Голубая монета

Веки поддавались неохотно, прорвавшийся свет хлынул неистовой силой. Рука инстинктивно взметнулась, заслоняя глаза от поступающих лучей. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, где не было места звуку. Ничего лишнего, кроме оглушительной пульсации в висках, грозящей свести с ума. Ладонь касается лба, тот на удивление горячий . Сделав два глубоких, осторожных выдоха, Дима открывает глаза. Перед ним ослепительно белый и безупречно чистый потолок. Пальцы тарабанят переносицу, и, массируя, он судорожно находит край подушки, оказавшейся не под головой, а зажатой на животе. Лишняя подушка вовсе не вызывает удивления. Набрасывая одеяло на лицо, Позов расставляет руки по сторонам. Два глубоких, тяжелых вздоха… Первый… и тело начинает медленно расслабляться. Второй… и в легкие врывается яркий, пестрый аромат свежих цветов… Ещё один, глубже… и он ощущает робкое, едва уловимое прикосновение розы… Розы. В мгновение, повинуясь внезапному импульсу, Дима отбросил подушку , та эффектно скатывается на пол. Он резко приподнялся, лихорадочно оглядываясь по сторонам. От неожиданного рывка виски пульсируют с новой, нестерпимой силой, а мир вокруг плывет, угрожая обрушиться в головокружительную бездну. Некоторое время осматриваясь по сторонам, взгляд привлекает схожее расположение комнат. Рука находит одеяло и, спуская вниз, Дима поднимает брови в удивлении той же одежды, что и вчера. Хруст дверной ручки запускает несколько импульсов в сердце, ядовитых и быстрых. — Проснулся? — доносится из прихожей, и уже через секунду в дверном проеме возникает знакомая макушка. Дима озирается, не понимая, бежать ему или начинать искать оправдания. Неутолимая паника, словно ледяная волна, окатывает его с головы до ног, приковывая к месту. На пороге появляется Серёжа, одетый в кричащую розовую рубашку и кепку, плотно надвинутую на лицо. В интонации его голоса невозможно уловить ни единой эмоции, Дима робко натягивает одеяло повыше. Матвиенко медленно обходит комнату, и, когда взгляд останавливается на крепко сжатом одеяле, выражение его лица мгновенно меняется, становясь мягче… и грустнее. Дима не мог выдавить из себя ни слова, всё, что он сейчас мог, это из раза в раз прокручивать события прошедшего дня, лишь обрывки, имеющие при себе суровое, но желанное продолжение. Позов чувствует, как виски перестают сдавливать нагнетающая атмосфера быстро избавляет от нелепого положения , задерживая немой вопрос при себе. Что из воспоминаний правда, а что сюжет идеального сценария. Помнит ли Серёжа и как отнесётся к подобному? Почему он до сих пор не выгнал его и всё продолжает сверлить изумительными глазами? Матвиенко устраивается на диване. Впервые Дима видел его таким сосредоточенным, почти суровым. — Как спалось? — Серёжа перебирает рукава рубашки, старается унять терзание мучительной тишины. Дима с трудом переводит дыхание, выпуская из лёгких остатки воздуха. Не успев и на миллиметр оторваться от кровати, он ощущает острую боль в ребрах. Скрючившись, Позов хватается обеими руками за больное место и, утишая себя, стискивает зубы, через которые просачивается только шипение и стон. Хватает нескольких секунд, чтобы Матвиенко подлетел с места и подхватил его под руку. — Аккуратнее… Лучше приляг. Дима отводит взгляд. Минута тянулась мучительно долго. Сережа все еще стоял в метре, но это расстоянние вдруг стало напрягающим .Что-то не позволяло ему взглянуть на него, как прежде. Простынь в руке медленно скользит вниз, но неприятное предчувствие не отступает. Позов прочищает горло, словно собирается спросить о чем-то за гранью естественного. – У нааас…?! – не успевает он договорить, как Серёжа отступает на шаг. Матвиенко тянет руки вниз, его лицо краснеет, а голос становится робким и звонким. – Нет! Его растерянность заставляет Диму чувствовать себя еще хуже. – Нет… – тяжелый вздох срывается с губ, и, обхватывая и без того горячий, желанный воздух, он всматривается в свою футболку. – Понимаю, как все это выглядит… Серёжа дует губу. Его лицо постепенно теряло багровый оттенок и принимало