Лето на берегу

На улице жарко. Летом всегда жарко. Фонтаны в это время года окружены людьми – целой толпой, через которую не протиснуться, и зазевавшимися туристами. Их сильно много. Особенно много маленьких детей, его ровесников, которые бесятся, словно в попу ужаленные с несчастным футбольным мячиком, и пинают его так, словно нарочно пытаются угодить кому-то в окно или лицо. Люк, вообще, если быть честным, тоже не отказался бы поиграть в мячик. Ему тут скучно и одиноко – старший брат нашёл себе свою компашку по возрасту, а с восьми-летним мальчиком им возиться не очень интересно. А Люк ещё слишком маленький, чтобы это понять. Но искренне старается. Тут все друг друга знают. Место приличное, красивое, прямо рядом с морем – но это всё ещё деревня. Периодически, редко, посещаемая туристами, но деревня. У всех уже есть свои друзья и компания, а когда ты приезжаешь сюда раз в год, к родственникам, то затесаться к остальным ребятам тяжело. Почти что невозможно. У Люка тоже есть мячик. Но, почему-то, никто с ним играть не хочет, и ему это кажется странным. Обидным. Но он искренне старается не расстраиваться. Место красивое, а он и без мячика может поиграться... покидать, например, камни в море, в попытке сделать блинчик. У него никогда не получалось. Зато у брата на ура... Тут есть что-то на подобии площади. Кажется, это так называется. Небольшой круг из домов, посередине которого стоит красивый фонтан. Рано утром он выглядит особенно красиво. Люк приходит сюда рано утром, по крайней мере. На улице почти что никого нет кроме вечно работающих взрослых, а они всегда относятся к нему по доброму. Среди других детей ему неловко. В прошлые разы, когда они сюда приезжали, у него всегда получалось завести друзей – пусть и всего до того момента, как они уезжали, но ему никогда не было скучно. Сейчас, почему-то, не получается. Неужели чем старше становишься, тем сложнее найти друга? Люку не хочется становиться старше... Он давным давно выучил переулки. Кажется, за тысячу лет тут ничего не поменялось, даже не думало меняться. А ему совершенно не сложно дойти до фонтана самому, чтобы в очередной раз попинать мячик, пока родители в очередной раз чем-то заняты. Брата будить не хотелось. Они с его друзьями гуляют до самой ночи – тут безопасно, все свои, а значит родители не боятся отпускать его так поздно, – и спит он до самого обеда, из-за чего Люку ещё тоскливее. Ему всегда казалось, что пять лет разницы в возрасте – ерунда. Не так уж и много. Он плохо умел считать, но старший всегда был рядом, когда родители были заняты на работе, и ему этого было достаточно, чтобы чувствовать себя чуть менее одиноко. А сейчас он почти каждый день проводит на улице, в попытках найти кого-нибудь ещё ему незнакомого, чтобы снова предложить дружить. Докапываться до тех, кто уже ему отказал – невежливо. Так его учила мама, и ему это кажется правильным, пусть и грустным. Но если так говорит мама, значит это правильно. Он наконец перестаёт сверлить взглядом дорогу под ногами, когда в очередной раз почти что спотыкается, задумавшись о чем-то своём. Поднимает наконец взгляд, глядя перед собой – как раз закончился переулок, а впереди на фонтане сидит мальчик его возраста, читая книгу. Люк затаивает дыхание, словно пытаясь разглядеть галлюцинацию. Так рано... он привык, что на улице в это время никого нет, кроме дядек и тетёк. Ещё и книгу. Кто вообще читает книги? Они же... скучные. Даже сказки Люку не особо нравятся. Ну, может некоторые... но только некоторые! Он выдыхает скопившееся в груди напряжение, осторожно делая шаг ближе. Будто бы мальчик впереди это редкая ящерица: жутко красивая окрасом, которую невероятно сильно хочется поймать, а услышит – убежит быстрее, чем успеешь схватить её руками. Странное сравнение. Но Люку нравились ящерицы. Он уже увереннее подходит ближе, становясь напротив. Тот сразу же поднимает на него взгляд, отрываясь от книги. И, почему-то, первое, что Люку запоминается, это его глаза. Точно таких не видел. — Привет! — Петерсон ярко улыбается, протягивая перед собой ладошку, — меня зовут Люк! А тебя? Мальчик растерянно хлопает глазами, хмуря брови. И Люку снова становится неловко. Это точно его ровесник? Может, это карлик? Очень злой карлик. Ибо лицо у него по взрослому нахмуренное. Но по детскому озадаченное. — Алекс, — Алекс опускает такой... выразительный взгляд на его ладошку, что Люк интуитивно убирает её, даже оглядывая её самостоятельно. Может, она грязная?.. что ему так не понравилось в ней? Алекс больше ничего не говорит. Алекс... — Алекс это красивое имя, — Петерсон неловко перекачивается с пяток на носочки, поднимая взгляд в небо и щурясь от солнца, — у меня одноклассник с таким же именем. — Мгм, — ему неловко тоже. Люк это чувствует. Кусает нижнюю губу, отводя взгляд в сторону. — А ты тут живёшь? — он переводит взгляд обратно на мальчика, наклоняясь ближе с таким энтузиазмом, словно над головой наконец затрещала лампочка. Алекс кивает, но ни угукает, ни говорит. — Круто! Здесь очень красиво. А я к тетё и дяде приехал, — Люк собирается с силами, глубоко вздыхая, — хочешь дружить? — Хочу читать книгу. Ну всё. Капут. Корабль потонул, шансов на спасение нет. Не то что бы Люк на многое надеялся. Ладно, надеялся. Но когда Алекс окончательно утыкается в книжку снова, прячась за темно-фиолетовой челкой, то перед глазами окончательно высвечивается «миссия провалена», вынуждая его тяжело вздохнуть. По взрослому тяжело. — Тогда ты не против, если я тут поиграю? — он немного приподнимает свой футбольный мяч, смущенно улыбаясь. Неловко. Снова. Если честно, то ему интересно. Что можно читать так увлеченно. Книжки это скучно – ему в школе как всучат таких, на лето, то Люку хочется головой об стенку биться, а не их читать. Услышала бы мама – ему бы ой как не поздоровилось... Он получает в ответ короткий кивок, который расценивает как «не против». Но он всё равно отходит подальше, куда-то сбоку, чтобы не мельтешить перед глазами и не отвлекать Алекса от книги. Кладёт мячик на землю, становясь напротив фонтана и пиная его ногой, чтобы тот отскочил обратно к ногам. Он пинает его так, наверное, минут десять. И думает обо всём снова. Например о том, что ему грустно. И одиноко. Восьми-летний ребёнок не должен думать о том, как ему не хватает кого-то рядом, но он думает. Ему уже не столько нужны родители. До него, наверное, лет ещё в пять дошло, что от них особо внимания не дождёшься. Хотя он всё ещё надеется иногда. Но в итоге всю любовь всё равно получает от брата и бабушки. Бабушка далеко, в родном городе, брат спит... а когда проснётся – пойдёт гулять со своими новыми друзьями. Люк даже задумывается о том, что ему обидно. Сильно обидно. Он поджимает губы, стараясь сдержать слёзы. Ребёнок не должен чувствовать себя брошенным. Ребёнок не должен чувствовать себя одиноко. Ребёнок должен быть любим и желанен. Мячик снова отлетает в другую сторону, а у него уже наворачиваются слёзы на глазах. Он не хочет за ним идти. Он его уже бесит. Целые, несчастные десять минут мучать этот кусок резины и бить его об фонтан, а после в тысячный раз идти за ним, потому что он постоянно улетает куда-то не туда. Бесит... — Ты неправильно пинаешь мяч, — Люк растерянно хлопает ресницами, рывком вдыхая недостающий воздух. Переводит взгляд в сторону звука, даже не сразу осознавая, что это тот самый мальчик. Алекс, — поэтому он отлетает. Он утирает запястьем глаза, шмыгая носом. Горло саднит, словно он расплачется через секунду после того, как выдохнет хотя бы звук. А смотреть на Алекса ещё стыднее, говорить с ним – особенно. Но Алекс делает это первым. — Ты пинаешь носком, — они встречаются взглядами, вынуждая мальчика наконец поднять голову, оторвавшись от книги. Он показывает раскрытую ладошку, кончиками пальцев смотряющую вперёд и второй проводя сбоку, — а нужно боком. Так правильнее. Люк мямлит тихое «спасибо» из вежливости, подходя ближе к мячику и возвращаясь на место. И решает попробовать. Становится поудобнее, вертится пару минут, подставляя ногу так, как ему показали, и только потом пинает мячик снова. Достаточно сильно для того, чтобы тот вернулся обратно к ногам. И не подлетел даже... в воду точно не заскочит. Он пробует так во второй рад и третий. А после четвёртый и пятый, но мячик возвращается каждый раз ровно, пусть и периодически немного отклоняясь в сторону. Но Люку достаточно дотянуться носочком, чтобы притянуть его ближе к себе. — А откуда ты знаешь? — он, кажется, и вовсе забыл, что мгновения назад был на грани истерики. Алекс пожимает плечами, больше не смотря в книгу. Наблюдая за мячом у чужих ног. Люк воспринимает это как отказ – потому больше не нависает, готовясь пнуть мячик снова. — Меня папа научил, — он смущенно отводит взгляд, утыкаясь в книжку, словно прячась за щитом. И почему-то выглядит так, будто сказать это далось ему с трудом, — он любит футбол. Люк опускает взгляд на мячик, наступая на него стопой и то выпрямляя ногу, то сгиная, притягивая его ближе к себе снова. — А у меня папа постоянно занят, — складывает руки за спиной, — он много работает... мы редко проводим время вместе. Чаще всего со мной сидит мой старший брат. — А мама? — Мама тоже всегда занята, — у него краснеют уши. У Алекса, вон, папа учит его футболу, а его родители... стыдно. Может, он просто был недостаточно хорошим ребёнком, чтобы заслужить их любовь? — она говорит, что это для того, чтоб мы ни в чем себе не отказывали. Но они часто мне отказывают, поэтому я ничего не прошу. Они говорят, что любят меня... Люк не договаривает, с кислой миной вновь пиная мяч – забывая о том, что правильно делать это боком, из-за чего он попадает в воду фонтана, оставляя после себя несильный всплекс. — Как по мне, то лучше без родителей, чем с ними, — Петерсон поднимает растерянный, удивленный взгляд, заставляя Алекса смутиться, — они постоянно ругаются. И кричат много... друг на друга, иногда на меня. Они сами друг друга не понимают, а я вообще... вроде делаешь одно и то же, а реакции разные – попробуй угадай называется. Алекс упирается пятками в фонтан, обнимая свои колени. А Люк не понимает. Родители ведь должны любить друг друга? Да, его появляются дома не так часто, как хотелось бы, но никогда не кричали ни друг на друга, ни на него. А может он просто этого не видел? Что из этого норма? — Взрослые, — Люк закатывает глаза, тяжело вздыхая. И снова недоумевающе моргает, слыша, как Алекс тихо фыркает, улыбаясь. По крайней мере он по тону слышит, что улыбаясь. Потому что когда переводит взгляд на его лицо снова, то оно ничем не отличается – словно Люку вообще то привиделось, прислышалось, а он уже начинает сходить с ума. Дети, наверное, не должны о таком говорить. Но Люк впервые за долгое время чувствует себя услышанным.

