Лето на берегу

Вот оно, лето. Как же прекрасно летом. Тепло, рядом друзья, а самое главное – море! Теплое и чистое, словно хрусталь, море! Ох, как же Люк обожает кристально чистое море! Да и просто море – тоже. Правда, у него дома оно совсем чахлое, пусть он его тоже любит. Как никак, это дом его воспоминаний и совсем-совсем крохотного детства. Но море в деревушке, у тёти и дяди, ему нравится гораздо больше. А со временем и вовсе получилось как-то так, что большая часть его друзей тут, а в школе остались лишь старые, мелькающие перед глазами воспоминания со старыми знакомыми и не очень. Когда-то это место было ему роднее, чем пляж, в котором вместо песка камни, вода всегда чистая и хорошей температуры. Когда лето только начинается – теплая, а когда печет, словно в котелке, то совсем чуть-чуть прохладная. Чудо место и только. Прямо как из детских сказок! Зендер море любил не очень. Мочиться ему никогда не нравилось, а в совсем маленьком возрасте он и вовсе, словно кот, устраивал истерики каждый раз, когда приходилось мыться с головой. И его тоже, словно котёнка, чуть не утопили в той ванне пару раз – уж больно он проблемный был. А мыться после моря ему не нравилось ещё больше. Остальные же ребята были совершенно не против. Милли, как только подтянулась к их компании, уже в который раз называла Уикхема старым ворчливым дедом. Зато какая интересная история была с её участием у Зендера в кармане – так она сразу же замолкала, складывая руки на груди и кривляясь у него за спиной. Впрочем, Зендер не был совсем против моря. Полежать на солнышке и, хотя бы, почитать книгу, всегда казалось заманчивым – да и провести время с близкими было приятно. Не совсем же он бесчуственная сволочь. А ещё в такие моменты Люк светился, словно само солнышко, ибо дома бывал на море жутко редко – а тут глянь в окошко и вот оно, на ладошке. Ему это нравилось, а Зендер никогда не мог поспорить с его сияющими глазами. Чем бы дитя не тешилось: и тогда они всей компанией, – иногда не в полном сборе, – тащились на тот несчастный пляж, обуздать моря. В большинстве случаев Зендер, правда, оставался на камнях. Тех, что размером с человека, лежали дальше от пляжа, обнимая собой необъятое море. Лежать на солнце было хорошо и уютно, хотя он и не оставался там надолго – с компанией тоже время надо проводить, а тут просто так тихо и спокойно, глубина небольшая и оттого никто не подплывает, что было до жути просто забыться и расслабиться. Что поделать, если он интроверт, у которого целая орава друзей. Жизнь такая, что булки будут напряжены до самой смерти. Зендер, впрочем, как-то выкручивался. Люк зачастую скучающе наблюдал за ним издалека, ибо грустно было – вроде всей компанией, а одного, жутко важного её члена, не хватает. Сидит и греется на солнце совсем один. Вот и сейчас смотрит на него, не сводя глаз, и думает о чем-то своём. Получается, двоих членов не хватает – попробуй ещё до Люка достучись, когда он застревает у себя в голове. Это у него с детства такое. Странно это всё. Люку иногда кажется, что вся жизнь его странная. Куча несвязанных событий, у которых есть еле ощутимая, единая цепочка, а остальное ему приходится собирать по кусочкам. Из мутных воспоминаний, чувств, выработанных привычек. Вот так и собирай самого себя, словно пазл. Здесь он чувствовал себя свободным. Свобода та была, правда, мнимая, всего на какое-то время, но ему этого хватало, чтобы подумать. Стать больше, чем простой парень, и думать за пределами своего разума. Где-то там, откуда достать его бывало невозможно. Знаете, как люди убегают от проблем, выпивая, принимая наркоту, куря сигареты? Люк убегал сюда. И