100% показатель любви

Впервые за много лет Тилл проснулся на тридцать минут раньше обычного. И дело была вовсе не в том, что он выспался — скорее наоборот. Казалось, его тело залили мокрым цементом. В голове гудело, тупая боль пульсировала в затылке, а каждое движение давалось с трудом, будто он брёл сквозь вязкую воду. Но самое тяжёлое — то, что давило на грудь, как камень, — не имело к физическому состоянию никакого отношения. Это была вина. Густая, липкая, неотвязная. Она вибрировала где-то глубоко внутри, словно гудение проводов за стенкой. Он так и не ответил на сообщения Ивана. Даже не открыл их. А имя Ивана всё так же светилось на экране блокировки — как будто дышало. Постоянное. Осуждающее. И самое паршивое — дело было не только в телефоне. Это был лишь спусковой крючок. Вина сидела глубже. Мутнее. С тех пор как он начал видеть эти цифры, всё словно пошло наперекосяк. Не только потому, что они нарушали законы логики, но и из-за того, что они в нём пробуждали. Чувство вторжения. Нарушения границы. Странные светящиеся значения над головами людей, меняющиеся цвета — всё это что-то значило. Эмоциональное. Личное. Слишком откровенное, чтобы произносить вслух. И видел это только он. Он чувствовал себя вуайеристом. Словно подсматривал за чем-то священным, на что не имел никакого права. Почти так же, как с телефоном Ивана — сунулся туда, куда не следовало, перешёл грань, которую уже не сотрёшь. Он ведь не просил себе такую способность. Но воспользовался ею. Копался. Пытался понять. И теперь не мог смотреть на людей по-прежнему. Ни на друзей, ни на Ивана. Боже, особенно на Ивана. Потому что его число всегда было рядом — мягкий, приглушённый розовый. Неподвижный. Как будто знал, что Тилл смотрит. Как будто хотел этого. Отвлечения какое-то время спасали. Учёба, домашка, Мизи, бесконечные выходки Ивана, которые Тилл делал вид, что терпеть не может, хотя на деле… не всё было так однозначно. Но стоило остаться в тишине, лицом к лицу с самим собой, — и мысли начинали гнить. Спать ему никогда не удавалось просто. Но прошлая ночь была не просто бессонной — она душила. Мысли кружили, сталкивались, врезались в него, и в центре этого хаоса снова и снова возникал Иван. С его бесцеремонной улыбкой. С пугающей стабильностью. С этим мягким, невозможным розовым числом. Каждый раз, как Тилл закрывал глаза, он чувствовал его. Тёплое. Упрямое. Живое. Он снова и снова вспоминал моменты, которые раньше отмахнулся. Как на спортивном фестивале он старался произвести впечатление на Мизи, переусердствовал, и в итоге растянул лодыжку. Иван молча донёс его до медпункта. Или как он провалил экзамен и оказался под домашним арестом, а Иван тайком притащил ему новенькую приставку — якобы просто хотел посмотреть, как кто-то другой играет. Тогда Тилл чувствовал зависть — казалось, Ивана просто балуют родители. Просто удобно. Ведь это же Иван, правда? Слишком хороший. Настолько, что аж подозрительно. Кто вообще помнит все дни рождения? Кто предлагает понести твою сумку? Кто отдаёт последнюю бутылку чайного напитка, просто потому что ты выглядишь усталым? Иван — вот кто. А Тилл всё это списывал на автоматизм. Мол, привык, что они рядом, вот и всё. Но теперь… теперь всё ощущалось иначе. Как нечто осознанное. Преднамеренное. И как бы он ни пытался отмахнуться — это была забота. Иван заботился. И вот это его пугало больше всего. Потому что если Иван всё это время был таким — внимательным, настойчивым, всегда где-то рядом, — значит, Тилл был слеп. Или, хуже того, не хотел видеть. А если он признает это — придётся признать и