***

У Люка совсем скоро день рождения. Ему исполняется целых одиннадцать! И в честь этого родители решают приехать в деревню пораньше, чтобы они успели его день рождения отметить. Люку, правда, эта идея не очень нравится. В родном городе остались все его друзья, а он пусть и не имеет ничего против своих родственников, но ему совсем не хочется проводить это день рождение в одиночестве. Потому что когда на нём присутствуют взрослые, то ощущение, словно это их день рождение, а не его. Они пьют и веселятся, а Люку, почему-то, не разрешают. Говорят, что он ещё сильно маленький, а он так и не понял, как можно быть слишком маленьким для веселья. Сначала он просто выходит во двор. Кидает попрыгунчик то в забор, то в землю, ловя его рукой в полёте. Но его отсутствия никто не замечает. Он даже пытается залезть на дерево, поиграть в классики на воображаемом рисунке, просто полюбоваться на звезды. Бабушка говорила, что звёзды – это дальние-дальние родственники, которые наблюдают за ним свысока. Говорила, чтобы они Люком только гордились и восхищались. Здесь звёзды видно хорошо. До Люка не сразу доходит, что сейчас, наверное, очень поздно, раз уж уже стемнело, но никто так к нему и не вышел. Даже брат. А может его просто не пустили взрослые. Как они говорят – не дай бог ещё нахулиганит. Люк опускает взгляд на забор, прекращая пялиться в небо и замирая с попрыгунчиком в руках. Между досками проскальзывает невысокая тень, почти что сразу исчезая где-то дальше, за пределами их двора. Петерсон неуверенно осматривается, цепляясь взглядом за горящие огни дома. А после поднимается с травы, оттряхиваясь и подходя ближе к воротам, дотягиваясь до замка. Проскальзывает между образовавшейся щелью и оглядывается, прежде чем убежать в сторону загадочной тени. На самом деле, на улице хорошо. Приятно. Свежо, света мало – разве что из окон домов. Он замедляется со временем, сжимая в ладонях попрыгунчик. И осматривается, словно в первый раз. Быть тут раз в год – ещё по божески. Люк бывает здесь гораздо реже. Например... в последний раз он был тут... два года назад? Три? Много. Но фонтан, красиво стоящий посреди улицы, он не забудет никогда. Сейчас он не работает – ночь, на улице итак влажно из-за моря рядом, а людей рядом нет. Некому смотреть на это зрелище. А Люк даже на мгновение забывает, что он здесь делает и почему ушёл от дома. А после слышит всхлип. И мальчик, сидящий у берега, кажется ему невероятно знакомым. Он смотрит на него свысока, подойдя к краю лестницы и не осмеливаясь спуститься к камням. Пытается рассмотреть в темноте что-нибудь. — Ты в порядке? — тот вздрагивает, выпрямляясь так, будто бы ему приказали встать по стойке смирно. Люк растерянно хмурится, медленно спускаясь по лестнице, боясь спугнуть. Мальчик утирает запястьем глаза, и Люк осознает, что всхлип принадлежал ему. Петерсон садится рядом, глядя на него обеспокоенными глазами. По искренне обеспокоенными. И, видимо, именно этим заставляет его смутиться. — Нет, — голос у него на удивление ровный, — всё плохо. А после снова начинает дрожать. — Почему? — Люк не может отделаться от мысли, что этот мальчик кажется ему знакомым. Словно вертится что-то на языке, что-то важное, но постоянно от него убегает, стоит ему почти его поймать. Тот ничего не отвечает. Обнимает себя за колени снова, притираясь к ним щекой и смотря в противоположную от Люка сторону. Если всё плохо, то неужто он не хочет поговорить об этом?.. — Родители снова ссорятся, — он говорит тихо. Так, что даже морю не составит труда его перебить, — наверняка они даже не заметили, что меня нет. Если им вообще есть дело. Люк даже теряется. Как родителям может быть всё равно на своего ребёнка? Они ведь должны любить его, проводить с ним время... Он поджимает губы, смущенно отводя взгляд. Никогда в жизни ему не доводилось слышать, чтобы кто-то звучал так обиженно. Настолько искренне и сильно, что Люку становится обидно самому. — Ну, — он ковыряет пальцами камни под собой, — я уверен, что им есть дело... и они заняты просто... может, им весело? Он неуверенно опускает голову, щурясь. — Весело орать друг на друга? — мальчик звучит возмущенным, но почему-то расслабляется, вытягивая ноги перед собой. Теперь он выглядит чуть менее зажатым. Утирает слезы рукой, шмыгая носом, — может быть. Но мне не весело. А если весело, то пусть будет весело всем, а то по другому... нечестно. Люк поджимает губы, переводя на него взгляд. Тот не смотрит в ответ, но он даже так видит красные, опухшие глаза в темноте, и как он дышит через слегка приоткрытые губы. Нос забит, видимо. Пусть будет весело всем... — У меня сегодня день рождения, — он смотрит на море, вперёд, начиная пальцами поглаживать свой попрыгунчик. Мальчик тихо охает: — С днём рождения. — Спасибо, — Люк слабо улыбается, но всего на мгновение, — но мне не весело. Все веселятся, а у меня такое чувство, будто бы это самый обычный день. И ничего праздничного в нем нет. Он берёт камень в руки, кидая его в море, чтобы чем-то занять руки. А то боится, что попрыгунчик укатится. — Поэтому ты не на нём? — Люк кивает в ответ, краем глаза замечая, как мальчик наблюдает за камнями, — ясно... Между ними виснет тишина. Люк не пытается как либо её охарактеризовать – тишина и тишина. По крайней мере позволяющая ему подумать. Весело должно быть всем... а ему не весело. И мальчику рядом, кажется, тоже. Почему так? Или это потому, что они недостаточно взрослые? Взрослая жизнь – это веселье? Люку так не кажется. — Меня зовут Люк, кстати, — он протягивает мальчику ладошку, улыбаясь ему. Тот молчит какое-то время. Люк не видит