здесь все проблемы казались ему решаемыми, небо ярким, а солнце самым теплым. И тогда он становился счастливым. Нужно ведь где-то этому солнцу подзаряжаться. Правда в этот раз эта деревня стала его темницей, в которой было невыносимо страшно и холодно. Проблемы ему не казались такими уж и важными, когда на душе так невыносимо плохо. Когда твой лучший друг так далеко, когда невыносимо близко, а всё равно не дотягиваешься. Пальцы тогда мерзли и в груди неприятно щемило до бессилия. А что потом произошло Люк и сам без понятия. Произошло и всё. Залпом. Будто бы он выпил тонну алкоголя – он никогда в жизни не пил! – а на утро проснулся с бадуном и отсутствующей памятью. Только вот он проснулся без бадуна и с памятью, но ощущалась она, словно вырванный из пазла кусок, который он когда-то давно сжег и забыл, где спрятал пепел. Лучше бы пил, если честно. Он не знает, как признаться ни себе, ни Зендеру, что стыдно произнести произошедшее вслух. Что ему до жути стыдно. За то что так на него набросился тогда, что поцеловал его без спроса, что он безумно сильно этого хотел. Озноб пробивает от мысли, летающей в голове мысли на протяжении нескончаемых часов – моментов, где их взгляды встречаются, – что Зендер поцеловал его из жалости. Конечно, а ты попробуй к такому не испытывать жалости. Сидит перед тобой, испачканный в грязи, с царапинами от острых веток, весь красный от слез и опухший. Люку бы тоже стало жалко. Но только целовал он Зендера тогда из чистого желания. И от этого становилось только хуже. Люк вымученно стонет, зарываясь ладонями в свои волосы и опуская голову вниз. Он себя съедает изнутри, начиная с мозга – а от этого начинает болеть голова. — Всё в порядке? — Хейли садится рядом. Она одета в цельный купальник, с красивыми вырезами на нём в районе талии, и с аккуратно завязанным пучком. Красивая, казалось бы. Безусловно. А Люк в её сторону и взглядом не ведёт. Да и для него она всегда будет девочкой в тёплой куртке, с растрепанными и болтающимися хвостиками, ровно как и он для неё – мальчиком с старой, повидавшой жизнь куклой, и неаккуратно завязанным на шее шарфом. Он в ответ вяло угукает, вновь поднимая взгляд вверх. Погружать других в свои не очень-то весёлые мысли ему не хочется. Рассказывать о том, что произошло в том лесу – тем более. Она следит за его взглядом, устремляя взгляд в сторону своего брата, и какое-то время молча сидит рядом. Люк её не особо-то замечает и она это знает, но всё равно сидит рядом. — Как дела? — он не знает, спрашивает ли она про его личные или их с Зендером, но ответ всё равно один. — Не плохо, — «но и не хорошо» добавляет у себя в голове, но вслух произносить, почему-то, боится, — а у тебя? — Тоже, — она поджимает ноги ближе к себе, смотря снова на Уикхема, — вы помирились? Люку хочется ответить «мы и не ссорились», но он помалкивает, поджимая губы. Ах если бы он знал. Жить было бы проще. Хейли воспринимает его ответ – его отсутствие, – по своему. — Зендер тоже задумчивый в последнее время, — она кладет руки на свои колени, — не то что бы он зачастую не сильно задумчивый, но... Хейли держит небольшую паузу, будто подбирая слова. — Сказал, что это не моё дело, — она тяжело вздыхает, — а это ты ещё не видел, какой он, как в воду опущенный, всю прошлую неделю ходил... Она внезапно замолкает. Хотя Люку кажется, что она хотела сказать что-то ещё, но внезапно она краснеет, будто от стыда, и поднимается на ноги. Словно сказанула лишнего и теперь стало неловко. Нет, конечно, она бросает ему что-то напоследок, прежде чем уйти, но всё равно как-то... неловко. Интересно, для чего это было. Он переводит взгляд обратно на Зендера, и