Голубая монета

Дно чемодана хранило аккуратно сложенные футболки, придавленные тяжестью ноутбука. Сверху разместился и без того надоедливый набор с одной оставшейся бомбочку. Сережа, с тяжелым сердцем, застегнул молнию. Прислонившись затылком к обжигающей холодом стене, он устало обвел взглядом гардеробную, словно прощаясь с ней. Оставалось два дня, два последних дня, но главной проблемой по-прежнему становилась невозможность подобраться к Диме. После того злополучного съемочного дня Позов словно растворился в воздухе: то ли был поглощен работой, то ли просто избегал нежелательной встречи. Парня очень сильно тревожило состояние, в которое он постепенно загонял себя. С каждым днем мысли нагнетали, настойчиво утверждая, что это последний шанс и другого такого может не быть, но как сказать взрослому мужчине о симпатии? Матвиенко томился в нерешительности, будто пленник собственных мыслей. Дима, как и все предыдущие увлечения, казался одновременно доступным и непостижимым. Какие слова подобрать для встречи? Как зажечь искру разговора? И что потом? Устроить всё по школьному, наивно и прямолинейно, или отыскать место, где чувства расцветут пышнее? Невысказанное терзало его днем и ночью. Сережа провожал багряные закаты и встречал робкие рассветы с одним и тем же, обжигающим вопросом: какие они, его губы? Сладкие, как мед, или соленые, как морской бриз? Может, все это время стоило выбирать не между приторным попкорном, а чем-то другим? В комнате гаснет свет, и, провожая взглядом шатающие занавески, парень следует на балкон. Это место, казалось, единственным, что способно исцелить душу после долгого и мучительного самоанализа. Сережа усаживается на стуле и ловя волосами пронизывающий ветер не может поверить, что осталось так мало времени. Совсем не хочется думать о возвращении не просто к привычной жизни, но и к работе, бесконечной рутине и изнурительной борьбе за выживание. Матвиенко часто посматривал на живущую напротив женщину. Она вела довольно откровенный образ жизни и успевала зацепить внимание, прогуливаясь по номеру в нижнем белье. В обед она выходила на улицу, и ее огромная шляпа в стиле ковбоев идеально подходила под ее выражение лица и веснушки на лице. Уже третий день он ловил себя на том, что ищет ее взглядом. Нет, это нельзя назвать наблюдением в прямом смысле. Скорее, он пытался разгадать загадку, понять, что в ней одновременно притягивает и отталкивает. И сколько бы он ни всматривался, образ женщины неизменно сталкивался с теми, что уже обитали в его памяти, что безоговорочно принадлежали ему. Набивая карманы самым необходимым, Сережа заторопился. Полуденный зной сменялся ласковой вечерней прохладой, даря передышку от палящего солнца. Матвиенко ополоснул лицо и проводя рукой по щеке, ощущая едва заметную щетину. Взмах лезвия, и вот уже кожа гладкая. Влажные ладони пригладили волосы, имитируя небрежную укладку. Улица встретила шумом прибоя, криками неугомонных детей и ритмичным гулом жизни. Мимо пронесся микроавтобус, скользнув по Сереже взглядам. Он опустил глаза и покинул территорию отеля. Это была его первая прогулка в полном, звенящем одиночестве. Да, он давно жил один, но даже в привычных окрестностях его преследовало смутное, едва ощутимое чувство – тоски, медленно сгущающееся в груди, как предгрозовая туча. Пыль и песок, подхваченные неутолимым ветром, оседали на кроссовках. Нарушать эту тишину музыкой не хотелось. Миновав череду лавочек с туристическим хламом, Сережа свернул на узкую тропку, пробирающуюся сквозь густые заросли. С каждым шагом песок затягивал ботинки в свою сыпучую зыбь. Кроссовки тонули в золотистой крошке, и по мере продвижения вперед небеса разгорались всё неистовее. Закат, словно кистью безумного художника, мазал по небосводу розоватые облака, а солнце, наливаясь