а темноте, но чувствует на себе словно оценивающий взгляд, немного смущаясь. Будто бы проходит проверку в аэропорту, честное слово... никогда не любил аэропорты. — Зендер, — тот неуверенно касается его ладони в ответ, жалея об этом, когда Люк загорается так, что луна кажется лишней. — Приятно познакомиться! — он ярко улыбается, вынуждая мальчика смутиться, — умеешь делать блинчик? Зендер выглядит озадаченно. Достаточно для того, чтобы Люк считал немой вопрос сам: — Ну, это когда камень кидаешь, и он по воде прыгает... — Лягушка? — Люк растерянно хлопает глазами, но кивает, мягко улыбаясь. Может, у них в деревне это называют именно так? — не знаю... наверное. А ты? — А я не умею, — поднимает взгляд на небо, — мой брат умеет. Он пытался меня научить, но у меня никогда не получается... Зендер тихо мычит, прослеживая за чужим взглядом и смотря на звёзды. Красиво. — У тебя есть братья? Или сестры? — мальчик переводит на него такой выразительный взгляд – раздраженный и растерянный. Словно попытки Люка завести разговор знатно его нервируют. — Нет, — он опускает взгляд себе в ноги, немного их сгибая, — круто, наверное, иметь брата. Не скучно одному. — Да, но, — он смущенно отводит взгляд, подпирая щеку рукой, — ему сейчас шестнадцать. Мы редко проводим время вместе... не столько, сколько раньше. Мама говорит, что это нормально и ему... нужно времени побыть одному, отдельно от меня, но мне без него грустно. Они оба вздрагивают, слыша крик в далеке. Зовут кого-то. — Люк! — прибежавший парень чуть-ли не наворачивается с лестницы, — ты чего убежал!? Мы тебя обыскались везде! Я чуть разрыв сердца не получил! Он облегченно выдыхает, пытаясь отдышаться. А Люк даже не замечает, как Зендер пододвигается ближе, шепча ему на ухо: — Это твой брат? — Петерсон в ответ кивает, недоумевая, как Зендер это понял, — вы похожи. Только рост разный... и родинка в разных местах. А после мальчик отодвигается, заставляя Люка рефлекторно коснуться пальцами кожи под глазом.

***

Люку снится один и тот же сон уже очень давно. Сюжет у него примерно такой: он сидит где-то на море, кидает камешки в воду, а после к нему подходит кто-то до боли знакомый. И он неожиданно чувствует себя таким нужным и, наконец, услышанным, что просыпаться совсем не хочется. Только на утро он ни лица вспомнить ни может, ни даже самого моря. Только еле слышимый шум воды и смех, которого ему в жизни до жути не хватает. Ему так необходимо солнце. Это всё происходит неосознанно: он смотрит в окно в своей комнате, на восходящее зимой солнышко, которое встаёт так поздно, и мечтает о том, чтоб его лучи согревали, а не просто слепили глаза. Интересно, на море тепло? Там всегда тепло. По крайней мере Люку так кажется, стоя в закутанных одеялах и пледах, зная, что мама наругает за то, что он собирает грязь с пола. Потому что у него дома холодно. Холодно по тем самым вечерам, когда он сидит у родителей на кровати и смотрит мультики, где вся семья кушает вместе, а его семья всё ещё не дома. Только брат готовит на кухне попкорн, чтобы они могли смотреть мультики вместе. Да ему, в общем-то, брат больше папа, чем его папа. Он этого, правда, не осознает, но это кажется ему правильным. Так что он терпеливо ждёт горячего попкорна, сидя на кровати и смотря спанчбоба. В квартире всё равно холодно. Ему уже тринадцать, а за все эти годы становится только холоднее. Будто бы земной шар медленно переворачивается вверх ногами, меняя местами полюса, и никто кроме него этого, почему-то, не замечает. В его воспоминаниях тепло там, где его дом. Только он дома и, почему-то, ему всё равно не тепло. Он уговаривает родителей поехать к тёте и дяде ещё разок. Хотя бы на пару дней. Потому что ему кажется, словно там тепло, там безопасно. Море, в конце концов, а море – это лето! Пусть там и нет его любимой бабушки, которая готовит вкуснейшний горячий суп, от которого становится тепло и уютно, и его брат не сможет поехать с ними из-за колледжа, а потому останется приглядывать за квартирой – зато там тепло. Должно быть. Люк верит. Он сидит в автобусе рядом с мамой, глядя в окно и слыша, как она разговаривает по телефону. Это сложно не слышать, голос у неё громкий, а ему так хочется тишины. Тишины и тепла. Правило двух т. Ну, Люк так это назвал. За окном проносятся голые деревья, земля, не укрытая травой из-за холода, периодически небольшие лужицы снега. Снега тут, по сравнению с его домом, совсем немного. Он наверное тает за считанные мгновения, растворяется в земле, а значит тут точно тепло! Хотя Люку, сидя в автобусе, всё ещё холодно. Но он верит. До сих пор верит. Они выходят из автобуса спустя пару часов и ждут такси, чтобы доехать до деревни. Мама держит его за руку, а папа стоит где-то в сторонке, тоже решая какие-то вопросы по телефону. Они постоянно с телефонами. О чем-то говорят, произносят какие-то непонятные Люку слова, из-за чего он чувствует себя брошенным. Невовлеченным в жизнь своих родителей, не достойным знать, чем они занимаются. Он чувствует себя глупым. И почему-то от этого чувства в груди щемит, а те мимолетные нотки тепла в сердце замерзают, заставляя его еле ощутимо дрожать. Ну когда же там тепло? Тётя и Дядя им рады, как и всегда – наверное им скучно в этой деревне одним, по крайней мере было раньше. А теперь у них есть маленькая девочка! Люку она напоминает куколку, а когда ему говорят, что это его двоюродная сестричка, то он и вовсе готов прямо щас усадить её в игрушечную коляску и увезти домой. Сестричка! Он всегда мечтал о младшей сестричке! Взрослые снова уходят в сторону, но ему всё равно становится тепло. Играясь