обычный вид. Он снова приближается, его нежное касание на талии помогает посадить Диму на край. И только после этого, нехотя, Матвиенко вновь отступил на расстояние в два метра. — …Вечером… — тихо проговаривает Серёжа, словно каждое слово давалось с огромным трудом. — Вечером...? Диму поймали на полуслове. Не успев вымолвить ни доли сострадания, ни беспечного извинения, он замер, оставив руку в воздухе. Брови взметнулись вверх от непонимания происходящего. В висках всё ещё кружило, лишая голову ясных мыслей. Вокруг слишком светло для сонных глаз, поэтому, почесывая переносицу, он пытается прийти в себя. — Думаю, мы поняли всё не совсем правильно... Мне... — Серёжа почесывает затылок, пальцы его кисти агрессивно впиваются в пряди, и кажется, что они делают это слишком грубо. — Мне нужно подобрать слова... Встретимся вечером? — В семь... восемь. — У бассейна, — опережает Серёжа и, спрятав руки за спиной, покачивается на носочках. Дима виновато опускает взгляд. Смутное воспоминание ускользает, но, если что-то заставило проснуться в чужой постели, значит, произошло что-то действительно серьёзное. Он кивает и направляется к двери, шаги большие и размашистые, он старается покинуть номер как можно быстрее, но... — Подожди… — Сережин голос, сбившийся от бега, вырвался вместе с рукой из кармана. В зажатой ладони блеснули очки. — Твои очки… — Матвиенко борется с желанием надеть их на Диму самостоятельно, но смелости хватало лишь на то, чтобы протянуть, замирая в нерешительности. — Спасибо… Тогда до встречи? — До встречи... Дверь номера отозвалась сухим щелчком замка, Дима замер в прихожей, словно в ловушке. Пальцы вцепились в стену, а голову вновь захлестнула мутная волна мыслей: вчерашний кошмар, эфир в студии… Желудок взбунтовался зловещим урчанием, таким долгим, что казалось, выворачивает наизнанку. Дыхание сбивалось, каждый вздох отзывался болью – проклятый синяк пульсировал, заставляя дышать поверхностно, едва касаясь грудью воздуха. Еще мгновение, и он рухнет здесь же, у порога, но тихий шелест, донесшийся из соседней комнаты, заставил его выпрямиться, стиснуть зубы и руку в кулак. Его согревали мысли о предстоящей встрече. Он не питал иллюзий, не смел надеяться на благоприятный исход, но этот долгожданный разговор избавил бы его от мучительной неопределенности, от изматывающих ветреных надежд. Может, Сережа захочет оборвать все связи – и, наверное, на его месте Дима поступил бы так же. Всё дышало незнакомым и тоскливым холодом. Свет, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, высвечивал в полумраке угловатые силуэты мебели. Он медленно прошел в гостиную, коснулся пальцами глади стола, провел рукой по бархатистой спинке дивана. В спальне, свернувшись калачиком, лежал Янис. Он покачивал ногой в такт еле слышной мелодии, блуждал взглядом по сторонам и тихонько напевал что-то нежное и грустное. Дима замер в дверях, зачарованный этой картиной. Подросток вскинул голову, и в его глазах промелькнуло удивление, за которым угадывалась тревога. – Привет? Янис был растерян, ожидание, застывшее на его лице, не давало Диме покоя. Небрежно пожав плечами, он повернулся спиной и сбросил футболку на диван. Позов попытался выдавить улыбку, но лишь судорожно дернул уголками губ. Кареглазый видел, как Янис силится скрыть замешательство, но чем больше он пытался, тем меньше у него выходило. Напряженная тишина, сгустившаяся в воздухе, звенела, нарушаемая лишь едва слышным дыханием. – Я ждал тебя вечером… – Янис перевернулся на живот и нервно застучал пальцами по экрану телефона. — Перебрал… — Дима шарил в шкафу, перебирая футболки. Наконец выбрав одну, он накинул ее на себя, но тут же болезненно скривился. Острая боль пронзила бок. Приподняв край ткани, Позов коснулся пальцем огромного багрово-фиолетового синяка, расплывшегося под ребрами. Шипение осталось невысказанным, лишь бы Янис не раздул из этого трагедию. – Всё хорошо? Подросток пронзительно оглядел его с ног до головы. Взгляд задержался на животе, но, как только Позов опустил футболку, он с трудом сглотнул. – Да, разумеется, – Дима