персиковым соком с рубиновым отблеском, уносило в бескрайнюю даль стаи воздушных змеев, растворяя их в сиянии морской глади. Неожиданно заросли остались позади, и Серёжа ощутил резкий, въедливый запах рыбы и сырости, запах, намертво впечатанный в глубины его памяти. Берег, извиваясь вдоль горизонта, плавно переходил в пенные гребни далёких волн. Следы его стирались приливом, и, оглядываясь, парень понимал, что всё дальше уходит в сторону неизведанного берега. Солнце гасло, оставляя еще ярче мерцающие звезды. Снимая обувь и обустраиваясь на одном из оставленных шезлонгов, Матвиенко трогает песок босыми ногами, чувствуя, как крошки пропитывают все ступни. Шаг за шагом ноги намокали, вдали бушевало море, но, несмотря на это, были видны несколько парусников, расстилающих бескрайние просторы. Скрестив руки за спиной, Сережа находит маленькую и сломанную пополам ракушку. Поднимая, он укладывает ее на ладони. Улыбка невольно обволакивает лицо, и, находя рядом, валяющийся пластиковый стакан парень на коленках начинает складировать ракушки, постепенно заполняя ими весь сосуд. На обратном пути магазинчикам все же удается обратить на себя внимание, и больше всех привлекает внимание украшения, выполненные в индийском стиле в исполнении камней. Сережа, не торопясь трогает все связанные между собой сплетенные ниточки, пока не касается его. Прекрасного и непоколебимого амулета с большим зеленым камнем в центре. Он как будто очаровывал своей красотой. Он не успевает осознать, как далеко отошел от лавочек и плавно приближался к отелю. Сережа замечает разместившийся на ладони аккуратно сложенный завиток. Распахивая, он видит тот самый амулет. Ноги еле дотащив его до номера. Едва он принялся укладывать сокровища в чемодан, как тишину разорвал настойчивый стук. Приглушенный, но оттого еще более пронзительный, он ворвался в сонный покой комнаты. Поднимаясь с колен, Сережа стряхнул с джинсов пыль дорог, устало потер переносицу. Движения его были неторопливы. День и без того тянулся бесконечно долго, и спешка в его конце казалась неуместной. С облегченным вздохом он облокотился на дверь, окидывая взглядом плоды своих трудов: комната сияла чистотой, будто и не знала его недавнего присутствия. Неужели тоска по дому настолько сильна, что уже третий день он самозабвенно вылизывает этот номер до стерильного блеска? Или за этим скрывается нечто другое? Мысли клубились в голове, словно осенние листья, хаотично и бессвязно, то и дело возвращаясь к неизбежному финалу и туманным перспективам будущего. Звук повторился, но уже с иной интонацией, в нём звучали нетерпение и глухая угроза. Несколько шагов от дверной ручки заставили Серёжу замереть. Кто там, за дверью? Чего он хочет? Но вопросы еще не успели оформиться в сознании, как рука сама потянула дверцу на себя. Взгляд скользнул вниз, зацепившись за кроссовки, украшенные небрежными оранжевыми полосками. Выше — вызывающе красные шорты. Глаза медленно поползли вверх, лавируя между расставленными пальцами и жадно впивались в серебряные кольца. — Привет...— доносится напротив. Сережа лишь сейчас осмеливается поднять взгляд, его жадные и настойчивые глаза впиваются в чужие. Зрительный контакт длится бесконечно, словно застывшее мгновение, пока его не разбивает неловкое вторжение третьего. — Ну что… идешь? — Леша шутливо тыкает Диму в ребро, и пока тот потирает ушибленное место, Стахович ухмыляется. — Куда? — Матвиенко вопросительно вскидывает брови, не подозревая о возможных или уже поступивших предложениях. В его лице читается легкое разочарование от того, что, казалось бы, его никому не известные планы нарушили столь внезапным вмешательством. Сережа, безусловно, был рад гостям, но последние два дня он напряженно задумался о том, что связывало его с Димой, — прямо или