с маленькой девочкой, которой едва-ли исполнился годик, он чувствует себя более услышанным и понятым, чем рядом со взрослыми, которыми стукнуло две двадцатки. Ну или чуть больше. Люк, почему-то, постоянно забывает, сколько его родителям лет. Всё равно они никогда не празднуют день рождения. Его сестричку, кстати, зовут Мария. Красивое имя, хотя Люку кажется, что для здешних мест оно подходит не очень. Хотя... оно кажется таким простеньким, уютным, прямо как это место. Так что он не спорит. Они с Марией играют в кукл, укутанные в три слоя одежды и сидя на холодной земле. Он понимает, что девочка понимает его слабо, но ему всё равно интересно. Всяко интереснее, чем одному. Ребёнок выбивает у него из рук куклу, заигравшись – Люк театрально вздыхает, выражая неизмиримую боль, но актёр из него слабый, поэтому он терпеливо ползёт за улетевшей к забору куклой, поднимая её с земли. Он поднимает взгляд, растерянно хлопая глазами перед мальчиком, стоящим прямо перед открытыми воротами. Они смотрят друг на друга какое-то время, а после Люк подскакивает. Сидит тут на коленях, испачканный в грязи перед мальчиком! И девочкой! Он не заметил её сперва... — Привет! — Петерсон неловко махает куклой, и только спустя время понимает, что эта рука занята: меняет её на другую, смущенно улыбаясь. — Привет! — девочка приветливо улыбается ему в ответ. Она, кажется, примерно его возраста: разве что совсем чуть-чуть выше, с волосами, завязанными в два неуклюжих хвостика – такое ощущение, словно она завязывала их сама, – и теплой шапке. Ну... им рассказывали, что девочки растут раньше, но всё равно он чувствует себя... маленьким. Между ними стоит молчание, а мальчик напротив так ничего и не сказал. Он будто бы чего-то ждёт. И почему-то его глаза кажутся ему до жути знакомыми, будто выжжеными на подкорке памяти. — Меня зовут Люк! — он решает нарушить тишину первым, протягивая руку для знакомства. Папа всегда так делает. — Меня Хейли, — Хейли оглядывается на своего, кажется, друга. Ожидает, пока тот пожмет Люку руку, но не выдержав тишины пожимает её первой, — ты тут живёшь? Люк отрицательно качает головой. Наверное, раз она спрашивает, то тоже тут не живет... Мария позади него начинает хныкать, из-за чего Петерсон пугается. Он ведь ещё не закончил знакомиться! — Может, хочешь погулять с нами? — мальчик неожиданно подаёт голос. Он у него уже сломался, потому Люк невольно краснеет от смущения. Черт, а он-то ещё пищит... — Д-да, конечно, — он отвечает, не думая; не замечая, что Хейли выглядит по странному удивленной, а его голос звучит ещё выше, чем обычно, — сейчас, я отнесу сестру в дом и выйду! Подождете меня? Мальчик кивает, смущенно поджимая губы и, незаметно для Люка, толкая девочку в бок локтем. Петерсон улыбается и бежит к сестричке едва-ли не в припрыжку. Его позвали гулять! У него будут друзья! — С каких пор ты у нас такой общительный? — девочка потирает бок, всё равно не удержавшись от возможности брата подстебать. Тот тихо шикает на неё, снова пиная локтем в бок, — ай! Хейли и Зендер – как вытянула девочка из него после, ибо тот в упор её игнорировал до тех пор, пока Люку не пришлось наблюдать за их ожесточённой битвой(это всё, конечно, преувеличения: на самом деле Зендер просто натянул ей шапку на голову, но Люку всё равно было слегка страшно), – были сводными брат и сестрой. И с ними было весело. Только Люк никак не мог отделаться от странного чувства дежавю. Хотя он вообще не помнит, что такое дежавю, всё равно преследовало оно его всю дорогу. До тех пор, пока Хейли не отошла в сторону, чтобы насобирать им камешек, и они с Зендером остались наедине. — Ты всегда будешь забывать меня? — Люк поднимает на него растерянный взгляд, совсем забывая про собственные камни в руках. Зендер вертит в руках небольшой, размером с стирачку, рассматривая его. — В смысле? — Петерсон поднимается на ноги, и после этого Зендер становится на вид ещё более.. задумчивее. Хотя Люку он скорее напоминает расстроенного котёнка. — Я научил тебя пинать мячик, — Зендер бубнит это так смущенно и тихо, что Люк не сразу разобрал его речь. И не разобрал, в общем-то, вообще: только когда Зендер сделал жест, растянув ладошку и провев ладонью по ее боку, у Люка в голове что-то щёлкнуло. Но только он ничего не говорит, удивленно хлопая глазами, прежде чем стыдливо отвести их в сторону. Надо же.. это... странно. Такое ощущение, словно он знает больше, чем должен. Что сейчас, как в фильмах про мафию, ему отрежут язык, чтобы болтал поменьше. Но что он такого знает? Что у Зендера родители кричали друг на друга? Что он несчастен? Что он... был несчастным? — Ты счастлив? — Зендер ожидал этого вопроса меньше всего. Люк отдавал настроением того самого солнца, которое сейчас совсем не греет, которое к незнакомому совсем человеку кинулось бы с объятиями, согревая в своих руках. Крича восторженно его имя и предлагая стать друзьями. Наверное, Люк таким солнцем и был. Когда-то давно, прежде, чем появилась необходимость сюда приезжать, прежде, чем Зендер увиделся с ним впервые. Когда солнце правда грело, протягивая к нему лучи, и которое сейчас только безмолвно висит над головой. — А ты? — Люк поджимает губы, садясь на холодные камни и обнимая камни в своих руках, которые насобирал. И отрицательно качает головой. Это, наверное, был тот самый момент, когда холод внутри обрёл название. Которое ему до жути произносить не хотелось. Когда, сидя в объятиях Хейли и Зендера, чувствуя невыносимый стыд за то, что он испортил им день, ему не становилось теплее, он не мог не произнести этого вслух. — Мне так одиноко.