тогда их взгляды снова встречаются. У Люка по телу будто электрический заряд проходит. Боже, да что происходит? Почему он так себя чувствует? Не самый лучший момент на экзистенциального кризиса! Они играют в гляделки какое-то время. Люк для того, чтобы доказать себе, что ничего в этом зрительном контакте нет и ничего более дружеского жеста, чем это, на свете вообще не бывает. А Зендер... А что творится у Зендера в голове и сам Зендер не очень понимает. Спустя какое-то время к Петерсону подходит Шон, а Зендер вновь утыкается в книгу, пряча за её страницами свои красные щеки. — Люк, — Зендеру сквозь землю хочется провалиться, когда его голос до боли очевидно ломается. Не то, что посреди предложения, а посреди сранного, блядь, слова. Люк оборачивается на своё имя всё равно, остановившись. Вот, пришло время расходиться. Они ещё долго всей компашкой гуляли по переулкам, лесу, пляжу, пока не стемнело – а летом темнеет поздно, потому кто куда: кто домой, пока его ремнем не отпороли, кто просто устал, а кто задержался на подольше. Среди них был Зендер, Люк и Хейли. Вот они, втроём как в старые добрые времена. Только вот в этот раз Хейли с Зендером не по пути. Что, ожидали, что тут речь будет про Люка? А вот, удивительное рядом: у Хейли наметилась новая подружка, с которой они не общались тучу времени – кажется, её зовут Лия, – и теперь ей приходится сворачивать раньше, дабы успеть к ним на чаепитие. Ну или чем бы там девчонки не занимались. И вот они вдвоём. Ненадолго. Люку приходится сворачивать примерно в том же месте, на пару шагов дальше. А Зендер думает о том, что так нельзя. Что больше он не выдержит. Конечно, может, добрую половину этих мыслей в него заложили друзья, сестра как минимум, но пути назад уже нет – Люк смотрит на него выжидающе, терпеливо ожидая, пока тот продолжит, а у Зендера в горле встал такой тяжелый ком, что он только на то отсутствие пути назад и надеется. — Эм, — он кое-как сглатывает, отводя взгляд в сторону, — мои родители и мелкая не дома... А Хейли ушла к подружке, потому он не считает это достойным упоминания – Люк и сам видел. — Ох, — Петерсон вздыхает, — ээ... круто. Он неловко улыбается, хотя самому хочется разбежаться с размаху в стену, чтоб проломить её нахрен. Почему-то сердце бьётся так, будто он сейчас не перед другом стоит, а тигром. Вот-вот и откусят ему голову. — Ага, — хотя от этого ответа ему всё равно становится самую малость неприятно. Круто? Серьёзно? Так что вывозит он на чистом, легком раздражении, — не хочешь зайти в гости? Люк застывает на пару мгновений. А после тает – в плане от своего застывшего состояния тает, придя кое-как в себя. Говоря почему-то до странного, по сравнению со своими мыслями пару минут назад, уверенно: — Да. Хочу, — он берёт Зендера за руку и движется к его дому. А Зендер так и не может понять его ход мыслей. Они заходят внутрь дома. Он небольшой – по крайней мере для семьи, в которой пять человек, – но всё равно уютный, и места в нём всем кое-как хватает. А для Люка он и вовсе родной, роднее своего дома и тёти с дядей. Тут, кажется, он по настоящему был ребёнком. И, наверное, поэтому по груди разливается знакомое, приятное тепло, от которого становится спокойно, а все проблемы кажутся ему снова решаемыми. Вот так выглядит счастье – в виде знакомых стен и картин, на которых изображена семья. Та самая, которой так не хватает иногда Люку. Зендер уже успевает разуться – раздеваться особо не приходится, в отличии от зимних времен, когда зайдя в дом приходилось снять по три слоя одежды, а так нетерпелось поскорее пойти в комнату и играть в только им понятные игры. И вот снова Люка накатывает