то, что он ничего не отдавал взамен. Вообще ничего. Он только брал. Снова и снова. Ни разу не оглядываясь, не замечая, что отдаёт ему другой. Он даже не спрашивал, как у Ивана дела. Только если это было подводкой к шутке. Так было проще — делать вид, будто Иван ему надоел. Проще — списать близость на привычку, на обстоятельства. На удобство. Наверное, именно поэтому сейчас всё казалось таким перекошенным: его привычная отговорка больше не работала. И чем больше Иван пытался достучаться до него, тем хуже становилось. Потому что Тилл не привык к заботе. Не к такой — бескорыстной, без подвоха. Всю свою жизнь он знал простую формулу: ты нужен, пока приносишь результат. Оценки, победы, достижения — оступился, и всё исчезло. Ни поддержки, ни тепла. Поэтому настоящая забота — без условий, просто так, незаслуженная — воспринималась как ошибка в системе. Как нечто невозможное. Он, конечно, тоже заботился. Как мог. Но не так, как Иван. Он не умел так — видеть чужую боль, облегчать её, делать так, чтобы другому становилось легче, светлее. Чтобы человек чувствовал: его заметили. Наверное, именно этим и притягивала его Мизи. Она была яркой. Легкой. Доброта шла у неё откуда-то изнутри, естественно. Её любили. Ею восхищались. И он тоже. Это казалось логичным. Она была воплощением идеала. Но теперь взгляд всё чаще ускользал. Сам по себе. К Ивану. К этому невыносимо розовому сиянию. Оно будто выжигалось в его памяти. Почему именно Иван? Просто потому, что он всегда рядом? Или потому что его число — самое высокое? Или… что-то другое? То, чему он пока не может дать имя. Тилл провёл ладонями по лицу, с усилием прижимая пальцы к глазам. Всё рушилось, а он не знал, как это остановить. Цвета, цифры, тяжесть в груди каждый раз, когда Иван слишком долго смотрел на него — всё это пугало. Потому что теперь дело было не только в числе. А в том, что оно значило. Что оно говорило о людях. Об Иване. О нём самом. И, может быть, говорило оно громче, чем он был готов услышать. Почему казалось, будто весь мир внезапно накренился? Может, если не смотреть… если не встречаться взглядом, не видеть этих цифр — притупится. Затихнет. Станет терпимее. Глупо. Но другого он придумать не мог. Избегание — это не стратегия. Это инстинкт. Тилл вышел на улицу, и дыхание сразу перехватило от холодного утреннего воздуха — и он застыл. Иван уже был там. Спокойно облокотившись на калитку, с телефоном в руке — будто это обычное утро. Будто ничего не изменилось. Глаза Тилла автоматически опустились — не на лицо Ивана, не в глаза. На бетон, на кроссовки, на трещины в асфальте. Куда угодно, только не вверх. Куда угодно — только не туда. Он не хотел снова видеть это число. Не хотел чувствовать, как оно давит на него, требует ответов, которых у него нет. Иван всегда приходил так рано? Или Тилл просто никогда не замечал? Или… Иван специально пришёл раньше? Знал, что Тилл попытается его избежать? Стиснув зубы, Тилл заставил себя идти вперёд. Иван поднял глаза и улыбнулся. — Ты рано, — сказал он, махнув рукой с такой непринуждённостью, что она показалась почти жестокой. — Что, решил рассвет встретить? Тилл смотрел вперёд, не поворачивая головы. Иван оттолкнулся от калитки и пошёл рядом. Будто так было всегда. Потому что так и было. И от этого становилось только хуже. — Эй, — снова сказал он, слегка подтолкнув его плечом. — Ты оглох за ночь, что ли? Тилл молчал. Иван тихо присвистнул. — А, всё, понял. Это из-за брелка с кроликом? Потому что я настаиваю: ты в точности как тот кролик. — Нет. — Значит, всё-таки злишься. — Я не злюсь, — буркнул Тилл, ровным, выхолощенным