100% показатель любви

Звон будильника выдернул Тилла из беспокойных снов. Сонная пелена не спешила рассеиваться. Он потер онемевшую челюсть — опять скрежетал зубами. Наверное, от стресса. А может, виноваты бесконечные цифры, мелькающие перед глазами. Или то, что он никак не мог перестать прокручивать в голове каждую мелочь, каждую деталь их общения… с тем, кто проводил с ним больше всего времени. Почти всю прошлую ночь он ворочался в постели, не находя покоя — перед глазами всплывали те самые кадры с телефона Ивана. Хуже всего было то, что Иван, как назло, явился и в его сны. Даже во сне Тилл не мог от него сбежать. Он не успел как следует прийти в себя, как телефон завибрировал — резко, будто судорожно. Уведомления сыпались на экран одно за другим, и гаджет чуть не свалился с тумбочки, словно и сам хотел сбежать. Можно было даже не смотреть. Он и так знал, от кого. Иван. Конечно. Казалось, тот знал его график сна до секунды. Телефон снова затрясся, на этот раз нетерпеливо, почти отчаянно. Он буквально дрожал от ивановской навязчивости. Тилл вздохнул и перевернул экран вверх. Иван: Чем занимаешься? Иван: Дай приду. Иван: Ты меня игнорируешь, да? Иван: Тилл? Иван: Тииииллл Палец Тилла замер над кнопкой «Заблокировать». Так заманчиво… Но он сдержался. Телефон с глухим стуком опустился обратно на тумбочку, а Тилл уткнулся лицом в подушку. Вибрация прекратилась. Наконец-то — короткое, благословенное молчание. Иван — последнее, что он хотел видеть сейчас. Особенно после вчерашнего. После того, как украл его телефон. Тилл поморщился, жар стыда расползся по шее. Этого не должно было случиться. Он не должен был заглядывать. Иван ведь не дурак — наверняка всё понял. Но… ничего не сказал. От этого Тиллу только хуже становилось. Резко зазвонил рингтон, выдергивая его из вязкого болота вины. Он нахмурился, надеясь, что звук прекратится сам. Но звонок продолжал надрываться, настойчиво, неумолимо. С неохотой он ответил: — Что? Голос вышел тусклым, ровным — на упрёк он просто не нашёл в себе сил. — Я внизу! — бодро отозвался Иван. Тилл сглотнул, пытаясь придать голосу раздражение: — Иди домой. Я не открою. — Слишком поздно, — в голосе Ивана звучала торжествующая ухмылка. — Твоя домработница уже впустила меня. Ну конечно. Будто Иван тут жил. Она, наверное, встречала его теплее, чем самого Тилла. — Иди домой, — сквозь зубы процедил Тилл. — У тебя что, дел больше нет? — Нет, — без тени стеснения отозвался Иван. По коридору раздались шаги — быстрые, знакомые. Иван преодолевал пространство так, будто расстояний для него не существовало. Наверное, из-за этих нескончаемых ног. Тилл тихо фыркнул. — Открывай, — сказал Иван, как будто это был приказ. — Не веди себя так, будто это твой дом, — пробурчал Тилл, волоча себя к двери. — Пожалуйста-аа? — протянул тот сладким голоском. — Фу, прекрати. Мерзость. — Тиииииилль, — голос взвился на такой частоте, что у Тилла по спине побежали мурашки. Он сдавленно застонал и распахнул дверь — и тут же Иван едва не ввалился ему в грудь. Между ними хлынул яркий розовый свет, сияющий как будто нарочно. Упрямые «100%» светились прямо в глаза. Слишком буквально. — Правда не хотел впускать меня? — с напусканной трагичностью вздохнул Иван и прижался, как щенок, которому не хватало ласки. Сердце Тилла сбилось с ритма. Он оттолкнул Ивана: — Отвали. Но тот едва шелохнулся, прошёл мимо, как к себе домой. Тилл уже открыл было рот, чтобы огрызнуться… и замер. Перед глазами снова всплыла та сцена. Иван — в том видео. То, как он смотрел на него. Мягкость во взгляде, которую Тилл никогда прежде не видел. Он захлопнул рот. Все