ностальгия. Она разливается по груди приятным теплом, по лицу мягкой улыбкой, и нежным взглядом. Из-за которого Зендер теряется, не понимая, на что именно Люк смотрит. Неужто на стенах мультики рассмотрел? Зендер и не в такое готов поверить. — Люблю, — Люк хочет было ответить на его вопросительный взгляд, но запинается. Ибо его вмиг окутывает озноб, стоит произнести это слово, и голова трещит, словно по ней, как по колоколу, стукнули молоточком пару раз, — это место... Они какое-то время молчат. Люк опирается спиной о дверь позади себя, складывая за ней руки и ладонью цепляясь за предплечье. — Тут спокойно... и воспоминания хорошие.. — Кто мы друг другу? — тогда кажется, будто его окатили ледюнющей водой. Не просто умыли ею с утра, чтобы проснулся. Без предупреждения окунули его головой под лед. И взгляд у Зендера такой же. Словно толстый слой льда, который морозит ноги сквозь обувь, который морозит Люка целиком. Его глаза всегда казались Люку такими страшно выразительными. — Мы, — Люк запинается, потому что из горла не лезет то привычное «друзья». Не потому, что Люк не считает их друзьями. Наоборот. Они очень даже друзья. Потому что почему-то это произносить больно. — Я не знаю, — он тяжело выдыхает, стыдливо опуская голову и сжимая предплечье рукой. На душе у него снова скребутся кошки, потому что у Зендера во взгляде что-то меняется. Лед трескается, но только Люк не уверен, что это хороший знак, — я... Ему хочется оправдаться, но он не знает, зачем ему оправдываться. Просто кажется, что что-то не так. Что-то не на своём месте. Будто бы из него выдрали жизненно важный орган и спрятали. И тогда он понимает, что у него нет слов. У него даже мыслей в голове нет. Просто пусто. Будто после этого внутри него тоже что-то треснуло. — Не знаю, но точно не друзья, — он тяжело вздыхает снова, складывая руки на груди. Этот жест ему кажется таким чуждым. Но только сейчас ему это, всё же, больше кажется необходимым. Зендер без понятия, что трескается у Люка, но у Зендера сердце. — Мы, — Люк снова запинается, выдавливает из себя слова, пытается их подобрать, а Уикхему от этого ещё больнее. — Это было ошибкой, — вырывается у него изо рта быстрее, чем Люк успевает продолжить, — это было ошибкой, Люк. С того момента, как я подошел к тебе вместо того, чтоб просто дождаться, пока ты уйдешь. Мне нужно было промолчать. Зендер трёт переносицу, жмурясь и не осмеливаясь взглянуть вверх. Может он слишком зол или разочарован, но у него в груди такой жуткий ураган. Сейчас хочется быть торнадо, разрушающим всё на своём пути. Все те дорогие моменты, которые ему хотелось хранить, словно зеницу ока, просто потому что он не выдержал. Не выдержал смотреть на то, как Люк сидит и плачет посреди леса, которого так сильно боится, с этим глупым порезом на щеке, который всё ещё заживает. Зендер только надеется, что не останется шрам. Жалко было бы быть причиной, по которой его смазливое личико испортится. — Тебе не понравилось? — Люк шепчет это так тихо, и смотрит, словно олененок перед светом фар. И если Люк не может на Зендера злиться, то Зендер может. По крайней мере он так думает. Хочет в это верить. — Конечно мне понравилось, придурок, — хочется звучать таким разъяренным, злым, чтоб Люк поджал хвост, будто маленький, побитый щенок, и убежал прочь. Но Зендер так любит щенков, — в этом проблема, Люк. Мне понравилось. Проблема была в том, что когда Люк прижимался к нему, когда плакал ему в плечо и говорил о том, что Зендер значит для него целый мир, то ему понравилось. Ох, если бы только Люк знал, насколько сильно ему понравилось. И от этого становилось не по детски дурно. Люк снова