Годовщина

***

Болит меньше, когда

тебе просто безразлично.

Доктор Хаус (House M.D.)

      Это первое Рождество, которое Нил проводит без родителей и без разговоров с ними. Да что там без разговоров? Они даже письмами не обменялись, будто никогда не знали друг друга и оставались дальними родственниками, о которых обычно вспоминают, когда приходит весточка о смерти и просьба присутствовать на похоронах. А ведь ещё в прошлом году Нил помогал матери нарезать салат, весело шутил с отцом и слушал его наставления, а потом ел с родителями за одним столом и максимально вежливо им улыбался, пока колючий вязаный свитер впивался в горло и запястья, словно напоминая о полном отсутствии свободы рядом с этими людьми.       И вот их, по сути, нет в жизни Нила.       Он живёт в небольшой квартире с любимым человеком, обучается на желанную профессию и подрабатывает в театре на полставки продавцом билетов, где постоянно вынужден видеть семью. Счастливые семьи. Там люди поддерживают, не стыдятся и любят настоящих друг друга. Там никто и не думает обрывать связи.       Это у Нила всё неправильно.       Он понимает — сам выбрал этот путь, когда неудачно попытался покончить с собой, когда резко подал документы в Колумбийский университет, вместо Гарварда, когда твёрдо решил идти за мечтой — быть актёром, когда рассорился с отцом в пух и прах, когда сам заявил, чтобы ему не писали, пока не примут его настоящего.       Наивно было ожидать, что отец легко смирится.       Но Нил верил, потому что имел привычку идеализировать людей, в том числе и тех, кто растоптал в клочья. Внутренний голос ребёнка талдычил, будто отец скоро одумается, поймёт и примет с распростёртыми объятиями. «Взрослая часть» качает головой и озвучивает жестокую, серую правду: «Отец, может быть, примет карьеру актёра, но не факт отношений с парнем. Это для него слишком. Он ненавидит геев, а ты такой же гей, и родство не играет роли».       Есть вариант бросить и актёрства, и Тодда, и остальных поэтов, вернуться к родителям и выслужить у них прощение. Однако Нил никогда того не сделает — не для позорных просьб пахал за семерых, тратил нервы и силы. Он заслужил право жить свободно, а не выполнять нереализованные амбиции отца, не сумевшего когда-то поступить на врача.       Родители никогда не делали праздник праздником.       Но Нилу больно, что их в этот раз не будет.       Он будто выкинул старую пару обуви, что вечно натирала мозоли. Избавляться было жалко, а когда это свершилось, то на душе тошно сделалось.Чарли называет это стокгольмским синдромом и советует побольше вспоминает плохого, чтобы не страдать по «плохим людям». Правда, плохими Нил не мог назвать родителей или не хотел, он сам не разобрался. Возможно, ему банально хотелось верить, будто не всё было ужасно и осталось место с людьми, к которым можно вернуться с целью разделить глубокую боль или грандиозную радость.       Однако родители связываться не спешат.       От них нет ни слова ни о Рождестве, ни каких-либо других.       Молчание не списать на занятость. Томас Перри всегда был пунктуальным человеком, который составлял планы на десять лет вперёд, каждый год, каждый месяц, каждый час и, кажется, каждая минута была расписана. Неожиданностей Томас Перри не любил, потому ещё в середине октября начинал продумывать то, как семья будет проводить Рождество. Потому Нил ожидал звонок или хотя бы письмо от отца или матери. Тодд об этом ничего не знал, он думал, будто Нилу грустно из-за резких перемен и синдрома отличника.       А Нилу плохо из-за совокупности факторов.       Особенно от того, что на дворе пятнадцатое декабря, а родители молчат. Они упрямы. Нет, по-настоящему упрям отец, он не сделает первый шаг навстречу, а Нил не ступит первым из принципа и желания доказать, что его обиды — не пустой звук. В итоге молчание тянется, натягивается струной и рискует оглушительно лопнуть, ударив по обоим Перри с особой силой. Она рассечёт лицо и руки, оставит на сердце шрамы. Оба Перри будут страдать.       На самом деле, Нил именно надеется, что его отец тоже мучается от молчания и осадка той громкой ссоры, окончившийся оскорблениями, обвинениями, хлопком двери и побегом в большой город в маленькую квартирку.       Тяжело вздохнув, Нил закрывает почтовый ящик и заходит на кухню, где включает свет и смотрит в сторону окна, где темнота стремительно «пожирает» день. Учёба в университете и подработка забирают много времени, потому побыть в одиночестве удаётся редко. Обычно Тодд заканчивает немного раньше и к моменту возвращения Нила уже сидит за столом и работает. Однако сейчас у Тодда загруженность под конец семестра, и Нил может насладиться одиночеством. Он безусловно любит своего парня. Но иногда любит побыть наедине с собой.       