косвенно, все вело к одному, мучительно неопределенному слову: чувства. Он ощущал себя пленником давно истлевшего клочка жалких чувств, скопившихся где-то в глубине груди. Даже сейчас, когда Позов стоял всего в двух метрах, он раздражал своей невозмутимостью и бесконечным молчанием. – Он что, тебе вообще ничего не сказал? – Лёша уставился на Диму с непоколебимой прямотой, было не понять, то ли выражая недовольство, то ли шутливо подкалывая. Позов в ответ лишь равнодушно пожимает плечами. Стахович вновь поворачивается к Сереже, теперь уже с более завлекающей интонацией: – Приглашаю присоединиться к нам и отпраздновать завершение работы в этом ужасно сложном месяце. Матвиенко скривился, надеясь, что эта гримаса не столь очевидна, как ощущалась. Замявшись, парень заметил, что рука все еще покоится на ручке, но… почему так отчаянно стремится захлопнуть дверь? Смятение берет вверх, и, борясь между согласие, Сережа кидает взгляд полный надежны в сторону Димы. Тот, в свою очередь, разобравшись с болью, стоит в сторонке и покручивает кольцо безымянного пальца. Сереже так хотелось посмотреть ему в глаза, увидеть простой ответ: «Хочет ли он, чтобы я там был?», но глаза Позова напряженно просматривали пол, не в силах оторваться. — Отпраздновать… — пробормотал Матвиенко себе под нос. Приподнявшись на носочках, он на мгновение задумался, словно взвешивая все «за» и «против». — Мне нужно пять минут… — напоследок парень натянул кривую, но настойчивую улыбку. — Отлично! — Леша, не скрывая ликования, расплылся в ответной улыбке. Дверь снова захлопнулась, и, прислонившись к ней изнутри, Сережа медленно сполз вниз. — Последний шанс… — прошептал он тихо, так тихо, что едва расслышал собственный голос. — …такого больше не будет. Улица осталась прежней, лишь алый закат бесследно канул в сумрак, и небосвод налился чернильной тьмой. Лёша, увлечённый рассказчик, шагал впереди, торопливо и воодушевлённо повествуя о соседних зданиях. Серёжа держался посередине, изо всех сил стараясь не оглядываться, хотя кожей ощущал на себе трепетный и обжигающий взгляд чужих глаз. Матвиенко не сразу заметил очки, появившиеся на Диме, лишь когда, проходя мимо ярко освещенных витрин, его лицо отразилось на стене в отблесках уличных прожекторов. Прогулка давила своей напряженностью. И хотя Лёша без умолку трещал, Серёжа активно поддерживал беседу, пусть и на темы, далёкие от его истинных интересов. Он понимал, что это единственное средство сохранить самообладание. Дима же вмешивался редко, и каждое его оброненное слово лишь сильнее накаляло и без того зыбкую атмосферу между ними. Позов, словно хищный зверь, не отрывал взгляда, прищурившись так, будто хотел прожечь в Сереже дыру или высмотреть зарождающийся безумный порыв. После того странного инцидента Дима словно ушел в себя. Он молчаливо скользил мимо, избегая встреч, предпочитая уединение своей комнаты или балкона. Стоило Матвиенко выйти на свой, как Дима спешно собирал свои вещи и исчезал. Это игнорирование, если его можно было так назвать, казалось Сереже чем-то объяснимым. Бар оказался в километре от отеля. Почему выбор пал на такое отдаленное место, оставалось загадкой, ведь по пути им встретилось немало весьма привлекательных заведений. За дверями скрывалось уютное, пропитанное терпким запахом пота и алкоголя местечко. Именно сейчас в памяти всплыли слова Ильи о его, казалось бы, грандиозной оплошности на прошлой вечеринке. У Сережи давно существовало негласное правило: избегать алкоголя, за редким исключением, да и то при строгом соблюдении определенных условий. Тогда, после недолгих раздумий, он позволял себе не более двух бокалов шампанского. Сам вкус алкоголя казался ему до ужаса отвратительным, и он искренне не понимал, как люди могут употреблять его в таких количествах. Верхнюю