язвительные слова будто испарились. Он не должен был смотреть. И тогда, возможно, его бы не терзали эти нелепые, навязчивые мысли. Иван плюхнулся в кресло-мешок с видом абсолютного довольства — как будто вернулся домой. Было до обидного несправедливо, насколько естественно он здесь смотрелся. А Тилл… он чувствовал себя чужим в собственной комнате. — Ты выглядишь как зомби, — заметил Иван. — Спал вообще? — Не твоё дело, — Тилл откашлялся, стараясь звучать непринуждённо. — Зачем ты вообще сюда приходишь? Только и умеешь, что валяться. Ладони вспотели. Он сунул их в карманы худи. — У тебя тут лучше, — Иван растянулся, как король на троне. Тилл было хотел возразить… но вспомнил стерильную, как музейная экспозиция, спальню Ивана. Холодную. Идеально выверенную. Он всё понял. Даже комната Тилла выглядела… обжитой, несмотря на разбросанные повсюду незаконченные задания и клочки с текстами песен — Его глаза расширились. Он бросился отвлечь внимание Ивана, но на секунду опоздал. Тот уже листал разбросанные листы на столе. Тилл застыл. — Ты что, пишешь? — спросил Иван, в голосе звучала мягкая, почти ласковая любознательность. У Тилла скрутило живот. — Не совсем, — буркнул он. — Но это что-то новое, — заметил Иван, не отрывая взгляда от текста. Тилл промолчал. В горле будто застрял комок. — Сыграешь мне? — спросил Иван. — Это ещё не закончено, — отрезал Тилл. Но Иван, как всегда, не отступал: — Ну и что? Всё равно сыграй. — Звучит паршиво, — выдохнул Тилл, не глядя ему в глаза. — Тебе не понравится. Улыбка Ивана слегка дрогнула. — Мне нравится всё, что ты делаешь, — тихо сказал он. — Отвали. — Я серьёзно. — Да хоть что, — Тилл рухнул на край кровати, демонстративно отвернувшись. — Ты должен выступить на школьном фестивале. Они ещё принимают заявки. Тилл резко напрягся. — Не хочу, — сказал он наотмашь. — Почему? — Просто не хочу, — на этот раз голос был почти резким. Иван не ответил, только снова взглянул на строки, которые Тилл не успел спрятать. Его улыбка снова померкла. А цифры над головой… Фиолетовый. На секунду. Тилл вырвал бумаги из его рук. Иван не сопротивлялся. Он затолкал их в самый низ ящика, чувствуя, как пылают уши и щеки. Когда он снова обернулся, Иван всё ещё улыбался, но теперь его улыбка казалась натянутой. Розовый свет вернулся — но уже тусклый, словно замутнённый. Он всё увидел. Конечно, увидел. — Просто рандомный текст, — солгал Тилл, отводя взгляд и крутя в пальцах медиатор. Эту песню он написал для Мизи. Признание, зашифрованное в аккордах и словах. Но мысль о том, чтобы исполнить её вслух, вызывала тошноту. — Понятно, — тихо сказал Иван. Голос его был отстранённым. Он откинулся назад, прикрыв глаза. То ли задумался, то ли только делал вид. В воздухе повисло странное напряжение. Словно что-то изменилось. — Ты правда собираешься сидеть тут весь день? — пробурчал Тилл, грубее, чем хотел. — Ага, — спокойно отозвался Иван, доставая из рюкзака книгу и устраиваясь поудобнее, как дома. Тилл покачал головой и пробормотал себе под нос, включая компьютер. Он не собирался устраивать сцену. Не потому, что чувствовал вину. Не потому, что будто бы был чем-то обязан Ивану. Совсем нет. Часы текли, сливаясь в одно. Игра уносила его в другой мир. Но время от времени Тилл ловил на себе взгляд Ивана — пристальный, задумчивый. Будто он хотел что-то сказать. Будто что-то застряло у него в горле. Но он так ничего и не сказал. И Тилл не спросил. Он мог бы. Должен был. Но не стал. Розовый отсвет мерцал на краю его зрения. Они почти ничего не делали. Как всегда. Но этот день был другим. Тише. Когда Иван, наконец, ушёл, он, как ребёнок, устроил