улыбается, но за маской едва угадывается смущение. — Тебя Лёша искал… Заходил пару минут назад. Вид у него был совсем не радостный, мне даже показалось, он еле на ногах держался, — Янис говорит с ухмылкой, но нетерпение не давало выбраться улыбке. – Я зайду к нему… – Позов хлопает по карманам. Очки всё ещё лежат на месте. С тех пор как Серёжа их передал, они словно хранили на себе отпечаток его прикосновений, заставляя Диму оставить их нетронутыми. Оставляя пару стёкол на тумбочке возле кровати, бросает взгляд на брата и, встретившись с ним глазами, легонько дёргает за ногу. — Ты ел? — он выдергивает ногу и, потирая зажатое место, кривится. — Выглядишь… — Прищурился, и молчание, которым он томит Диму, обрушивается тяжелой бетонной плитой. — Честно говоря, отвратительно. — Ну, спасибо… Загляну в буфет. — Какие планы на день?! — Подросток усаживается на край, скрещивая ноги к себе, вырисовывает пальцем узор на простыне. — Прогуляюсь до студии, мимолетный обед, а ближе к вечеру… — Позов прикусывает губу, заглушая боль невнятным мычанием. — Нужно будет встретиться с Сережей. — Имя сорвалось с губ неохотно, словно острым шипом прошлось по коже. Янис больше ничего не сказал. Бросив многозадачный взгляд по комнате, он задержался на мгновение на телевизоре и, пока зевал, успел переключить канал. Студия взваливает на плечи свои обязанности, и вот, заново загримировав синяки под глазами, Позов тренирует приветливую улыбку для зрителей. Голову всё ещё кружило, но после таблеток обезболивающего и бутылки минеральной воды тоска отступала – всё ради того, чтобы отработать рабочий отрезок времени. Все, чтобы привести себя в порядок перед самым важным разговором в жизни… ну, наверное,не всей жизни, но в этой ее конкретной главе. Позов скользнул взглядом по сторонам, отмечая почти полное отсутствие людей. Бассейн закрывался, и гости, словно ручейки, стекались к выходу, унося с собой сумки и последние отголоски летнего дня. Сережу он обнаружил на одном из шезлонгов. Тот, сидя, внимательно изучал небесный свод. На его лице, к удивлению, не было ни тени скорби, ни намека на смятение. Казалось, он был погружен в какие-то свои размышления, пока Дима не возник на горизонте. Матвиенко приподнялся, поправил задравшуюся рубашку и небрежно засучил рукава. – Привет, – Сережа выпрямился и волнующую дрожь спрятал в карманах. – Привет… – тихо ответил Дима, оглядываясь. – Закрывается ... я знаю местечко неподалеку, пойдем? Матвиенко не отрывал взгляда, и после короткого кивка последовал за Димой. Дима колебался, хотелось зарыться в прошлое, вынудить каждую деталь вчерашнего вечера, чтобы точно знать, насколько глубоко придется тонуть в извинениях. Но стоило повернуть голову как непрошеные, мысли срывались с губ, оставляя после себя горький привкус самобичевания. Вечер... Позов так долго ждал этого вечера, что уже и позабыл обо всех завтрашних планах, о возвращении, да и в целом о Москве. Каждый взгляд цеплялся за раздуваемые на ветру пряди, скользил к глазам, и лишь усилием воли Дима возвращал себя в реальность, вспоминая о цели прогулки. Матвиенко шел неспешно, разглядывал пригородные пейзажи, пока узкая дорожка выводила их к тихой, укромной аллее, на небольшой парк, затерянный между сплетенных улиц. Мимо проносились стайки скутеров, оставляя за собой легкий шлейф бензина. Проходя под аркой, Дима окончательно теряет надежду начать разговор. Единственным желанием было раствориться в тени деревьев, но, к его досаде, молчание все же прерывается. «Видел это место на карте…» —заметил Сережа, оборачиваясь к угасающему солнцу за спиной. — Открыл его в прошлой поездке… — с губ слетает усмешка, и Дима не понимает, почему разговор вдруг кажется легким. — Часто вы так… путешествуете? — Частенько… — В унисон Диме приходят несколько сообщений, он краем глаза ловит, как Серёжа отводит расстроенный взгляд. Выключив звук, он прячет телефон обратно. — Мне нравится возможность сбежать. — А как же твоя любовь к городу? — Дима поворачивается к нему вполоборота и только сейчас замечает эту ехидную, дразнящую