тоном. — Просто забудь. Повисла тишина. Насмешка в голосе Ивана потускнела. — Ты точно в порядке? — Перестань уже это спрашивать. — Перестал бы, — голос Ивана стал резче, — если бы ты не выглядел так, будто вот-вот свалишься в обморок. Он протянул руку и осторожно провёл пальцами под глазами Тилла — по глубоким, тёмным кругам усталости. Тилл дёрнулся, будто его ударили. Иван заговорил тише: — Ты не спишь. Тилл вцепился в ремень рюкзака, как в спасательный круг. Ком в горле грозил разломить его изнутри. Почему Иван не может просто остановиться? Почему не может оставить его в покое, дать утонуть, как он привык? Почему ему, чёрт возьми, не всё равно? Он ненавидел эту заботу: незапрошенную, незаслуженную. И ещё больше — как легко она давалась Ивану. — Это не твоя проблема, — пробормотал Тилл и прибавил шаг. — Тебе не обязательно волноваться. Иван не стал спорить. Не пошутил. Просто пошёл рядом, теперь на полшага позади. Тилл не обернулся. Он не хотел видеть цвет над его головой. И уж тем более — выражение его лица. Если Тилл надеялся, что игнор заставит Ивана отступить, он ошибался. Если уж на то пошло, Иван стал ещё назойливее. Он был повсюду. У шкафчика. За соседней партой. В очереди на обед. Он не заговаривал о случившемся, не пытался влезть в душу — но его присутствие висело в воздухе, как статическое электричество. Всегда рядом. Всегда смотрит. И каждый раз, когда Тилл пытался отстраниться, Иван находил новый способ зацепить его. Поддеть, чтобы он дёрнулся. Чтобы посмотреть — реагирует ли ещё. — Тебе бы почаще смотреть на меня, — сказал он как-то. Тилл вздрогнул от близости его голоса. Иван сократил расстояние, слегка наклонив голову — будто делился секретом: — У меня на неделе турнир. Меня не будет целые сутки. Представляешь? Целых двадцать четыре часа. Как ты там без меня? — Переживу. — Ну вот, — простонал Иван, будто его ранили. — Хоть бы сделал вид, что соскучишься. Тилл не поднял головы. Продолжал жевать, медленно и нарочито, будто каждый кусок мог заглушить бурю внутри. Повисла тишина. Достаточно долгая, чтобы ощутить в ней надрыв. Когда Иван заговорил снова, тон у него оставался лёгким, но под этой лёгкостью пряталась напряжённость, едва заметное усилие. — Ну да. Конечно, нет. Тилл не смог ответить. Он слишком остро чувствовал, как от Ивана идёт тепло, как почти касаются их плечи. Стоило бы лишь повернуть голову — и он увидел бы то, что видеть не должен. Раньше, днём, Мизи мягко спросила: — Ты в порядке? Её голос вывел его из ступора — на секунду, чтобы он глянул вверх и увидел число над ней. Жёлтое. Тёплое, пульсирующее, тревожное. Он не осмелился поднять взгляд выше, туда, где наверняка светилось бы нечто холодное и обидно низкое. Иван толкнул его локтем, вернув в реальность: — Ты всегда жуёшь с таким выражением, будто тебя пытают? — Ты вообще когда-нибудь замолкаешь? — Ну, кто-то же должен поддерживать разговор. Тилл замер, палочки остановились в воздухе. С другого конца стола Хёна прошептала: — Началось. — Они ссорятся больше, чем наши родители, — подхватил Хёну, прыснув со смеху. — Мы не ссоримся, — пробурчал Тилл. Он толкнул Ивана. Просто толкнул. По привычке. Иван рассмеялся: — Вот, другое дело. Добро пожаловать обратно. И тут же всё внутри у Тилла сжалось. Тепло мигом исчезло. Он не хотел раскрыться. Не хотел терять контроль. Толчок, слова — всё вырвалось слишком легко. Слишком естественно. Будто тело вспомнило само. Он даже не задумался. Не хотел чувствовать себя нормально. Даже на секунду. Но на миг — вина отступила. На миг всё стало как раньше. А потом миг