Голубая монета

Окна аэропорта мерцали тускло, отражая ускользающие воспоминания, они клубились в груди, настойчиво прокручиваясь в лабиринтах сознания. Сережа затаил дыхание, сомкнул веки и, прислушиваясь к гулкому эху пространства, отпустил тяжелый выдох. Самолет содрогался в конвульсиях посадки, а пассажиры, словно повинуясь негласному сигналу, в едином порыве вскочили с кресел и, наспех взвалив на плечи ношу, ринулись к выходу. Всего двадцать три часа отделили его от того вечера, но ноги предательски подкашивались, словно утопали в зыбучих песках. Матвиенко все еще ощущал себя там, в атмосфере того странного, пропитанного противоречиями дня. Все еще чувствовал шепот ветра на коже... В ту ночь перед сном Сережа долго размышлял над словами Димы. Да что там, он и вовсе не сомкнул глаз. Мысли бурлили, захлестывая разум, адреналин, хлынувший после мимолетных касаний, все еще обжигал кожу. Сердце металось в груди, оглушенное пульсирующим эхом событий, вновь и вновь воспроизводимых в голове. Матвиенко долго не мог понять, что именно побудило его сделать этот первый шаг, переступить через и без того эфемерную грань. Поцелуй… Этот проклятый поцелуй стал заменой тысячам слов. А те прикосновения на берегу… Дима был сдержан в проявлении чувств, но даже его робкие намеки были недвусмысленно понятны. — Серёж, ты идёшь? — Янис подтолкнул в бок, и чемодан, заскользив по полу, отозвался дробным стуком колёсиков. С Позовым после той встречи они больше не пересекались, не считая нескольких мимолётных взглядов в столовой. Не то чтобы они скрывались, скорее, чувствовали неловкость. Стоило им встретиться, как кто-то тут же судорожно отводил глаза. Полёт был подобен перелёту туда, но Серёжа благодарил судьбу за место у окна. Он наконец-то набрался смелости снять несколько видео, чтобы хоть как-то заполнить пустоту в галерее телефона. Душные стены аэропорта приветствовали стерильной белизной. Вырвавшись на улицу, Янис подскочил, крепко пожал руку на прощание и энергично помахал, пока такси подъезжало к тротуару. Улыбка мелькнула в последний раз, прежде чем он исчез за жёлтой дверцей, оставив чемодан сиротливо стоять на улице возле багажника. Серёжа прищурился, махнул в ответ, и улыбка невольно сорвалась с губ. Он уже собрался было попрощаться, но Дима остановил его, не дав произнести и слова. Позов снимает рюкзак, долго копается в карманах и вскоре вытаскивает конверт, протягивая на вытянутой руке. — По-моему, это твое… — Дай угадаю, не хватило.. ? — Нет, не нужно. Просто возьми, они не пригодились, — усмехается Дима и, сокращая расстояние, настойчиво тычет конвертом в грудь . Кончики плотной бумаги коснулись ткани, словно дуло заряженного пистолета, вводя в тревогу. — Я не могу их взять. — Но они же твои… — Все равно. — Хорошо, — выдох сорвался с губ, и Дима подозрительно прищурился — Давай так, считай, что это я плачу тебе за проведенное со мной время. Так пойдет? — Не думаю, что это лучшая формулировка, — скривился Сережа, но тень сомнения мелькнула в глазах, лишая лицо уверенности. Позов, не теряя ни секунды, воспользовался замешательством парня и стремительно сократил дистанцию, заключая его в кольцо крепких объятий. Руки сжимали так плотно, что между ними, прижатым к груди, остался лишь конверт. Выждав короткую паузу, Дима склонил голову и, благодаря выгодному положению и росту, миновав щеку, прошептал прямо в ухо: — Не думай… — Горячее дыхание опалило кожу, Сережа чувствовал, как щеки начинают сгорать, а следом — как конверт дёргается между ними, трясь о футболку. — Здесь же люди… — Попытался высвободиться, но Дима лишь крепче сжал руки в стальную петлю за спиной. — Отпущу, если примешь деньги и пообещаешь, что мы увидимся вновь, — прозвучал вкрадчивый, чуть занудный голос Позова, словно он смаковал каждое слово. — Встретимся… — От осознания близости у Сережи начинала кружиться голова. — Что? — Я говорю мы обязательно встретимся … Дима ловко пропихнул конверт в карман и, оставив легкое касание губ на щеке, отстранился. — Чао, — радостно улыбнулся, поправляя лямку рюкзака, и направился к такси. Оставляя Сережу пылающим, готовым хоть сейчас сорваться на край света, лишь бы быть