улыбку. — А я и не говорил, что не люблю . — Намекнул, — пожимает Сережа плечами. — Неправда, — Дима ловит себя на том, что разговор больше не сковывает его, и чувствует, как плечи расслабляются в непринужденной беседе. — Ты мне лучше знаешь, что скажи… — он ловит любопытный взгляд и готов отдать всё на свете, лишь бы эти глаза, полные неподдельного интереса, задерживались на нем вечно. — Как так получилось, что у меня болят ребра? И огромный синяк на полбока? Позов прищуривается, но в уголках глаз плясали озорные искорки, губы тронула едва заметная ухмылка, так что вопрос прозвучал скорее как шутливая реплика. Серёжа виновато улыбнулся и чуть склонил голову к земле. Невинно почесывает затылок. – Просто… – его голос потонул в окружающем шуме, став вдруг чересчур интимным, отчего Диме пришлось подойти ближе. – Когда ты… – он запнулся, не решаясь произнести вслух то, что вертелось на языке. – Это было слишком неожиданно… Поэтому… Я… Не специально… Ты же помнишь? – на последнем слове Серёжа приподнимет жалостливые глаза, казалось, врать таким было бесполезно. Тишина обволакивала, словно кокон, поглощая целиком, в то время как за невидимой границей беседы бушевал праздник: взрывы салютов раскрашивали небо, фонари выхватывали из темноты гуляющих людей. Дима кивнул, лениво пнув маленький камешек. Взгляд скользнул по бегущей стрелке часов… Вот он, тот самый миг, когда молчание вновь раздвигало свои границы, затаившись в ожидании следующего шага. – Хорошо. Серёжа испуганно всмотрелся в лицо, но не увидел там ни ненависти, ни отвращения – лишь легкое смущение и ту же усмешку, не сходившую с его губ. – Хорошо, что ты это сделал. Будет напоминанием… — повторяет Дима, руки замерзают от ветерка или же кровь совсем перестает циркулировать из-за напряжения, поэтому он протирает их друг о друга. – Плохого? — Что? — Дима оборачивается, сохраняя внешнее спокойствие, которое предательски выдаётся дрожью в голосе. – Напоминает чего-то плохого, да? – Серёжа прячет взгляд в лицах прохожих, пока время еще позволяет. Он медлит с ответом, не замечая, как щеки наливаются свинцовой тяжестью, а руки трясутся уже не столько от вины за удар, сколько от затронутой темы. – Думаю… – Дима почесывает подбородок. – Скорее... о том, что у тебя тяжелая рука. – И все же? – Я не виню тебя, если ты об этом. Тем более, я сам виноват, что все так вышло… Такого в плане точно не было. – В плане? Серёжа умолк, замер. Дима сделал три шага вперёд, словно преодолевая пропасть, и лишь затем остановился, развернувшись. Долго колебался, прежде чем встретиться взглядом. Его глаза, большие и круглые, впитывали угасающее за спиной солнце. Картину, достойную кисти художника, невозможно было и представить. Если бы Дима умел, он бы запечатлел этот момент навсегда. — По-другому… — прошептал Серёжа, потирая пальцы руки, и вскоре закрыл глаза. — То есть… всё должно было произойти… Молчание заполняло пространство между ними . Мимо проходили случайные прохожие, уличные фонари гасли один за другим, и тишина становилась почти осязаемой. — А… как бы ты хотел, чтобы всё произошло? — Не знаю… Как-нибудь банально… Сережу переполняло любопытство, с каждым вопросом нараставшее, как волна. Он чувствовал, что не готов к ответу. Сердце бешено колотилось, и разобраться в собственных ощущениях становилось всё сложнее. — Ресторан, потом прогулка… А дальше… — Дима испытующе взглянул на Сережу, и ухмылка расцвела на его лице. — …отель, наверное, — добавил он с нарочитой неуверенностью, будто сомневался в своих словах. Матвиенко, не дослушав и до половины, чувствовал, как щеки вспыхнули нестерпимым жаром, а уши налились багровым смущением. Если бы не плотный слой ночного грима, его выдал бы румянец. — Прости за вчерашнее... Я перебрал, это полностью моя вина. Я спрашивал у Лёши, но он тоже не в курсе каких-либо подробностей, — Дима опускает голову, и привычная улыбка быстро покидает его лицо, становясь виноватой и прискорбной. — Я.. вообще не собирался ничего предпринимать, просто были... идеи, если их вообще можно так назвать... Сережа