прошёл. И тяжесть вернулась — резкая, режущая. Он не смотрел на чужие числа весь день. Его взгляд был приклеен к полу, к парте, к потёртой носке кроссовки. Даже на лица друзей он почти не поднимал глаз. Он не хотел знать, что они чувствуют. Не хотел такого доступа. Но сейчас… сейчас взгляд сам тянулся к Ивану. Он хотел посмотреть. На лицо? На число? Он сам не знал. И тут же возненавидел себя за это. Собрав остатки самоуважения, Тилл заставил себя отступить от этого желания. Утопить его. И будто почувствовав бурю, которую он изо всех сил пытался подавить, Иван едва коснулся его ноги под столом — мимолётно, осторожно. Почти невесомо. Как вопрос. Или, может, беззвучное извинение. Тилл сдвинул ногу. Не резко, не отрывисто. Просто — достаточно, чтобы появилась щель между ними. Маленькая, но ощутимая. И в этот раз — Иван не стал тянуться обратно. Ни подколки. Ни касания. Ни даже тяжёлого молчания, призванного вывести из равновесия. Вместо этого — за привычной, тщательно выстроенной улыбкой — что-то дрогнуло. Что-то хрупкое, напряжённое, будто он наконец ощутил всю тяжесть стены между ними и понял: эту стену не сломать одной лишь шуткой. Как бы Тилл ни пытался сосредоточиться на уроке — не то чтобы он особенно вникал — усталость съедала всё. Головная боль разрослась до головокружения. Руки и ноги ломило, словно они не принадлежали ему. Он пробормотал что-то учительнице о недомогании. К его удивлению, та даже не стала расспрашивать. Достаточно было одного взгляда на его мертвенно-бледное лицо и синеву под глазами. Путь до медкабинета был похож на сон: свет в коридоре бил в глаза, а мир вокруг казался хрупким, будто чуть толкни — и рассыплется. Ему нужно было просто прилечь. Совсем чуть-чуть. Просто… Он, должно быть, устал куда сильнее, чем думал. Когда проснулся, солнце уже сдвинулось. Через жалюзи струился тёплый, мягкий свет, окутывая комнату золотыми полосами. Стояла особенная тишина — та, что наступает только после того, как здание почти опустело. Он моргнул. А потом нахмурился. Вещи были аккуратно собраны — до сантиметра. Рюкзак, пенал, бутылка с водой — всё лежало рядышком, будто кто-то собирал их с особым вниманием. Сверху — его тетрадь. Он уставился на неё. Потом взял и раскрыл. Страницы были исписаны. Знакомый, аккуратный почерк — чёткий, почти нереально ровный. Каждый предмет — своим цветом. Важные фразы подчеркнуты дважды. Стрелки указывали на пояснения и напоминания. В полях распустились мелкие заметки: где — полезные, где — поддразнивающие. «Учитель снова споткнулся о шнур проектора. Жаль, что ты это пропустил». «Страница 114: он повторил это трижды, как заклинание». «Без тебя было скучно». Сквозь стиснутые зубы вырвался тихий выдох. Пальцы дрогнули на странице — потом снова сжались, будто держал что-то хрупкое. Он перевернул лист. Потом ещё один. И ещё. Эта дотошность — сводила с ума. Потому что, ну конечно, тот парень не мог сделать что-то наполовину. Конечно, он вложил в это слишком много. На молчание, на избегание, на холод — Иван ответил вниманием. И вина, медленная и цепкая, закрутилась в груди, как тугая лоза, сжимая изнутри. Забота ощущалась хуже упрёка. Шевельнулась занавеска. В дверях показалась медсестра. Лицо её смягчилось, когда она увидела, что он проснулся. — Очнулся, — сказала она. — Твой друг принёс вещи. Сказал, не хотел тебя будить. Имени она не назвала. Да и не нужно было. Тилл просто закрыл тетрадь и убрал её в рюкзак. Казалось, если подержит подольше — обожжётся. Он вышел из медкабинета тихо, перекинув рюкзак на плечо. В коридоре почти никого не было. Поздний день