спектакль, будто бы хотел остаться. Тилл молча выставил его за дверь. Оставшись один, он шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу. Взгляд непроизвольно скользнул к закрытому ящику. Резким движением он распахнул его — и уставился на скомканные страницы, которые держал Иван. Пальцы зачесались — сыграть. Закончить. Но желание погасло, не успев разгореться. Он и так знал, чем всё закончится: глухие аккорды, пустая мелодия, ещё одно доказательство его никчемности. В школе всё было по-прежнему. Оценки скатывались вниз, задания — в беспорядке. Отец это заметит. Он всегда замечает. Он называл это «ежемесячными обзорами». Тилл — допросами. Ещё один час под этим прожигающим взглядом. Ещё одно напоминание: его увлечения — пустая трата времени, мечты — не более чем отвлекающие иллюзии. Взгляд скользнул по стопке с текстами песен и набросками. Рука замерла — потом скомкала лист. Может, когда-нибудь… Воскресенья были худшими. Тилл полулежал за столом, лбом почти касаясь раскрытого учебника. Формулы и уравнения сливались в кашу, строчки и символы спутались в один сплошной шум. Он сильнее сжал карандаш, но страница оставалась пустой. Мысли не шли. Единственным звуком было назойливое, сводящее с ума шуршание карандаша по бумаге. Скрип. Шарк. Скрип. Звук просверливал череп, будто в нем застрял тикающий будильник. Каждый штрих — напоминание, что время уходит, а он всё ещё на четвёртом задании. Репетитор ждал. Прошло уже минут пять с того момента, как был задан вопрос. И до сих пор — ни ответа, ни попытки двигаться дальше. Даже после тихого, «Я не знаю». На периферии зрения мелькали блеклые белёсые цифры: 2%, может, 3%, не больше. Раздражение. Безразличие. Усталость. Ничего нового. Репетиторы у него долго не задерживались. Один за другим выгорали. Кто под давлением отца, кто — просто из-за самого Тилла. Он их не винил. Сначала он старался. Правда. Но мотивация быстро гаснет, когда каждого нового учителя встречают словами: «Этот тугой. Придётся попотеть». Не грубо. Просто — как факт. Так, по-деловому. Как любил говорить отец. От этого становилось только хуже. После этого было достаточно пары взглядов. Поджатых губ. «Почему ты не можешь решить это простое уравнение? Я ожидал от тебя большего». И он сам перестал ожидать от себя хоть чего-то. Этот, вроде, выглядел уверенно на собеседовании. Даже на Тилла почти не взглянул, сразу заверив: «Я добьюсь от него результатов, сэр. Я работал с самыми разными учениками. Здесь будет то же самое». Конечно. Судя по дёргающемуся веком и тяжёлым, сдержанным вздохам, — было не то же самое. Наконец, один из вздохов сорвался наружу. Мужчина провёл рукой по лицу. «Сделаем перерыв», — пробормотал, уже поднимаясь. Тилл проводил его взглядом. Щёлкнула дверь. Пошёл подышать. Или решает, уходить ли. Как и все остальные. Он откинулся назад, положив ластик на висок, потом дал карандашу упасть. Тетрадь уже была исписана бессмысленными каракулями — больше напоминала скетчбук, чем учебник. Он добавил ещё один спутанный клубок линий. Бессмысленных. Бесцельных. Он ненавидел всё это. Эти жёсткие шаги, слепую веру в «простую логику», как будто у всех мозг работает одинаково. Как будто понимание — это просто вопрос стараний. Телефон завибрировал. Опять. Но Тилл и не сомневался, от кого. Иван. Для человека, загруженного «учебной программой для гениев», Иван удивительно много писал ему. Иван: Посмотри, какой брелок я купил. Следом пришло фото: крошечный зайчик-брелок. Пушистый, с висячими ушами и нахмуренными бровями. Его выражение будто говорило: «Я устал от жизни и всех вас вместе взятых». Иван: С кого-то прям