дрогнул губами, но тут же сковали обрывки воспоминаний о прошлой ночи. Первой, навязчивой волной, накатила мысль о блондинке. О той, что была с Димой. Сережа тряхнул головой, пытаясь отогнать ее образ, но она никак не хотела исчезать. Позов еще какое-то время судорожно вымучивал из себя жалкие извинения, обрывки слов, хоть как-то связанных с ситуацией. Первые, скомканные и невнятные, Матвиенко пропускал мимо ушей, но, когда они переросли в тягостное, самобичующее бормотание, он решительно шагнул навстречу. — Мне кажется, тебе незачем извиняться, — мягко произнес Сережа, пожимая плечами. — Тем более, я тоже не мог не воспользоваться ситуацией. Спишь ты, конечно, странно и ворчишь по ночам, но оставлять тебя на диване второй раз мне не хотелось... — Матвиенко удивился внезапно нахлынувшей уверенности и, видя, как Дима теперь смущенно отводит взгляд, улыбнулся ему в ответ. — Я долго подбирал слова, но так и не смог… Потому что нет таких, что я мог тебе сказать… — Хочешь сказать…? — Позов вопросительно приподнял брови. — Хочу сказать, что все произошло по общему согласию, не считая моей бурной реакции. Дима застыл на месте. Слова никак не хотели укладываться в голове, распадаясь на два больших, противоречивых столпа. Значит ли это, что чувства взаимны? Или же Серёжа просто пытается разрядить обстановку? Из оцепенения его вывело мягкое, нежное касание ладони. Она скользнула по щеке, оставляя за собой обжигающий след. Позов опустил подбородок, и расстояние между ними сократилось до неприличных десяти сантиметров. Серёжа дышал ему в шею, и если бы не сбившееся дыхание, Дима был готов расплыться на месте. Матвиенко, поддавшись внезапному порыву, приподнялся на носочки и, легонько чмокнув в нос, улыбнулся искренне и широко. Кареглазый так и застыл в недоумении, с глуповатой, чуть косой улыбкой, застывшей на губах. Любое недовольство или ворчание со стороны Димы неизменно тонуло в поцелуе, и пусть прохожие невольно оглядывались, застывшее мгновение вокруг них, становилось настолько интимным и личным, что вызывало почти осязаемое смущение. Сережа решил продолжить прогулку, парк по-прежнему обещал быть приятным местом для времяпрепровождения, тем более, сейчас, ощущая тяжесть чужой руки на своем плече, Матвиенко чувствовал власть над ситуацией. — Хочешь знать, когда это случилось?! — Что именно? — Когда я придумал план? — Дима говорил воинственно, так, будто это был не любовный план или что-то такое, а завоевание страны. — Наверное… — неуверенно бубнит Серёжа. — После второй встречи… когда ты спросил про кольцо, — Позов расплылся в широкой улыбке и, наклонившись, замедлил шаг, всматриваясь в звездное небо. — Блядство… знал же, что это прозвучит глупо, — Серёжа хлопнул себя по лбу, а Дима рассмеялся. — На самом деле… Ты показался мне странным. — В глазах плясали, отражаясь, огни фонарей. — Постоянно врезался в углы, да и в целом… Какой-то неуклюжий. И этот взгляд… Всё время на меня так злобно смотрел… Думал… Короче, если не растягивать, ты был пугающим. — Ну и откровенность… — Матвиенко закатывает глаза, фыркает так громко, чтобы Дима заметил. — Но… Что бы ты ни думал… Когда ты заговорил о городе, мне показалось это настолько знакомым… Что… Я был вынужден умерить бдительность. Дальше и сам знаешь… — Можно задать вопрос? Сережа останавливается. — Тогда, в поезде, Антон упомянул монету… — Димино лицо омрачается, брови хмуро сходятся над переносицей. Он неохотно выслушивает: — Так… — Что ты хочешь этим сказать? — Что он имел в виду? Дима долго молчал. Наконец, его рука, сжатая в кулак, расслабилась. С глубоким вздохом он смирился с неизбежным. Окинув еще раз взглядом звездное небо. — Когда мне было десять… — Дима почему-то начал издалека, чем сильно озадачил Сережу. Тот, не показывая возмущение, лишь подавил вздох нетерпения. — Мы с друзьями придумали игру. В начале каждого учебного года игроку выдавали по две монеты. Они были голубые, пластмассовые, с выжженной печатью, чтобы нельзя было подделать и избежать жульничества... Дима не замечал, как его речь становилась всё быстрее и