окрашивал стены в мягкое, выцветающее золото — вытянутые тени, уходящий свет из окон. Иван ждал у стены, прямо у двери. Привычно опирался плечом, голова чуть опущена, пальцы крутили зайчий брелок на ремешке рюкзака. Когда Тилл вышел, тот даже не вздрогнул — просто поднял взгляд. Их глаза встретились. И взгляд этот длился слишком долго. Никто не заговорил. Горло у Тилла пересохло. Слова рождались — и умирали, не доходя до языка. Внутри всё было спутанным, слишком обнажённым, чтобы облечь в звук. И потому он сделал самое худшее, что мог. — Спасибо, — пробормотал он. И пошёл дальше. Трус. Это слово грохнуло в голове. Я — чертов трус. Через пару секунд сзади зазвучали шаги. Те самые, не спутаешь. Ровные, упрямые. Ни за что не исчезнут. Они прошли мимо своего класса, почти не замедлившись. Тилл заглянул в аудиторию, где шло собрание по подготовке к фестивалю, буркнул, что плохо себя чувствует — в общем-то, недалеко от правды, если судить по отражению в зеркале. Одноклассницы сразу обступили его, кто с тревогой, кто с вопросами. Голоса сливались, перебивая друг друга. Он кивал, отвечал кое-как — даже сам не верил, что говорит. А потом появился Иван — будто из воздуха. Встал позади, заслонив его от толпы, как щитом. Тилл только и успел, что пробормотать «до свидания» и ускользнуть. Через секунду Иван снова шёл следом. Тенью. Он чувствовал его — не касанием, не голосом. Тяготением. Притяжением. Он не сбавил шаг. — Тебе бы к подготовке вернуться, — сказал, не поворачивая головы. Голос был ровный, бесцветный. — Наверное, — ответил Иван. — Но сейчас есть кое-что поважнее. Вздох Тилла был резким. Хрупким. — Я же сказал: тебе не о чем беспокоиться. — А мне самому решать — есть или нет? — Я что-нибудь сделал, чтобы этого заслужить? — Не обязательно. Эти слова упали в душу, как камень в стоячую воду. И Тилл, проходя сквозь неё, почувствовал каждую дрожь на поверхности. Иван замолчал. — Я перегибал в последнее время, да? — Голос у него стал тише, мягче. Будто он ступал по ране, которую не видел, но знал, что она там. Эта мягкость — именно то, против чего Тилл не умел защищаться. Она окутывала его, как плед. Специально ли — он не хотел даже думать. — Я не хотел, чтобы тебе было некомфортно. Небо над ними темнело. Оранжевый растворялся в индиго. Мир расплывался в сумерках. Шаги Ивана замедлились. Потом и вовсе остановились. — Я пойму, если тебе нужно от меня пространство. Он сказал это не как предложение. Больше как вызов. Как будто проверял: оттолкнёшь — или нет. Тилл остановился. Эти слова что-то выбили из него. Он обернулся медленно, словно сдирал с себя слой брони. Иван стоял в нескольких шагах, головой чуть повернувшись к сгущающемуся небу. Лицо было непроницаемым — ни улыбки, ни грусти. Просто тишина. Его алые глаза казались темнее обычного, будто в них копились тени, скрывая бурю, что пряталась где-то глубже. Над головой светилась «100%», окрашенная в фиолетовый с разводами синевы — холодный, ушибленный цвет, как небо перед ночью. — На твоём месте, — добавил Иван, выдохнув нечто похожее на смех, который не добрался до глаз, — я бы тоже избегал меня. Грудь Тилла сжалась, будто внутри становилось тесно. — Дело не в этом, — выговорил он, голос хрипел, срывался. — Я просто… устал. У меня всё в голове вперемешку. Иван не ответил. Не стал дожимать. Он просто ждал. Будто знал, что молчание — это дорога, по которой Тилл, возможно, всё же пройдёт. И от этого, как ни странно, говорить стало легче. — Я… залез в твой телефон, — сказал Тилл. Слова были чужими, неловкими, будто язык не знал, как их правильно