Абсолютной тишины нет.       За стеной слышно истеричную ругань соседей, на улице лает собака, а старый квартирный дом будто со скрипом качается туда-сюда, медленно и плавно, словно баюкает своих обитателей, попавших вовнутрь не от хорошей жизни. Если бы у Нила и Тодда было достаточно денег — они бы определённо поселились в районе получше, в квартиру получше, а на столе была бы более качественная еда. Да, можно было бы подать заявление на общежитие, но побег Нила, произошедший летом, общая атмосфера стресса и иные мелочи заставили пропустить срок подачи заявления на место в студенческом общежитии. Нил ненавидит и винит себя за это, а Тодд, на удивление, находит сплошные плюсы, мол, у них есть свой дом, который они имеют право обустроить по-своему.       Квартирка, действительно, выглядит так, как того хотели Нил и Тодд. Последний, наверное, впервые самостоятельно выбрал, какой постер повесит над кроватью, и при этом совсем ни с кем не советовался, а после не ощущал ядовитой вины. Нил может вешать, что хочет, покупать, что хочет, носить, что хочет, и быть свободным.       Он заглядывает в холодильник, понимает, что необходимо приготовить ужин и ставит на плиту кастрюлю с водой.Она медленно закипает, Нил сидит на стуле, глядит в сторону окна, за которым опять воет собака и скулит кошка (или ребёнок соседей?) и думает, что ничего из этого не было бы, если бы пистолет не дал осечку в ту самую ночь.       Ровно два года назад Нил попытался застрелиться.       Пятнадцатое декабря — дата неудачной попытки самоубийства.       О ней думать особенно больно. Но именно она в какой-то момент заставила отца начать бояться и слушать. Он зашёл сразу после того, как Нил нажал на курок, а пистолет дал осечку. Тогда Томас Перри с несвойственной ему ловкостью подбежал пулей, выхватил оружие и начал в панике кричать, размахивать руками и дрожать. Нил слушал вопли отца, а когда тот замолчал, то холодно изрёк: «Если ты отдашь меня в военную школу и не дашь вернуть в Уэлтон — я точно убью себя. Если не застрелюсь, то перегрызу вены или брошусь под поезд». Тогда отец, наверное, впервые понял, что не был в состоянии на что-то повлиять, он отправил Нила в комнату, а на следующий день отвёз его обратно в Уэлтон, так и не подняв тему произошедшего.       Будто ничего не было.       Будто Нил не решил сбежать от проблем в «иной мир».       Теперь убегать и прятаться от реальности нет нужды. Нилу давно не семнадцать, он взрослый человек, имеющий право выбора, но отчего-то тупая тоска по родителям перечёркивает любые блага. Конечно, в идеальной картине мира мама и папа приняли, обогрели и поговорили о том, чего не произошло пятнадцатого декабря.       Вода в кастрюле кипит, Нил засыпает макароны, мешает их и невольно вспоминает стряпню матери. У неё вечно дрожали руки, вроде как, из-за нервного тремора. Блюда всегда выходили пересолеными или пересахаренными. Есть их было сложно, но привыкнуть со временем удалось, пусть и тошнота копилась в горле. Вообще, мама тоже ничего не говорила по поводу неудавшегося самоубийства, смотрела в душу большими оленьими глазами, курила, пихала в руки горячую кружку с чаем и повторяла вечное «Всё в порядке». Это могло бы быть милым, если бы не чувство, будто мама пыталась успокоить в первую очередь себя, во вторую — супруга, а в последнюю — самого Нила, которого чуть не отправили в ад, лишив пути в счастье.       Рука методично перемешивает ложкой макароны, а глупое сердце скулит и ёршится, твердит, будто события пятнадцатого декабря можно было бы обсудить с Тоддом. Он никогда не осудит, примет любым, прижмёт к себе, прошепчет на ухо: «Люблю» и не отпустит. Тодду можно доверять, он хороший человек, замечательный партнёр и тот, кого не хочется лишний раз нагружать. Неизвестно, как он отреагирует на новости.       А можно ли считать новостями то, что произошло два года назад?       