торопливее, как он проглатывал окончания слов и невольно ускорял шаг. К середине Сережа перестал замечать, как аллеи сменялись улицами. Они уже миновали парк и теперь шли по тротуару вдоль городской дороги. …Как вчера помню… Эта игра сводила меня с ума. Цель, до жути простая, въелась в подкорку: к концу года, чего бы это ни стоило, нужно было собрать все монеты. Помню, как мы не раз срывали уроки… На лице Димы вмиг расцвела улыбка, но тут же померкла, едва он продолжил. Сережа чувствовал тяжесть воспоминаний. Матвиенко молчал, лишь внимательно слушал, проявляя истинный интерес, и перебирал пальцы. Потом пошли кражи, сделки… Чего только не было в те времена. Я изматывал себя каждой идеей. Голову заполнили монеты, чье количество росло в моем кармане... Позов раскрывался впервые, не был зажат, но как только речь заходила о чем-то хоть сколько-нибудь для него важном, он грустнел. Слезы собирались на веках, но не текли, он лишь смазывал их ладонью. То время значило для него определенно больше, чем простая детская игра или времяпрепровождение. Каждое слово давалось с трудом. Те предательства, о которых говорил Дима, были ударами по доверию или чему-то большему, чего Сережа не мог понять, но сравнивал с нынешним хладнокровием и стойкостью. ...Призом были не деньги, но заполучить его хотелось до одури. Не звонкая монета, а простое уважение, звание, делавшее тебя в глазах школы, в глазах собственного класса избранным. Пустяк, но какой желанный для одиннадцатилетнего мальчишки... Мне посчастливилось лишь однажды, и, если бы не приближающийся выпуск, я бы желал остаться там навсегда. Пожертвовав каждой свободной минутой, я собрал двенадцать заветных монет. Игра была интересна, но… лишь до того рокового момента, пока не превратилась в войну, – голос Димы совсем затих. – Люди, которых я когда-то знал, лгали друг другу, предательства стали обыденностью. Тогда я понял, что могу доверять лишь самым близким, но даже они порой предавали. Поэтому было решено создать внутренний круг, куда входили лишь проверенные годами… Серёжа не заметил, как они подошли к самому берегу, туда, где море лениво выдыхало на песок ракушки и водоросли. Ночная тьма отступила перед голубизной воды, а небо, усыпанное городскими огнями и обрывками разговоров, вдруг вспыхнуло красками. ...После окончания школы игра и вовсе забылась, я до сих пор общаюсь с немногими, и даже эти встречи случаются крайне редко, за исключением, пожалуй, пары человек. Рассказ Димы не вызывал особенной жалости, но узнавать детали его прошлого, знать, что когда-то он был таким же мальчишкой, было приятно. От каждого упоминания в сердце разливалась нежная, несмолкаемая теплота. Полученный ответ оказался не столь радужным, как Матвиенко предполагал на первый взгляд. Правда голубой монеты... значило ли это, что Сережу Дима бы принял к себе в комнату? Можно ли было считать себя близким другом или это простая формальность, мечтающая стать явью? Правду узнавать уже совершенно не хотелось. — Дим… Молчание после долгого монолога тянулось и вязло. Сережа не знал, как поддержать или сказать что-то вдохновляющее. Сейчас, посматривая на Позова, хотелось крепко обнять, но тени на его лице выглядели неприкасаемыми. — Мм… Кареглазый разместился на шезлонге, свесив ноги на песок, и заслонил лицо руками, дотирая остатки влаги. Дима на удивление быстро успокоился, что не помешало ему при первой же возможности улыбнуться Сереже. — Что будет потом? – В каком плане? Думаю, ничего… – С нами? Что будет с нами? – Сережа, не раздумывая, подсаживается совсем рядом. Позов глубже зарывает ноги в песок, цепляясь пальцами за край пластика. – Думаю, с этим не стоит торопиться… Но по плану, – Дима поднимает указательный палец, – определенно, что-то хорошее. – Мне уже начинать волноваться насчет твоего плана? Дима медлит, но всё же находит в себе силы и кладет руку на плечо Сереже. Тот вздрагивает от неожиданного жеста, но не сбрасывает. Запястье пропитано лаской, позволяя себе привыкнуть, Позов поглаживает плечо, затем переходит на шею и спину. – Я подготовлю запасной…