выстроить. Бровь Ивана едва заметно приподнялась, но он промолчал. — В пятницу, — поспешил добавить Тилл, чувствуя, как сжимается живот. — Хотел просто удалить то фото. Где я спал. Я угадал пароль. Не собирался смотреть остальное, но… посмотрел. И другие фото. И видео. Он приготовился. К холоду. К вспышке. К отстранению. Но Иван лишь моргнул. Медленно. Взвешенно. — Я догадался, — сказал он тихо. Тилл отпрянул. — Ты не злишься? — Если бы это был кто-то другой — наверное, да. — Голос Ивана был ровным, без оправданий, просто честным. — Но это был ты. — Это ведь не значит, что всё в порядке. — Нет. Но это значит… что я могу это понять. По крайней мере — я. Внутри всё перекрутилось. Против воли Тилл поднял глаза. Цвета над головой Ивана снова изменились — беспокойные. Фиолетовый вытекал в синий, синий вспыхивал оранжевым. А потом всё смешалось в ржавый, тревожный коричневый. Акварель, не успевшая высохнуть, полная смысла, но без формы. Вот в чём была проблема Ивана — он превращал неясность в выбор. Манипулировал растерянностью, как скальпелем. — То, что ты увидел, — проговорил Иван спокойно, голос его был гладкий, как стекло, — испугало тебя? Из-за этого ты начал меня избегать? — Думаю, нет, — прошептал Тилл. — Просто… почувствовал себя паршиво. Перешёл черту. Влез туда, куда не имел права. Лицо Ивана не изменилось, но цифры над ним потеплели — сквозь них медленно проступал розовый, как рассвет сквозь утренний туман. Он сделал шаг вперёд — аккуратно, без давления. Сократил расстояние, не нарушив границ. Словно проверяя, выдержит ли земля между ними вес. Тилл выдохнул, ощущая жар в основании шеи. — Как будто я мог просто попросить об этом. — Мог. Я бы позволил. Если бы ты действительно хотел. В его голосе сквозила не только щедрость — в этом было ещё и что-то испытующее. Приглашение и вызов, замаскированные под уступку. И хотел он того или нет, но попал прямо в то место, где вина Тилла была самой живой, самой незащищённой. Тилл отвёл взгляд. — Слишком просто. Я не заслужил твоего прощения. Иван наклонил голову, и угол его рта дрогнул. — То есть ты хочешь его заслужить? Ты готов отдать мне столько власти? — Перестань. — Я серьёзно. Ты даёшь мне рычаги, Тилл. Опасная ставка. — Голос его понизился на полтона, звучал почти лениво. — Я могу заставить тебя делать что угодно. В глазах Ивана мелькнула искра — озорство заострилось, стало точным. Над его головой число потемнело. Розовый исказился, перешёл в насыщенный пурпур, а под ним — лёгкий пульс дымчато-фиолетового. Цвет, который Тилл начинал связывать с напряжением. С чем-то большим. — Что, например? — настороженно спросил он. — Носить твой рюкзак неделю? Покупать обед каждый день? — Заманчиво, — протянул Иван с ухмылкой. — Но нет. Я хочу кое-что другое. Тилл напрягся. Мышцы сами собрались в ожидании. Иван дал тишине настояться — ровно настолько, чтобы Тилл начал ёрзать, захотел сам заполнить паузу. А потом, с идеальной точностью, выдал просьбу — тихую, почти нежную. — Я хочу, чтобы ты отвечал на мои сообщения. Тилл моргнул, сбитый с толку. — И всё? — Не сочинения. Просто… что-то. Стикер. Точка. Чтобы я знал, что ты жив. — Это слишком легко для меня. — Я так не думаю, — ответил Иван, уже тише. — Отвечать тебе сложно, да? Тилл поднял глаза, удивлённо. — Да… сложно. Вот оно опять. Этот голос — ровный, уверенный, пугающе точный. Ивану не нужно было видеть цифры. Он читал Тилла и так — постранично, со всеми приписками на полях. Это было совершенно нечестно. — Я не пытаюсь надавить, — продолжил Иван, почти ласково. — Мне просто важно знать, что с тобой всё в