одежду оставили на вешалке при входе, правда, только Леша, наконец, сбросил свою кофту, которую до этого нервно теребил в руках. Остановившись на пороге, Стахович ослепительно улыбнулся, обнажив все зубы, а затем победно вскинул руки. Дима сжимал телефон в руках и, когда Лёша направился к креслам, проводил его взглядом, полным невысказанных слов. Сережа обернулся, проследив за Позовым. Внимание привлёк полуоткрытый рот, сбивчивое и тревожное дыхание. Кареглазый отвёл взгляд, не находя в себе сил спросить, и ускользнул в сторону бара. Матвиенко окинул взглядом заполненные столики, проходил мимо и остановился, завороженный простором танцпола. На сцене, если это место вообще можно было так назвать, возвышались две внушительные колонки, извергающие мелодичный микс между вальсом и джазом. Тело невольно поддавалось музыке, Сережа занял угловой столик. Вокруг клубилось людское море, и если бы он попытался сосчитать, то пальцев рук и ног точно не хватило. Пьяные тела кружились в безумном танце, другая половина прильнула к стойке или расположилась за столиками. Сережа откинулся на спинку, но диван оказался жестче, чем казался на вид. Почему-то, находясь в этом пьяном хаосе, в окружении незнакомых лиц, он ощутил грусть и разочарование, постепенно разливавшимся по венам. Леша быстро заметил его скучающее лицо и вернулся к столику с двумя бокалами пива. Матвиенко расплылся в лучистой, почти дружелюбной улыбке: «Даже он старается развеять моё одиночество…» — Налетай! — Стахович плюхнулся напротив и, вцепившись в кружку, одним махом осушил половину. — Я… не пью… — растерянно пробормотал, понимая, что об этом стоило подумать раньше. — Чёрт.. — лицо Стаховича сморщилось от разочарования. Он вытер пену с губ и откинулся на спинку с такой силой, что отголоски удара отозвались у Серёжи внутри, стоило лишь взглянуть на него. — Какой кошмар… Серёжа пожал плечами, чувствуя себя неловко. «Зачем я тогда согласился? Всё равно…» – И что ты мне предлагаешь? – Лёша говорил серьезно, словно они обсуждали не банальную попойку, а масштабный план по захвату мира. – Я не хочу в одиночку пить… – По нему было видно, что он взгрустнул от безысходности, и, осушив свой бокал, не преминул посягнуть на второй, Сережин. – Попроси Диму составить тебе компанию, – только от произнесения имени кольнуло странным беспокойством, будто тень вины скользнула по сердцу. Лёша прячет лицо в ладонях, и его голос доносится будто из дальней комнаты, едва слышно. – Он в последнее время сам не свой… – Сначала из-под ладоней робко выглядывают глаза, а затем он и вовсе отбрасывает руки. – …Думал, у тебя спросить, что с ним... – Сережа закатывает глаза, откуда ему-то знать? – ..Но вижу, ты и сам не в курсе. Матвиенко нервно протирает опустевшую половину стола. После того как Позов возник в баре, от него и след простыл. Был ли он вообще здесь или давно уже ушел? Почему-то слова Леши тяжелым грузом ложились на сердце Сережи, и если бы не терзающие его нотки тревоги, он бы предпочел вообще не думать об этом. – Прямо вообще никаких предположений, что с ним? – Желание узнать причину росло с неумолимой силой, он, скрестив руки на груди, язвительно фыркнул, стараясь не выдать себя. – Не знаю… – Леша окинул взглядом полумрак бара. Тусклый свет играл тенями на его лице, придавая ему какую-то болезненную глубину. – Можно еще… два… нет, три бокала за этот столик! – громко выкрикнул он официантке и, вернувшись к разговору, пробормотал, – Он такой после того эфира… когда… ну, ты помнишь. Упоминание того злополучного шоу словно окатило Сережу ледяной водой. Он почувствовал, как пальцы правой руки немеют. Выпрямив плечи, он приподнялся на диване, настороженно наблюдая за происходящим. Официантка принесла несколько больших бокалов, до краев, наполненных пивом. Сережа