рядом… Скрип ключа в замке разорвал тишину темного подъезда. Сережа, выпустив ручку двери, переступил порог. Квартира встретила его могильным холодом безмолвия. Ни игривого солнечного зайчика на стене, ни дразнящего аромата свежесваренного кофе – лишь густая, давящая пустота. Рюкзак с глухим стуком упал на стул в прихожей. В комнатах царил мрак, лишь призрачные полосы света от уличного фонаря, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, робко проникали на кухню. Сережа, шмыгнув носом, застыл в нерешительности, машинально перебирая вещи. Навязчивая тревога вцепилась в сознание, разгораясь с каждой секундой. Он прошел в комнату и опустился на край кресла. Тяжелый, ледяной камень лег на сердце, сдавливая грудь. Грусть — липкая, удушающая — обволакивала с головой. Он чувствовал себя потерянным, выброшенным на берег усталости. Отпуск промелькнул, как мимолетное видение, оставив после себя привкус пепла на губах. Завтра — будильник, пробки, ненавистная работа… Перспектива возвращения в серую, безликую рутину добивала окончательно. Сережа закрыл глаза и, стиснув переносицу пальцами, попытался унять дрожь, пробиравшую до самых костей. Глаза, словно прикованные, уставились на стену напротив, а сердце забилось в лихорадочном трепете от осознания: их больше не разделяет тонкая перегородка, простая деревянная дверь, за которой скрывалась надежда на внезапный, радостный визит. Сережа всхлипнул, откинулся на спинку и запрокинул голову, позволяя слезам обжечь горло. Из кармана появилась смятая фотография, ее края истрепались от долгого заточения. Пожелтевшая пленка, один из тех безликих снимков, что выдавали во время выселения из отеля. Она хранила мимолетный отпечаток. Дима, беззаботно улыбаясь, приобнимал брата, а Сережа жался к нему, пытаясь уместиться в кадре. Матвиенко провел большим пальцем по его лицу, замирая, когда касался знакомых черт. Парень бросил взгляд на часы – время неумолимо приближалось к девяти. С трудом поднявшись с продавленного кресла, он побрел на кухню. За окном завывал пронзительный ветер, усиливая гнетущее чувство неопределенности и тоски, разъедающее душу. Включил чайник. В мутном отражении окна он увидел свое измученное лицо, испещренное морщинами усталости и разочарования. Но в самой глубине глаз еще мерцала слабая, упрямая искорка . Ладонь прикоснулась к стеклу, глядя в угасающий закат. Небо пылало багровыми и оранжевыми мазками, словно гигантский пожар, пожирающий горизонт. Такие же пожары бушевали внутри, выжигая дотла остатки самообладания, превращая сердце в пепелище. В голове плясали обрывки фраз, призраки воспоминаний, тени лиц. Он зажмурился, отчаянно пытаясь забыться. Но... Мысли, словно назойливые мухи, роились вокруг, не давая ни секунды покоя. Распахнув глаза, Серёжа взглянул на цветок. Тот по-прежнему висел в своём кашпо, безвольно склонившись к окну. Матвиенко оторвался от стекла, возвращаясь к столу. Чай обжёг горло – так и не остыл, но, казалось, на миг рассеял сгустившийся холод. Непроглядная ночь. Свет настольной лампы выхватывал из темноты лишь стол и лицо. Он вздохнул, услышав доносящиеся из-под окон звуки с детской площадки. Матвиенко одним глотком осушил кружку, оставив ее на столе. Сережа вернулся в гостиную, почему-то она не отпускала не меньше всей стоящей здесь мебели. Откинулся на спинку кресла, невидящим взглядом устремившись в потолок. Вопросы роились в голове, словно разъярённые пчёлы, жаля с каждой секундой всё больнее. Он прекрасно понимал, что ответы на большинство из них знает лишь Позов, но спросить… спросить было страшно. Страх натолкнуться на ледяную отчужденность в его глазах, услышать равнодушное «нет» . Вздох сорвался с губ, и Сережа устало потер переносицу. Неизбежность выбора давила неподъемным грузом. Но пока, в этот мучительный миг, он отчаянно жаждал лишь одного – присутствия Димы... Чтобы протянул спасительную руку, избавляя от терзающих сомнений. Чтобы одним теплым взглядом, одним искренним словом рассеял мрак и убедил, что все это – не напрасно. Чувствуя, как отчаяние обращается в ледяной гнев, парень сжимает фотографию в руках. Он искренне не понимает, на кого больше злился: на Диму, на себя или на