порядке. Что ты всё ещё здесь. Тилл сглотнул. Ком в горле не рассасывался. — А если не в порядке, — добавил Иван, — я помогу тебе вернуться. Тилл коротко, сухо хмыкнул: — И чем же? — У меня целый арсенал. Хочешь, покажу? — Я же просил быть серьёзным. — Я серьёзен. Когда дело касается тебя — всегда. В конце концов, следить за тобой — это уже почти моя официальная работа. Тилл уставился на него. Ком в груди будто стал легче, отступил. — Ужасная работа, — буркнул он. — Ты был бы самым безработным человеком на свете. Иван усмехнулся. — Ничего. Всё равно кроме меня туда никто не подходит. Незаметно они стали ближе. Почти плечом к плечу. Напряжение, стиснутое в Тилле всё это время, наконец начало отпускать. Они ещё немного поговорили. Иван рассказал про урок, который Тилл пропустил — как учитель забросил тему и полчаса жаловался на брак и невыносимых детей. Тилл рассмеялся — по-настоящему — впервые за много дней. И на мгновение всё стало… как раньше. Легко. Верно. До дома они добрались слишком быстро. Тилл замер у ворот, неуверенный: — Ты точно в порядке? — Конечно, — ответил Иван. — Я бы никогда не солгал тебе, Тилл. — Чушь. Ты врёшь постоянно. Иван рассмеялся громко, искренне. — Но не об этом. Он протянул руку и мягко взъерошил Тиллу волосы. — Выспись. Всё, что грузит тебе голову, — подождёт одну ночь. Щёки Тилла вспыхнули. — Спасибо, — буркнул он, поспешно направляясь к двери. И впервые за долгое время… он обернулся. Иван всё ещё стоял там. Чуть удивлённый — но улыбающийся. Он поднял руку в небрежном жесте, и свет зацепил его лицо, позолотив скулы, глаза, даже очертания улыбки. От этого на лице Тилла стало только жарче. Он распахнул дверь и юркнул внутрь, ладонями закрывая лицо. Может, он и правда начинал болеть. Тилл раскинулся на кровати, уставившись в потолок, пока тени в комнате медленно сдвигались, вытягиваясь в сгущающихся сумерках. Впервые за несколько дней в груди стало чуть легче — словно невидимая верёвка, сдавливавшая рёбра, ослабла, дав крохотное облегчение. Но его предательский разум не хотел успокаиваться. Он думал о цветах. О том, как они переливались, менялись — тонкая, почти метеорологическая карта эмоций, парящая над чужими головами. Он думал о своём отце — строгом, измотанном, о нависающем давлении поступления, о стопке анкет и дедлайнов, накапливающейся как мешки с песком перед неизбежным наводнением. Он думал об Иване — спокойном, надёжном — и о его тихом обещании: «Я помогу тебе найти путь назад». Можно ли было в это поверить? Ну да, он и Иван были… кем-то. Наверное, друзьями. Хотя Тилл скорее бы съел стекло, чем сказал это вслух. Они крутились вокруг друг друга с самого детства, в странном танце соперничества и товарищества. Но они никогда не говорили о чувствах. Просто… не их стиль. Тилл не любил делиться, а у Ивана, казалось, и не было чувств, которые стоило бы делить. Так они и двигались по знакомой траектории, не углубляясь. Тилл не умел в такие штуки — высказываться, признавать, что ему тяжело. Даже сейчас сама мысль о том, чтобы открыться кому-то, особенно Ивану, казалась прыжком с обрыва — без понятия, насколько глубоко внизу. Поверил бы ему Иван? Ещё несколько недель назад — да что там, несколько дней назад — он бы ответил: нет. Без колебаний. Но сейчас? Сейчас он уже не был уверен. Иван его удивил. Не раз. И это само по себе было новой проблемой. Потому что Тилл больше не мог предугадать, что тот скажет или сделает. И, странным образом, именно эта непредсказуемость делала всё менее одиноким. Но как объяснить то, чего сам не понимаешь? Мысли гонялись друг за