Нил не знает, но думает, будто обманывает своего самого любимого и близкого человека, таит от него нечто важное и создаёт этим огромную пропасть, над которой нависает тонкий слой хрупкого стекла. Его бы заменить на нечто более прочное, но для того необходимо сесть и откровенно поговорить. Тодд точно примет и поймёт, но может и разочароваться в том, что «самый сильный человек» оказался трусом, когда-то спустившим курок у виска. На самом деле, Нил собирался повторить выстрел, но помешал отец. Он проснулся, наверное, из-за внезапно разыгравшегося «шестого чувства» или «отцовского инстинкта». Правда, у людей этих самых инстинктов не имеется, если верить исследованиям учёных. Но Нилу нравится верить, будто у Томаса Перри пробудился именно инстинкт «защищать и спасать любой ценой», это будто подкрепляло родство.       Макароны засыпаются в кипящую воду, которую Нил не солит из детского принципа «не хочу быть похожим ни на папу, ни на маму». Никто в семье не любил «пресные» блюда, в том числе и Нил, но он давится, чтобы быть «другим». Он и любит, и ненавидит своих родителей, но точно невероятно тоскует по ними и теми редкими моментами тепла, когда отец забывал об учёбе и своих масштабных планах, когда мама снимала маску безразличия, когда сам Нил мог улыбаться искренне. Обычно это происходило именно на Рождество.       На этом Рождестве Нил сможет быть настоящим, весело и пошло шутить и целовать в губы любимого человека и не бояться. К сожалению или к счастью, Нил унаследовал от отца манию расписывать жизнь хотя бы на месяц вперёд, потому ещё в ноябре заставил всех друзей определиться, как и где будет отмечаться Рождество. Пришли к выводу, что всё произойдёт в квартире Ричарда и Чарли, сошедшихся непонятным чудом. Нил и Тодд должны будут принести еду, Микс и Питс — напитки, а Нокс поклялся обеспечить всех сладким. Хотелось бы увидеть на празднике и самого важного взрослого (насколько нормально называть кого-то взрослым, когда ты сам взрослый?) — мистера Киттинга. Но он вроде как планирует провести праздник вместе с горячо любимой супругой в другой стране. По крайней мере, об этом он говорил на последней встрече. Смешно, но Нил почему-то в глубине души по-детски обиделся на него, почувствовал, будто его снова бросил отец. Нет, на этот раз не отец, а папа, сумевший подобраться к сердцу так близко, как не смог кровный отец.       Макароны то и дело всплывают, а Нил знает грязную правду — он не имеет права обижаться на мистера Киттинга и надеяться, будто он вечно будет рядом. Он прекрасный учитель и замечательный человек, заслуживающий своего счастья, а оно, увы, не рядом с одним из учеников с проблемными родителями и самооценкой.       Но не всё отвратительно.       У Нила по-прежнему есть мягкий и ставший родным Тодд, ставший опорой и спасательным кругом. Удивительно на первый взгляд, но именно с тихим, замкнутым Тоддом Нилу не страшно показаться слабым и жалким, открыть сердце и поделиться переживаниями, в том числе и теми, что вертятся вокруг пятнадцатого декабря.       Пятнадцатое декабря сегодня.       Сегодня вторая годовщина неудачной попытки самоубийства.       Молчать о ней невыносимо. Она осталась тайной в том числе и для мистера Киттинга. Каким бы близким он не был, но признаваться ему в самом трусливом и слабом поступке не хочется. В конце концов даже от родителей у детей бывают секреты, даже если кровного родства при этом нет, даже если это просто школьный учитель и его ученик.       Чарли, несмотря на статус «лучшего друга», тоже не в курсе. Его реакцию сложно представить. Возможно, он обнял, прижал бы к себе и назвал бы идиотом. Возможно, просто бы не поверил, принял бы за отвратительно неудачную шутку. Возможно, просто бы начал паниковать и бояться, что это повторится. Но поддержать нормально вряд ли бы смог.       Остальные не настолько близкие, чтобы провожать их за руку вглубь сознания и показывать там отвратительных монстров-комплексов.       Остаётся только Тодд.              Стоит подумать о нём, как входная дверь открывается и раздаётся знакомый, но сильно уставший и чуть охрипший голос:       — Я дома, дорогой!       Это заставляет оживиться и выключить плиту. Нил принуждает себя улыбнуться и выйти к Тодду, но обнимает его уже искренне, прижимается всем телом, сжимает мокрую от снега куртку, тяжело вздыхает и кусает губу.       А слёзы неприятно колют глаза.       Нет, сейчас не время для слёз.       Тодд отстраняется и смотрит прямо в глаза:       — Что-то случилось?       — Нет, всё в порядке.       — Твоему «в порядке» опасно верить, знаешь?       — Прости.       — Почему ты постоянно извиняешься? Ты ничего плохого не сделал.       — Я опять загоняюсь из-за ерунды и дёргаю тебя.       — Во-первых, ты меня не дёргаешь, я сам хочу тебе помочь. Во-вторых, если что-то тебя тревожит, то это автоматически не ерунда.       