безжалостную судьбу, сыгравшую с ними столь жестокую шутку? Комната утонула в густом, звенящем молчании, нарушаемом лишь приглушенным всхлипом, вырвавшимся из самой глубины души. Фотография отправилась в мусорную корзину, но мысли о Диме острыми осколками остались в сознании, терзая его до самого беспамятства. На остановке было людно. Серёжа старался ни на кого не смотреть, прячась за фасадом отрешённости. Взгляд скользнул по рекламе на билборде – счастливая семья, улыбающаяся с экрана, приглашала вкладываться в будущее. «Будущее?..» – подумал он с горькой иронией. Его будущее представлялось ему серой чередой дней, наполненных работой и ощущением беспросветности. Подошёл автобус, заполнившись шумом и суетой. Матвиенко протиснулся к окну, уставившись на проплывающие мимо пейзажи. Обшарпанные дома, трубы, бесконечные ряды машин – всё это казалось продолжением его утренней тоски. Автобус остановился. Серёжа вышел на остановке, машинально поправил галстук, словно смирительную рубашку, и побрёл к серому монолиту офисного здания. Он шёл, стараясь не сутулиться, но плечи невыносимо ныли. Стеклянные двери, как всегда, вздохнули с отвратительным скрипом. Матвиенко передёрнул плечами и крепче сжал сумку с ноутбуком. Несколько уверенных шагов – и он уже у стойки регистрации. Оттуда доносилось ворчливое хлюпанье, усиленное гулким эхом полированных поверхностей. Будто кто-то отчаянно пытался утопить свои горести в чашке с кофе. Серёжа заглянул за стойку. Секретарша, распластавшись на столе, жалобно скулила, утопив лицо в копне растрёпанных волос. Пряди водопадами стекали вниз. Она что-то неразборчиво кряхтела себе в руки, лишь изредка шмыгая носом, напоминая о своём присутствии. Парень откашлялся, но тщетно: кашель не привлек внимания. Тогда парень решился на отчаянный шаг. Обогнув стойку, несмело, почти робко, коснулся её плеч. Она перестала всхлипывать, замерла. Томительная пауза обернулась мучительным ожиданием. — Ты чего… — хриплый голос Серёжи, сорвавшийся после долгого молчания, прозвучал почти неразборчиво. Она приподнялась и, только сейчас, вытерла ладонью опухшие от слёз глаза. — Он умер… В голове словно что-то оборвалось. Эхом пронеслись слова, и, не осознавая, он крепче сжал её плечо, сделал ещё один шаг ближе. Бессмысленно было задавать лишние вопросы, но как было помочь, не зная, что произошло? — Кто… он? — Он… — промычала она в ответ и, указав на стенд перед собой, вновь утонула в порыве слёз. Сережа поднимает глаза, влажные от подступающих слез, тронутый увиденной картиной. Казалось, еще немного, и он сам разделит чужую скорбь. Но вот девушка опускает голову на стол, и взгляд его цепляется за маленький плакат, прикрепленный скотчем. В центре — портрет, лицо в самой середине яростно зачеркнуто. Сначала его обволакивает неосмысленная горечь чужой утраты, но чем дольше он всматривается, тем сильнее нарастает непонимание. — …как так получилось...— завывает девушка, и вот-вот разразится новой истерикой. Сережа вопросительно вскидывает брови. — …Он ведь должен был остаться на… второй сезон, — по щеке катятся две прозрачные слезинки. Капли падают на пол, и Сережа словно пробуждается от оцепенения. Он резко отдергивает руку с плеча и, покачнувшись, растерянно ищет, куда деть освободившуюся руку. — Может, его еще добавят... — неуверенно предполагает Сережа, боясь разжечь новую волну слез, но все еще не понимая, с чем именно он борется. — Ты думаешь? — она вскакивает с места и, словно ничего не случилось, устремляет на него пронзительный, стеклянный взгляд. На лице отпечатались следы ткани, что делает ее и без того измученное личико еще более потерянным и несчастным. Совершенно растерявшись, парень все же нашел в себе силы пробормотать: — Думаю, да… — Думаю, вы правы… Она вмиг стерла слезы уголком блузки, оставив легкий пушок ткани на щеке. И тут же лицо озарила ветреная, мимолетная улыбка. — Вас, кстати, искал Александр, — заметила она, копаясь в документах, на которых только что лежала. Протягивая и без того измятый лист, она равнодушно взглянула на него. — Сказал, что очень хочет к вам «заскочить», — она закатывает глаза и выделяет последнее слово невидимыми кавычками. — Хорошо, — все, что