огни ночной Москвы, чуть позднее встречает спальные районы, в окнах домов которых лишь изредка в такое позднее время можно встретить огонек. Она обнимает себя за плечи и думает, что, вероятно, прощения просить было не за что - все правильно вышло, она верно поступила, что ушла. Она Ксюшу не спасёт, потому что у неё уже образ жизни такой - без любви жить. Потонувшего не откачаешь. Её фантом, что в ванной явился, вспоминается с трудом, и её глаза карие, что в отблеске подсветки тогда мерцали цветом виски, теперь напоминают осень всецело. Соня плачет, обнимая себя руками, не обращает внимание на таксиста, который губы поджимает - не привык мужик женских слез видеть. Осень пусть горит пожарами, а сердце - чувствами. Перегорит. Потому все имеет свойство проходить, теряясь в недрах памяти воспоминаниями, которые лишь иногда будут душу бередить. Так, пройдёт и это. Теперь об извинениях умолять хочется себя - за то, что не уважала, не любила, не думала о себе раньше. Ей больно все ещё, но возвращаться кажется теперь едва ли не предательством самой себя. Я не вернусь в руки твои. Не отзовусь, как не зови. Радио играет с помехами, но песню слышно отчётливо. Соня смеётся шутке судьбы или такому совпадению и думает, что, вероятно, стоит эти слова принять, как знак. У подъезда своего Соня не курит, не вглядывается в ночное небо, не думает ни о чем и тут же, открыв входную дверь брелком, поднимается к себе в квартиру. Она долго сидит на кухне, чаи гоняет в попытке отогреться, заваривает один и тот же пакетик по несколько раз. Воспоминания накатывают так же, как и приступы озноба - слишком часто. Перед глазами мелькают ощущения, как Ксюшины волосы щекотали собственный нос, как Ксюша целовала её мягко, нежно, практически невесомо, как обнимала крепко, цепляясь за неё, как за последнюю надежду. Соня больше не чувствует вины за то, что теперь у Ксюши этой надежды нет. Соня, кажется, вообще ничего уже не чувствует, но это временно. Под конец чай становится слабоокрашенной водой без вкуса и запаха, название "чай" звучит слишком громко для этого напитка и чашка отправляется в раковину. Сил наводить порядок нет, остатки их уходят на то, чтобы переодеться и расправить постель. Сворачивается клубочком и одеяло тянет вверх, практически до подбородка - холодно, все ещё безумно холодно. На следующий же день Соня записывается к психологу, дабы по клубам больше не ходить и просить прощения лишь перед своей любовью внутри, что она чуть не потеряла.