Нил нервно смеётся и думает, насколько мерзко грузить проблемами уставшего на учёбе человека, которому бы по-хорошему поужинать, принять горячий душ и лечь спать. Правда, внутренний ребёнок истерит, скулит и требует внимания и поддержки.       Тодд целует в нос:       — Давай я быстро переоденусь, и мы поговорим, идёт?       — Идёт.       К моменту прихода Тодда на кухню Нил успевает промыть макароны и разложить их по тарелкам, несмотря на слегка дрожащие руки и общую атмосферу нервозности. Зверь внутри скребётся и твердит, будто пистолету нужно было выстрелить.       Будто так было бы лучше.       Но непонятно для кого это «лучше» бы настало. Точно не для родителей — они же по-своему, но любят. Не для друзей, для которых Нил стал частью семьи. Не для мистера Киттинга, который сам иногда пишет и звонит просто, чтобы «поболтать». И уж точно не для Тодда, ни раз признававшегося, что не видит своего будущего без Нила. А он сам не уверен, что жив, к счастью. Он доволен тем, что имеет в данный момент, но напряжение в груди давит.       Тодд возвращается с улыбкой, целует Нила в макушку, треплет по волосам и садится напротив. Руки Андерсона синие от чернил, немного потрёпанные, а сам он пахнет мылом, этими самыми чернилами, потом и немного яблоками.       Тодд жадно ест, а потом останавливается и в лоб спрашивает:       — Что происходит, Нил?       — Я… не знаю, насколько это важно.       — Это связано с тобой, поэтому это важно.       «Зверь» скребётся в черепушке, а Нил, собравшись с мыслями, приняв, что перед ним самый родной человек, произносит:       — Сегодня вторая годовщина моего неудачного самоубийства.       — Что?!       Тодд аж подпрыгивает на месте, смотрит большими глазами, чуть дрожит и ждёт смеха, хочет услышать, будто то неудачная шутка. А Нил истерично улыбается, смотрит на макароны, на которы тает кусочек сливочного масла и продолжает:       — Помнишь, как меня два года назад забрал со спектакля отец? Так вот… он дома сказал, что отправит меня сперва в военную школу, а потом в Гарвард. Мы сильно поссорились, и во мне что-то щёлкнуло. Я понял, что есть лишь один выход. Я знал, где отец прятал свой пистолет и где держал ключ от сейфа. Помню, как закрыл календарь в офисе отца, поднёс пистолет к виску и спустил курок. Знаешь, что самое смешное? Пистолет дал осечку, а через секунду отец вырвал его у меня из рук. Я тогда сказал ему, что точно убью себя, если он…       Нил делает паузу, а потом продолжает говорить, выливает на Тодда скопившиеся переживания и не замечает, как начинает плакать. Сперва слёз мало, но, когда дело доходит до игнорирования того выстрела со стороны родителей, внутри что-то ломается с отвратительным хрустом, и Нил начинает реветь вслух, поскуливая и дрожал.       Он обнимает себя за плечи, вонзает в них ногти, оставляет следы красных полумесяцев и опускает голову — боится увидеть разочарование. Однако потом ощущает, как Тодд нежно обнимает его, прижимает к груди, позволяет уткнуться в неё и взвыть побитым зверем. Тодд гладит по спине, молчит, но не отказывается, не издевается.       Он принимает, а Нил продолжает делиться мыслями, что наскрёб мерзкий «зверь»: о том, что родители так и не написали, о том, насколько сложно на учёбе, о том, насколько трудно убедить себя в хорошем исходе выстрела, о том, как родителям было важно сохранять маску приличия ради чужих людей, о том, как страшно однажды проснуться и понять, что стал точной копией авторитарного отца. Слова не заканчиваются, и Нил удивляется, как много копил, держал и прятал в себе. Как сильно ему больно и как спокойно в родных объятиях. Они как пух, как старый плед, пахнущий детством, как спасательный круг, как лекарство от всех болезней.       Они то, что нужно Нилу.       В конце концов он замолкает и слышит:       — Я рад, что ты рассказал мне это.       И простой фразы достаточно, что зверь стал меньше, притих и убежал, поджав хвост и заскулив от ужаса. Нил смакует поддержку и улыбается:       — Люблю тебя.       — Я тоже очень люблю тебя и очень надеюсь, что однажды тебе станет легче… А про родителей постарайся меньше думать. Они сами сделают первый шаг, если захотят, а если нет… У нас есть общий отец — мистер Киттинг. Думаю — его любви хватит на нас всех. К тому же это первое наше Рождество, где будет наша настоящая семья.       — Ты прав.       Нил проводит остаток вечера в объятиях Тодда, а Рождество — свободным и счастливым человеком, чего бы не смогло дать самоубийство.       Остаётся лишь до конца его отпустить.       И Тодд с этим поможет.       А Нил готов бороться со «зверем».

***