списан 😏 У Тилла дрогнули губы. Он почти ответил. Что-нибудь едкое. Но не стал. Пока он торчал здесь, в этом бесконечном аду зубрёжки, Иван гулял, шутил, жил как хотел. Конечно. Таким, как Иван, не нужны репетиторы. Они не зависают на одном уравнении по двадцать минут, пытаясь выжать из него смысл. Они просто… понимают. Как дышат. Тилл уставился на стопку неоткрытых заданий, сдерживая вздох. На секунду ему захотелось написать Ивану. Просто: «Это ужасно» или «Я ненавижу всё это» или «Почему мне так трудно?» Но мысль быстро угасла. Такой, как он, всё равно не поймёт. Дверь снова открылась. Репетитор вернулся, волосы влажные у висков — видно, умывался. Лоб по-прежнему напряжён, складки на месте. — Сосредоточься, — сказал он, ровно, почти механически. Тилл кивнул, сжал карандаш. Он не стал ничего говорить. Зачем? Когда сессия, наконец, закончилась, за окном уже давно сгущалась ночь. Тени, будто терпеливо поджидавшие этого момента весь день, стекались к окнам, заполняли углы комнаты, возвращая себе территорию. На часах было чуть позже восьми. Намного дольше, чем обычно. Мозг просто отказался работать сегодня. Мысли ускользали, как сквозь запотевшее стекло, за которым — ответы, до которых не дотянуться. Репетитор собирал свои вещи в молчании. Ни прощания, ни напутствия — только шелест бумаг и негромкий щелчок застёжки. Тилл поймал себя на мысли: интересно, возьмёт ли он доплату за переработку? Отчасти ему даже этого хотелось — ещё один чек для отца, ещё одна мелкая вмятина в его карманах. Он потянулся, позвонки хрустнули в ответ на долгое сидение без движения. Телефон завибрировал. Рука потянулась машинально, по привычке. Наверняка Иван. Он уже слишком долго его игнорировал. Но имя на экране заставило губы недовольно поджаться. Очкарик: Вы завершили сегодняшние занятия? Один из секретарей отца. Тот, что с толстыми очками и голосом, как у робота из колл-центра. Хотя… они там все такие. Заменяемые детали в механизме «Урака». Он коротко ответил. Ответ прилетел почти мгновенно. Очкарик: Господин поручил увеличить количество репетиторских часов — добавить субботы и дополнительные будни, если результаты следующего экзамена останутся неудовлетворительными. Он перечитал. Потом ещё раз. И ещё. Смысл не смягчался от повторения. Слова оседали тяжестью где-то в животе, камнем. Пальцы сжали телефон так крепко, что побелели костяшки. На мгновение ему представилось, как он кидает его в стену — как тот разбивается, как слышен этот хруст, — просто чтобы напомнить себе, что он всё ещё может. Но импульс не успел дойти до действия — экран снова вспыхнул. Иван: Ты ещё жив? Палец завис над экраном. Замер. А потом… коснулся. Вверху — цепочка непрочитанных сообщений. Иван: Делай перерывы, когда надо. Иван: Нельзя так долго учиться подряд. Иван: Пей воду. Иван: Не забудь поесть. Иван: Ты ел? Иван: Напиши мне, когда закончишь. Иван: Можешь просто стикер скинуть. Тилл выдохнул — почти беззвучно. Ни намёка на подколы, которых он ожидал. Ни преувеличенных шуток. Просто… тёплое, ненавязчивое присутствие. Спокойное, терпеливое. И эти сообщения продолжали приходить, даже без ответа. Вот это и било по-настоящему. Он не был уверен, что заслуживает такую настойчивость — особенно после всей той желчи, что копилась в нём днём, когда он представлял Ивана беззаботным, свободным от давления, которое душило его самого. А потом подумал: а стал бы он сам писать Ивану так, если бы всё было наоборот? Ответ, что пришёл в ответ, ему не понравился. Контраст не просто ранил. Он стыдил. Телефон выпал из руки и мягко шлёпнулся на кровать. Экран погас. А сообщения остались. Ждали.