не отрывал взгляда от Леши, который молча отодвинул пустые бокалы в сторону и поставил перед собой новые. Желание говорить отпало окончательно. Неужели Дима тогда и вправду... обиделся? «Обиделся… Как-то слишком по-детски. Не думаю, что он… Мы бы просто поговорили, но он и впрямь ведет себя странно». Стахович поперхнулся на полуслове, раздражённо кашляет, в попытке поставить бокал на место не рассчитывает с силой. Сережа в который раз убеждает себя, что пьяные люди – это отдельная, отвратительная глава в его жизни. Стиснув зубы, он наблюдал, как Леша, наконец, перестаёт кашлять, а лужа растекается по столу. — Схожу за салфетками, — парень вскакивает с места. Наверное, это был отличный предлог для того, чтобы уйти. Выдохнув, Сережа засунул одну руку в карман и устремился в сторону барной стойки. Салфетки находятся мгновенно, и, стиснув меж пальцев пару штук, Матвиенко не спешит возвращаться. Люди, сплетаясь в густую, благожелательную толпу, надежно укрывают его от Лешиных глаз. Раскинувшись на крутящемся стуле, Сережа вполоборота поворачивается к бармену. — Можно… — он приподнимает руку, и тот незамедлительно удостаивает его вниманием. — Бокал вина, пожалуйста, — просьба кажется чересчур официальной и вычищенной для этого непритязательного бара, но мужчина за стойкой улыбается. Еще один полуоборот, и перед ним открывается не такая уж и большая стойка. Он сидел в правом углу, и от конца его отделяли всего пять или шесть человек. Сережа уже был готов развернуться и принять свой напиток, как вдруг из толпы третий от него человек поднял руку. — Повторите… Дима был окружен шестью пустыми склянками из-под шотов. Слева от него, как хищная птица у добычи, расположилась высокая блондинка в вызывающих кожаных шортах. Она склонилась к его уху, обдавая горячим шепотом, от которого, казалось, плавился воздух. В груди Матвиенко взметнулся ледяной вихрь, и пальцы готовы были раздавить бокал до хрустальной крошки. Сережа стиснул зубы, чувствуя, как разум обволакивает терпкий холод. Блондинка запрокинула голову в громком, звенящем смехе и подалась еще ближе. Тот залпом осушает напиток, кривится от горечи, а смех девушки лишь усиливается . Музыка на миг утихла, сменившись затем более агрессивным ритмом, но Сережа успел уловить обрывок фразы. —…может, тогда покажешь? — Ее светлые кудри коснулись его плеча, когда она, наклонившись, оставила легкий поцелуй на его шее. Терпение рушилось в одночасье. Осушив залпом бокал вина, парень жадно облизнул пересохшие губы. Глаза, хищные, соколиные, готовы были испепелить врага на месте. Он чувствует, как тепло разливается по телу . Всё же алкоголь способен помогать, хоть и немного, но он чувствует, как рука вновь наливает кровью и теплеет. Девушка поднялась, небрежно поправляя рубашку, расстегнутую на четыре пуговицы. Дима, ослепленный ее фигурой, забыл об осторожности, оступился и, падая, оказался в ее крепких объятиях. Не раздумывая, бросив купюру на стол, он утонул в ее манящем взгляде не в силах отвести глаз. — Пойдем? — Она нежно потянула его за запястье, увлекая в сторону танцпола. Музыка стала вялой и тягучей приглашая к неторопливому танцу, отдаленно напоминающему вальс. Сережа резко вскочил со стула, глаза заметались от удаляющейся фигуры к пульсирующим огням светодиодов. Стул, сделав пару оборотов, замер. Матвиенко, сжав руки в кулаки, позабыл об обещанных салфетках и обернулся к девушке на соседнем стуле. Лицо его озарила доброжелательная улыбка, почти обжигающая своим теплом. Метр остался позади, и он приблизился почти вплотную. — Не составите ли мне компанию для танца? — спросил он, и девушка, зардевшись легким румянцем, кокетливо закрутила прядь волос за ухо, принимая его приглашение. Танцпол превращался в поле битвы, и Сережа внезапно ощутил весь азарт