***

Это был какой-то странный сон. Цветастый, быстрый, прерывистый. Всё в нем было цветное. И по пробуждению – серое. Только сон этот был деревней у моря, а реальный мир собственным домом. В котором у Люка практически не было ничего. Ни снов, ни цвета, и даже тёплого ветра с запахом морской воды. Которого ему до жути не хватало. Только этот сон длился от силы пару недель. Может, месяц, если ему повезёт, или пару лишних дней, в которых время текло по несправедливому быстро. А реальность была рядом целую вечность. От которой он устал. В этой реальности у него не было друзей, даже девушки или парня, ему не было важно – только бы был кто-то, кто его понимает. Кто будет рядом. Кто гладил бы его по волосам, когда ему грустно, и целовал в лоб. Кто-то помимо тех, кому он нравился внешне, и которые постоянно шептались у него за спиной. Некомфортно. В этой реальности ему некомфортно. Зато во сне было счастье. Детское, наивное и искреннее, которое было наполнено смехом и дружескими объятиями, от которых сердцу становилось теплее, а солнце пекло в макушку так, что приходилось прятаться в тени деревьев. Хомячить яблоки и снова смеяться. Люк был счастлив. Люк жил мыслью, что совсем скоро он вновь погрузится в сон, в котором ему рады, в котором тепло. И это делало его сильным, и это делало его живым. Его брат переехал жить сюда, а потому приезжать у него получалось гораздо чаще. И тогда жизнь стала краше, а реальность не казалась такой серой и грустной, когда по пальцам всё ещё бежали легкие заряды веселья и счастья. А в какой-то момент в деревне стало холодно. Не смотря на то, что на улице лето, а воздух влажный, его морозило. Его морозило без привычной улыбки и легких касаний друг к другу, которые заставляли сердце биться чаще. Зендер начал его избегать. И если тот думал, что Люк заметит не сразу, то он ошибался. Люк заметил сразу. Люк заметил мгновенно. Потому что непривычно, когда тебя встречают все твои друзья, а самого близкого ты не можешь найти взглядом. Ты не можешь найти в общем. И все как один неловко молчат тебе в ответ. Люк впервые встречает Зендера рядом с небольшим магазинчиком. И прямо загорается, сияет, задирая высоко-высоко руку, словно ребёнок, и махая ему с широкой улыбкой на лице: — Зендер! Привет! — и Уикхем, почему-то, выглядит испуганным. Он убегает из поля зрения, кружляет между небольшими коробками с фруктами, прячется и после вовсе исчезает. А Люк так и остаётся стоять на месте, медленно опуская уголки губ вниз. Он не готов с этим смириться. Он не хочет с этим мириться. Он высматривает парня через щели заборов, с веток деревьев, на которые всегда боялся залезать, у моря и даже выше по холму, за которым стоит лес, разве что боясь туда сунуться лично. Он старается проводить время с друзьями. И не может. Думает только о том, что ему жутко парня не хватает, и потому постоянно ищет его взглядом, желая соприкоснуться с ним случайно хотя бы ещё раз. Желая хотя бы его увидеть. Почувствовать себя вновь услышанным. Второй раз он встречает его у того самого фонтанчика. Почти. Точнее где-то между домов, по пути к нему. Зендер сидит на земле и читает книгу, и Люка в этот момент прошибает такое сильное дежавю, что ему хочется просто смотреть издалека. Будто бы это та самая интуиция, которой стоит послушаться – а на деле он просто смотрит на Уикхема завороженным взглядом, по странному сильно боясь его спугнуть. Но спустя время тот торопливо поднимается и уходит в противоположном направлении, будто чего-то испугавшись. Люк его не винит. Сам засмотрелся. Сам виноват. — Что ты делаешь? — Милли упирается локтями в камни, на которых он сидит, а Люк вкрикивает от испуга: едва-ли не соскальзывает с них, еле-еле удержавшись на попе ровно. — Милли! Ты меня напугала, — он тяжело вздыхает, на что та отвечает довольное «я заметила». И вот они снова сидят в тишине, пока девочка взглядом не находит знакомое лицо, удивительно вскидывая брови. — Ты что, за Зендером следишь? — Что? Я не слежу за ним, — хотя щеки у него почему-то всё равно розовеют, словно его поймали с поличным, — я... только его увидел. Думал вот подойти, но ты меня напугала... — Попизди мне тут. Я за тобой минут двадцать следила, — Люк хмурит брови, окидывая её ошарашенным взглядом, но та и глазом не моргает, — втюрился? Люк растерянно щурится, не понимая, причем тут это. Как слежка может считаться за выражение симпатии? — А ты в меня? — он приподнимает бровь, на что Милли неловко поджимает губы, смирившись с поражением. Почему-то она выглядит расстроенной его ответом. Или скорее разочарованной, — я просто... Зендер избегает меня. И я боюсь, что мы не успеем провести время вдвоем, прежде чем я уеду... Милли протяжно мычит, будто сложив в голове два плюс два. Хотя у Люка до сих пор корень остаётся неизвестным. — Ты накосячил? — Петерсон задумывается на пару мгновений. Может он и правда сделал что-то не так? Да, они ссорились пару раз за всё время их общения, хотя это и ссорами не назовёшь, скорее