успел выдавить из себя Сережа, лишь бы не показаться совсем уж потерянным. В лифте упрямо горела кнопка третьего этажа. Дверь распахнулась, являя взгляду письменный стол – кабинет за время отсутствия не изменился. Содержимое сумки, потревоженное небрежной рукой, высыпалось на стол; ноутбук с грохотом пронесся по лакированной поверхности. Полки обрамляли покрылись ровным слоем пыли – безмолвным свидетельством отсутствия уборки. Фыркнув, Сережа опустился в кресло. Кожа быстро согрела плечи, даря мимолетное успокоение. На секунду прикрыв глаза, парень поймал себя на странном сравнении этих ощущений с полетом на самолете. Два оборота в кресле – и по венам побежала кровь, вытесняя привычную усталость странной, подступающей тошнотой. Замер, Сережа собрался с мыслями и, зажав переносицу двумя пальцами, устало потер глаза. Веки предательски тяжелеют после часа бесплодного стука ручки о девственно чистый лист. Взор мечется от силуэтов, проходящих мимо сотрудников до едва заметного колыхания шторы. Четвертый пасьянс обреченно рассыпается на столе, и вдруг, в метре от него, раздается звук открывающейся двери. – Привет! – заявляет гость, стремительно сокращая расстояние до стола и бесцеремонно занимая место напротив. – Я же говорил, что зайду… – Саша приподнимает бровь, лукаво прищурившись. – Или ты меня не ждал? – Ждал… Сережа невольно усмехается, вновь видя до боли знакомое лицо. Не зная причины, он испытывает несвойственную радость от внезапного визита Саши. Парень уверен, что никакой работы сегодня не будет, и тот пришел лишь ради того, чтобы скоротать время, посмеяться или просто поболтать. – Ну, рассказывай! – Саша энергично закатывает рукава пиджака, но едва взгляд скользит по лицу Сережи, от былого веселья не остается и следа. В глазах плещется неподдельное беспокойство. – Только не говори, что ты так никуда и не съездил… Ты меня очень сильно расстроишь. – Может, и съездил… – занудно тянет Сережа, скрещивая руки на груди и картинно вздыхая. – Та-ак… Серёжа округлил глаза и, едва сдерживаясь, чтобы не расплыться в блаженной улыбке, закатил их. Ему искренне льстило, что хоть кому-то интересно, как он провел время, как отдохнул. И пусть это был всего один человек, этого было вполне достаточно. — Не заставляй вытягивать из тебя информацию, — Саша слегка запрокинул голову. Взгляд его был напряжен, но полон теплоты. — Скажем, слетал на море… — Сережа небрежно махнул рукой, показывая, что для него это пустяк, хотя внутри все трепетало от переполняющих чувств. — Отдохнул… Пляж, жара, все такое. — Фига себе… Ты же говорил, к маме поедешь? Или… Не успел Саша договорить, как Сережа, перебив его на полу вздохе, выпалил: — Перенесли на другие… — солгал парень, отводя взгляд. — Понятно. И как там… — глаза напротив засветились неподдельным интересом, и он потер ладони друг о друга. — …На море? Наверное, тепло, прибой, всё такое? История плелась непросто, словно тонкая нить среди густого тумана, оставляя за кадром мотив поездки и её завершение. Серёжа лавировал между безмятежными прогулками и гастрономическими радостями в номере, избегая даже намёка на разговор о Диме – предчувствуя, что это ни к чему хорошему не приведёт. А с Сашей подобные темы были и вовсе под запретом. Повествование текло плавно, как горный ручей, пока мерзкий скрежет телефона, вторгшийся в тишину, не оборвал его. Не отрываясь от рассказа, Серёжа поднёс экран к лицу, и глаза, словно по велению сердца, расширились, едва уловив знакомый шрифт. Сообщение, застывшее на дисплее, источало такое тепло, такое неповторимое очарование, что сердце забилось в бешеном ритме. Серёжа не заметил, как подпёр телефон второй рукой, словно боясь упустить хрупкое мгновение, и перечитал его снова и снова. «Привет. Хочу предложить пережить тот знаменательный день еще раз. Что скажешь, если мы добавим в него чуть больше активностей и тоскливых разговоров? Есть планы на четверг, скажем, на восемь?» — Что-то важное? — Саша выглянул из-за телефона, и в его взгляде читалась неподдельная тревога. Расплываясь в улыбке, от которой заныли щёки, Серёжа облизнул губы и, не замечая, как румянец заливает лицо, пробормотал: — Ничего важного…