другом по кругу. Иногда он боялся, что надумывает лишнего. Иногда — что наоборот, недодумывает. Ему жутко хотелось чёткого ответа, чьего-нибудь совета. Пошаговой инструкции. Любого ориентира, который помог бы разобраться в хаосе в голове. Но рассчитывать он мог только на себя. И это злило. До дрожи. Он всегда был решительным. Устойчивым. Он не страдал от метаний, не анализировал каждое сообщение, не ломал голову над чужими взглядами. А теперь… теперь он как будто рассыпался. Видел слишком многое. Чувствовал то, чего не мог не чувствовать. Замечал всё. Таскал всё на себе. Он просто хотел, чтобы всё стало как раньше. До того, как цифры и цвета стали просачиваться в воздух, заставляя сомневаться в собственной вменяемости. До того, как в голове поселился вопрос: А может, я схожу с ума? Он вспомнил тот день, когда всё началось. Искал в нём хоть какой-то знак. Но день как день. Ни вспышек, ни странных снов, ни волшебных контрактов. Просто обыкновенный, ничем не примечательный день. Если и было что-то, что всё запустило, то оно пряталось на виду. Сначала он решил, что это сбой. Временная странность. Причуда мозга. Но теперь… теперь всё казалось другим. А если это не сбой, значит, в этом есть система. Замысел. Или, может, он просто пытается натянуть логику туда, где её нет. Потому что, по-честному, никакой логики не было. Ни объяснений. Ни науки. Ни конкретных причин. Он ведь не мог быть единственным, кто это испытывает— Стоп. Он должен был подумать об этом раньше. Какой же я идиот. Он потянулся за ноутбуком и забил в поисковике: «видеть цвета над головами», «числа, меняющиеся от эмоций». Результаты были именно тем, чего он и ожидал: блоги про экстрасенсов, форумы по толкованию снов, тред на Reddit, скатившийся в обсуждение аниме и синестезии. Ничего полезного. Ничего конкретного. С тяжёлым вздохом он закрыл крышку. Он не был избранным. Не был проклят. Он просто застрял. Как недоделанный герой видеоигры с глючным туториалом, пытающийся выжить в мире, где внезапно изменились все правила. Его взгляд снова упал на потолок. Что это — космическое наказание? Жестокий урок? Извращённый дар? Он не знал. Но если это похоже на игру… значит, у неё должны быть правила. Эта мысль приходила раньше, но он её отгонял. А сейчас — всерьёз зацепился. Если в этом явлении есть система, значит, у него есть границы. Логика. Механика. Возможно, это можно расшифровать. Понять. А может, даже остановить. Если бы он только понял, чего оно от него хочет, — может, всё бы прекратилось. Он потянулся к блокноту и начал строчить на полях — заметки, обрывки вопросов, полусформированные идеи. От чего зависит смена цвета? Эмоции? Близость? Контакт? Это отражение чувств других — или его собственных? Если у всего этого есть предел — значит, есть и выход. Эта мысль зацепила, зафиксировала, дала точку опоры в мутной воде мыслей. Он распрямился, собираясь углубиться — Но в голове вдруг снова прозвучал голос Ивана, мягкий, чуть насмешливый, из раннего вечера: «Что бы у тебя там в голове ни творилось — пусть подождёт одну ночь.» Тилл замер. Он не знал почему, но эти слова задели что-то важное. Как лёгкая ладонь, осторожно прижатая к дрожащему плечу. Он уставился на раскрытый блокнот, ручка зависла над страницей. Потом — медленно — он отложил её. Может, Иван прав. Может, и правда — подождёт. Завтра он будет внимательнее. Начнёт наблюдать. Проводить эксперименты. Пытаться разобрать правила. Но сегодня — только сегодня — он позволит себе выдохнуть. Он закрыл глаза. Напряжение в плечах чуть отпустило. Пусть Тилл завтрашнего дня с этим разбирается.