просто выяснение отношений. Но чтобы Зендер вот так его игнорил?.. даже в сторону его ни разу не посмотрел? Не пришёл его встретить?.. неужто Люк мог сделать что-то настолько ужасное и даже не заметить этого? — приём, земля вызывает Люка. — Не знаю, — он обнимает свои колени, не отводя от Зендера взгляда: тот сидит на том самом море, на котором они когда-то ночью обсуждали всё самое сокровенное. Ну, Люку так казалось, — мог ли я накосячить?.. Милли какое-то время молчит. Вроде перевела тему, а чувствует себя один хер неловко. — Ну... ты вылови его как-нибудь, — может, это и было бы кстати. Может кстати оказалось, что в тот момент рядом была именно Милли. Хейли бы посоветовала ему терпеливо подождать, Шон обсудить всё мирно, и одна только Милли стала бы вытаскивать всё силой, даже и не зная, что все остальные советы ни разу так и не сработали. — Выловить, — Люк тихо шепчет себе под нос, в очередной раз встречая Уикхема рядом с тем самым фонтаном. Потому что это уже и не третий раз, и не четвертый. Люк перестал считать. Просто разочаровался и перестал. Спустя какое-то время он перестал ждать, пока Зендер придёт в себя. Спустя какое-то время он перестал пытаться всё спокойно обсудить. Спустя какое-то время он перестал пытаться. Но только судьба не дура, ибо на душе у него всё ещё шкребутся кошки. На душе у него тоскливо и серо, словно он проснулся от цветного и бурного сна тогда, когда не увидел Зендера на станции по приезду сюда. Будто бы его с утра облили холодной водой. И эти холодные капли растекаются по коже до сих пор, заставляя его дрожать от холода. Неощутимого, мысленного – но до жути горького. Он пытается подойти к Зендеру сзади. Аккуратно, боясь спугнуть, но и понимая, что у него больше нет прежнего энтузиазма, чтобы осторожничать. Чтобы надеяться на то, что сейчас вновь заиграет радуга и они просто смогут повеселиться хотя бы немного. Те пару дней, что остались у них. Что Люк оставил для них двоих. Но только Зендер его замечает. Как на зло замечает. Вновь ускоряет шаг, будто бы Люк не заметит – будто бы Люк, бляха, тупой, и не заметит, как встретились их взгляды на пару мгновений и парень вздрогнул, будто бы трупа увидав. Времени думать было достаточно, Зендер. Начинай говорить вслух! — Зендер! — Люк начинает бежать: бежит быстрее, чем парень идёт, пока тот не переходит на бег тоже, — постой! И бежит он на чистом адреналине, потому что он почти что не спал. Потому что ему было так неожиданно сильно обидно, потому что это ощущалось настоящим предательством. Потому что Зендер бежит в сторону холма, того самого леса, которого Люк до жути боится. Которого боялся с самого детства. Из-за чего Зендер смеялся, но Люку всегда этот смех казался таким теплым, что он никогда на него не обижался за это. Он был таким добрым. Люк ускоряется, а Зендер, кажется, и не замедлялся. Он знает, что Люк боится. Что Зендер быстрее, чем он. Но только он всё равно продолжает бежать, потому что в его голове сейчас только горькое чувство обиды. Потребность в какой-то справедливости. В правде. А на его сердце до сих пор шкребутся кошки. — Зендер! Да постой ты! — они забегают внутрь леса. В огромное скопление в деревьев, где Люк постоянно то и дело врезается в низкие ветви, уже начиная хватать ртом воздух, — Зендер! И после он теряет его из виду. И именно в этот момент его адреналин заканчивается. Его рука и щека печет от боли, ноги ноют и совершенно не держатся: Люк опускается на колени, на траву, тяжело дыша. И начиная плакать. Он бежал на чистой обиде. Гневе. Он хотел знать правду из-за обыкновенной злости, которой ему не хватило. Потому что Зендер знает – он никогда не умел злиться подолгу. А сейчас его сердце окутывает то привычное бессилие, которого он так сильно боится. А сейчас ему снова до дрожи холодно и грустно. Ему так стыдно. Ему так страшно. Банально страшно, что Зендера рядом не будет, что его самого любимого на свете человека рядом не будет. Ему просто хочется вновь быть с ним. Чувствовать его, доверять ему, знать, что он всегда обнимет, когда ему плохо. Пожалуйста. Пожалуйста, ему всего-лишь так бесконечно хочется того тепла, из-за которого сны казались такими яркими. Что-то до боли знакомое и родное опускается перед ним, пока он утирает слезы, аккуратно прикладывая к его щеке влажную салфетку. Люк растерянно хлопает глазами, шмыгая носом и поднимая заплаканный взгляд. Не видя ничерта, но думая о том, что Зендер всегда носил с собой влажные салфетки. Был до жути брезгливым и не любил, когда руки грязные. Когда у Люка всё лицо измазано в мороженом и он, как на зло, никак не может понять, как его вытереть. И тогда он прикасался салфетками к его щекам, вытирая мороженое самостоятельно, а Люку на такое короткое мгновение становилось тепло, что мороженого хотелось ещё больше. Только сейчас щека у него жутко печет и салфетка пропитана каплями крови, но ему это так неважно. Только не тогда, когда Зендер рядом. Когда он снова рядом. — Ты упрямый, — и Люк начинает