шахматной партии. Он двигал фигуры вокруг себя, постоянно оказываясь рядом с одной нужной ему парой. Девушка в его руках крепче сжимала талию, одаривая его непрерывной улыбкой. Парень корил себя за столь откровенное использование девушки, но не мог противиться пробудившемуся звериному инстинкту. Танец вращался по кругу, лицо Димы казалось податливым, взгляд устремлен вперед – он изучал её лицо, а затем поднимал руки выше, к расстёгнутой рубашке. С каждым разворотом, оказываясь лицом в нужную сторону, он пытался проникнуть взглядом в глаза, скрытые за стеклами очков. Сережа, сквозь мерцание софитов, выискивал отражение солнечных лучиков, исходящих от них. Он видел Димины глаза – опьяненные, робкие, такие беззащитные и трогательные. Музыка стихла, танец закончился, и девушка, сопровождавшая его, уже прятала бумажку с номером в карман его джинсов. Но взгляд был прикован к углу, где всё еще кружилась одна пара. Брови нахмурились, словно грозовые тучи, готовые обрушить на город холодный и тоскливый дождь. — Серёж! — Лёша находит его взглядом и машет рукой. Серёжа ощущает, как по коже бегут мурашки от одного произнесенного имени, словно оно вдруг стало чужим и отвратительным. — Думаю, нам пора закругляться, — Стахович поднимается на ноги и, слегка покачнувшись, опирается о диван. В его голосе звучит нескрываемая радость. Матвиенко показывает большой палец, осознавая вдруг, что у него появилась власть и повод подойти к Диме. Он же тоже уходит? Позова он вновь перехватывает у барной стойки, когда он делает очередной глоток. Девушка что-то щебечет ему на ухо, а его щеки, раскрасневшиеся от выпитого, заметно налились. Дима подпевает себе под нос, пристукивая ногой в такт музыке. Она внимательно слушает и, приобнимая его за плечи, безудержно хмыкает. Серёжа чувствует, как сердце готово выпрыгнуть из груди, если он прямо сейчас не разлучит эту счастливую парочку. Глаза мечут молнии, и даже охранник позавидовал бы его решимости. Лёша едва добирается до выхода. Лишь с третьей попытки ему удается забрать свою куртку. Он бессмысленно машет рукой и покидает стены заведения. Серёжа возник рядом с той стремительностью, на которую только был способен. Чужие руки, нагло лежавшие на плече Димы, были сметены его собственными. – Дим, нам пора, – голос был тихим, обманчиво спокойным, скрывая бушующее внутри желание немедленно увести его отсюда. – Отстань, – пробурчал тот, пытаясь стряхнуть чужую руку. Запах перегара бил в нос за километр, но Сережа, стараясь не выдать отвращения, не отступал, приближаясь вплотную. – Дим… – Я… говорю… отвяжись! – огрызнулся Дима, разворачиваясь. Во взгляде – неприкрытая, клокочущая ненависть. – Лёша попро… – Да мне похуй, кто тебя прислал! – вскрикнул Дима так громко, что Сережа ощутил, как по спине побежали ледяные мурашки. Он рухнул лицом на стойку бара. – Отстаньте… отстаньте от меня! Матвиенко отступает на шаг, пол предательски шатается под ногами. – Дим… – она теребит подол рубашки, пытаясь унять дрожь в руках. В ее голосе слышится растерянный скулеж. Ей хочется вернуть его внимание, обнять, успокоить… Но стоит ее рукам коснуться спины, как он сбрасывает их. – Не трожь меня! – его голос сочится ядом. Он отрывается от стойки и, развернувшись полукругом, тычет пальцем: – Это все из-за тебя! – Он оборачивается, отталкивая Сережу в сторону. – Я… – …это все ты! – Истерический выкрик заставляет обернуться нескольких человек. – Ты!.. И только ты виноват… – Дима не дает ему отойти, продолжая тыкать пальцем в грудь. – Я не понимаю, о чем ты… – Матвиенко чувствует, как страх сковывает тело. — Отстань от меня! — Дима продолжал бормотать, но с каждым словом его голос звучал всё тише и тише. — Ненавижу тебя! — Он отступил назад, и по его щекам покатились две слезинки. Сережа готов был на всё, лишь бы прекратить эти слезы, даже если для этого придется уйти. — Ненавижу… ненавижу… Последний шанс. Матвиенко чувствовал, как паника постепенно отступает, уступая место безудержным рыданиям. Не раздумывая больше ни секунды, он сократил расстояние между ними. — Пойдем… — Его голос звучал успокаивающе. Дима, обессиленный, делает нетвердый шаг, и, не удержавшись, начал падать. Руки Матвиенко подхватили его, и, поддерживая за плечо, Сережа мысленно улыбнулся своей маленькой победе. — Не торопись… — Он чувствовал, как Позов полностью обмяк и повис на нем, ноги стали ватными. Крепко обхватив его рукой, они медленно двинулись в сторону выхода. Каждый непроизвольный поворот головы Димы обдавал Сережу горячей волной пьяного дыхания. От него разило алкоголем. Ноги заплетались, шагая в унисон, Сережа держал его так крепко, как только мог. Позов пару раз взбрыкнул по дороге, отчаянно пытаясь вырваться, но все его попытки пресекались на корню. Спину ломило нещадно, когда впереди появились огни отеля. Наверное, такси было бы удачным решением… Сережа не особо об этом задумывался, им двигало лишь одно – быть рядом. Он не искал спасения, он хотел быть тем самым спасением. Дима извивался всем телом, отчаянно сопротивляясь, не позволяя зафиксировать себя в одном положении – то выворачивал руки, то норовился сбежать. Город погружался в сон, время кралось неумолимо, лишь редкие огни празднований мерцали вдали. В лифте горела красная кнопка нужного этажа. К великому разочарованию Сережи, в карманах Димы не оказалось заветной карты-ключа. Ломиться в номер к мирно спящему Янису тоже не хотелось, поэтому было принято скоропалительное решение – устроить Позова на диване. В прихожей вспыхнул свет. Сережа скинул обувь, мысленно попрощался с чистотой пола и, все еще крепко держа Позова, медленно проводил его к дивану. Как же хотелось, чтобы Дима сейчас был в сознании, может, это было бы единственной попыткой осуществить задуманный поце... Сережа тряхнул головой, отгоняя крамольные мысли, взял одну из подушек и бережно уложил кареглазого. Он снял с него ботинки и, пока Дима беспокойно ворочался, удалился в ванную. Происходящее казалось нереальным, словно дурной сон, не имеющий ничего общего с действительностью. Стискивая края раковины, Матвиенко вглядывался в свое отражение. «Были ли Димины слова правдивыми? И что они на самом деле значат? Они же что-то значат...» Пальцы судорожно сжали волосы, царапнули переносицу. Ему не хотелось выходить. Он отчаянно не хотел верить в сорвавшиеся с губ слова. Услышав тихие шаги за дверью, Сережа приложил дрожащую ладонь к шершавой деревяшке. Собрав остатки смелости, распахнул дверь, но не успел ни слова вымолвить, ни вздохнуть – его лицо встретили горячие ладони, с силой прижимающие к себе. Мгновение, может, два – и он почувствовал жаркое дыхание на своих взъерошенных волосах. Губы напротив были мягкими, податливыми, чуть приоткрытыми, манящими. Сережа наклонился, сердце бешено колотилось в груди, выбивая сумасшедший, нервный ритм. Казалось, он разучился дышать. Легкое касание – сначала нерешительное, почти невесомое. Дима держал чужое лицо стальной хваткой, не собираясь отпускать. Он разорвал поцелуй, чтобы жадно вдохнуть воздух, и тут же накрыл вновь. Его губы робко исследовали, пробуя вкус и текстуру. Матвиенко ответил, неумело, но искренне. Поцелуй пылал страстью. Как только Дима перешёл невидимую грань, он прижал Сережу спиной к стене. Матвиенко почувствовал, как его собственные руки неуверенно поднимаются, касаясь щек, затем зарываясь в волосы на затылке. Пальцы скользнули вниз, ощущая шелковистую мягкость кожи. Мир вокруг растворился, оставив только их двоих в этом маленьком, интимном пространстве. Поцелуй углубился, стал требовательным, жадным. Сладость его губ пьянила...