рыдать ещё сильнее, слыша родной голос и кидаясь к нему, боясь его упустить. Пожалуйста, только не убегай, не убегай, — ты такой упрямый... Зендер тяжело вздыхает, но Люку кажется, словно его голос дрожит тоже. — Почему ты убегал от меня? Почему? — ему хочется кричать от обиды, ударить его по груди, прямо по сердцу, чтобы ему было больно, чтобы ему было так же безумно больно, как было больно ему. — А что мне ещё нужно было делать?! — Зендер отстраняется первым, а Люку так больно признавать, что он не хотел отпускать его даже с горьким привкусом обиды в горле, — вешаться тебе на шею?! Я... я не могу! Это невыносимо! Каждый раз, когда ты приезжаешь, я каждый день провожу с тобой, каждый день ты смотришь на меня так, будто я целый мир значу, а потом ты уезжаешь! А потом я снова один! А потом я думаю вот, сейчас, пройдёт столько времени и мое сердце перестанет каждый раз выпрыгивать из груди, когда ты улыбаешься, и мы снова будем друзьями, а потом один хер ничего не меняется! Люк неверяще хлопает глазами – а Зендер продолжает кричать, с каждым разом начиная говорить громче. — И только я решил, что вот, сейчас наконец это всё закончится и я не буду ночами лежать и думать о тебе, так ты блядь бегаешь за мной по всему лесу и покоя мне не даешь! Между ними стоит молчание. Оглушающее. Отзывающиеся по лесу эхом, заставляя голову трещать. — Я покоя не даю? — Люк шепчет, неверяще хмуря брови, — а мне типа выносимо, когда я каждый день провожу у себя в постели, думая, мечтая о тебе, о времени, проведенном с тобой, когда я живу этими мечтами, свою унылую жизнь, чтобы потом ты избегал меня?! — он сжимает руки в кулаки, но всё равно не кричит настолько громко, насколько кричал Зендер, — да ты... ты! Да с чего ты вообще взял, что так будет лучше?! Кому лучше?! Тебе? А ты обо мне подумал? Может я смотрю на тебя так, будто ты целый мир значишь, потому что ты значишь целый мир для меня?! Ты думаешь мне не больно, когда я вижу тебя раз в целую вечность?! Они уже давно оглохли оба – но Люк говорит столько всего, сколько не знал о себе самом. Потому что он никогда не знал о себе самом столько, сколько знает Зендер, и ему от этого до жути больно. — Да я, — он сжимает свою футболку на груди, щурясь и внезапно затихая. Прерываясь на очередные слезы, от которых рана на щеке вновь печёт, — я же даже злиться на тебя не могу, Зендер... И ему так больно от того факта, что Зендер ничего не отвечает. Наверное, будь он смелее, он бы давно влепил ему пощечину. Но он так Зендера любит. Он тянется ближе, утыкаясь лбом в его плечо, продолжая тихо плакать. Ему невыносимо больно. И если Зендеру тоже, то тогда он тем более не понимает, ради чего это всё было. Почему это вообще было. Почему никогда не заходила об этом речь, если его лучший друг страдал, пока смеялся с ним, сидя под тенью дерева в особенно жаркие дни. Что, если бы он приехал, и Зендера не было? Просто не было. Его бы не стало. Люка. Люк бы просто закончился. Был бы там же, где сейчас Зендер, где находится то самое тепло и улыбка, которая делала его сны яркими и желанными. Его рука касается рыжих волос, аккуратно проводя по ним к затылку, и он неожиданно осмеливается прикоснуться к его макушке губами, чувствуя, как мокнет его плечо. И почему-то это никого из них не смущает, но от этого так безумно больно ещё сильнее. Люк поднимает на него взгляд, шмыгая носом и прикусывая дрожащую губу, зная, что его лицо выглядит так, будто его пару раз приложили об асфальт головой. Но ему так хочется вновь быть услышанным. Понятым тем, кто когда-то научил его пинать мячик, а после стал его вселенной. Он тянется ближе, прикасаясь к его губам своими, обнимая себя руками. Зендер отстраняется почти что сразу же, инстинктивно: ошарашенный его поступком и растерянный, с розовыми щеками, будто Люк не просто его поцеловал, а снял с себя одёжку. Хотя ощущается это именно так. — Я, — Зендер запинается, а его голос звучит по неестественному низко, словно в горле встал ком, — ты будешь несчастлив... Люк тяжело выдыхает, снова утыкаясь в его плечо лбом и поджимая губы. Если бы только Зендер знал, как он был несчастлив. — Если бы ты знал, как больно мне было, — шепчет, обнимая себя сильнее, — когда тебя не было рядом... И ему так невероятно сильно обидно снова. Потому что он сидит перед ним на коленях, потому что он был такой невероятно злой пару минут назад, и всё равно тулился к нему в объятия, и всё равно страшно сильно боялся отпустить. — Блядь, как же это по гейски, — Зендер трёт переносицу, игнорируя тихий, саркастичный смешок. Он страдательно стонет, потому что сердце его уже устало, а ему так хочется покоя. Это всё затянулось. Слишком сильно затянулось, ужасно, — я.. И в то же время ему почему-то так сложно сказать не то, что те три слова, а даже одно. «Извини». Уикхем касается его щек ладонями, аккуратно приподнимая его лицо на себя, в этот раз прикасаясь к его губам первым. В этот раз никто из них не отстраняется, и теперь это лето кажется теплым.