молчит, а Зендеру так хочется на него разозлиться, но он просто не может. Поэтому они просто стоят в коридоре, пока Зендер даже не поднимает на Люка взгляд, продолжая прятать глаза за ладонью. Будто бы показывая, что видеть Петерсона не хочет. И всё равно не прогоняет. Люк тяжело вздыхает и сползает вниз, по двери, усаживаясь на пол. — Я ужасный друг, — он заправляет челку назад, ибо она прилипает ко лбу после моря, после пота, после всего. А голос его начинает дрожать и воздуха становится до страшного мало, — мне так стыдно... Они оба снова молчат, пока Люк поджимает ноги к себе и прячется в своих руках снова, как на пляже. — Ты так мне нравишься, — шепчет. Он не готов сказать, что любит его. Хотя любит, блин, безумно, но он просто не готов. Это слишком много. Это слишком много для него, — а я даже не могу быть рядом. Ты страдаешь со мной как с другом. Ты не должен страдать... ты должен быть счастлив, Зендер. Потому что когда-то Зендер сделал счастливым его. Он ужасный друг. И ему от этого так, так плохо. Зендер садится рядом с ним, но Люк всё равно не поднимает взгляд. Ему хочется отключить все чувства. Не слышать, как он опускается на пол, не чувствовать, как его плечо еле ощутимо касается собственного. И они снова молчат, а Люк так уже от этого молчания устал. Боже, пусть Зендер просто выгонит его, скажет ему пропасть с глаз долой, пусть будет злиться. Люк провинился. А Зендер молча сидит рядом. И, почему-то, от этого даже больнее. Он слышит тихий, тяжелый выдох. И снова молчание. — Помнишь, ты спросил, хочу ли я дружить, — Люк затаивает дыхание. Сам не знает почему, — а я ответил, что хочу читать книгу. Если честно, то Люку приходится копаться в воспоминаниях, чтобы это отыскать. Это кажется таким далеким, словно это было в прошлой жизни. Не просто кучу лет назад. Но он всё же слабо кивает в ответ. — Мне было жутко неловко, — он еле заметно утирает слезы, вспоминая, как хотелось провалиться сквозь землю, — я тогда чуть не расплакался... — Из-за меня? Люк молчит, пытаясь припомнить и смотря вперед коридора. — Нет. Из-за родителей, — он обнимает свои колени, шмыгая носом, — но ты меня отвлек. А потом мне так стыдно стало, что у тебя папа учит тебя играть в футбол, а мой... — Это единственное хорошее воспоминание о нём, — почему-то от этого сердце застывает. А ведь ему казалось, тогда, в детстве, что у Зендера папа, наверное, хороший, раз проводит с ним время, — мы всегда ездили на матчи вместе, хотя мне никогда не нравился футбол. Но я ходил, потому что это был единственный раз, когда мы проводили время вместе и никто не ругался. Люк смотрит на Зендера впервые за какое-то время, и тот выглядит... неописуемо. Поэтому он даже и не пытается описать. Он не понимает, как и почему это загремело именно в это русло, но не смеет прерывать. — Я подумал, что ты очень смешной, — он слегка склоняет голову в его сторону, даже больше: еле ощутимо к нему наклоняется, словно говоря секрет, разве что не поворачивается лицом и не смотрит, — и очень тихо надеялся, что встречу тебя ещё раз. Вот как... а Люк забыл о нём. Так стыдно. — Люк, — он отвлекается от своих мыслей. Всего на доли мгновений, но он слушает. Он всегда Зендера слушает, — ты не видел мою жизнь полностью. И я не стану тебе крутить её на повторе, чтобы доказать что-то. Если для тебя не достаточно было того, что ты видел, то я распинаться не стану. Потому что Зендер знает, что Люк видел всё. Видел, как Зендер каждый раз улыбается и смеётся рядом с ним, как смягчается его взгляд, как он был счастлив. — Если я тебе нравлюсь, — он слегка хмурится, — то возьми яйца в руки и докажи, что я тебе нравлюсь. Мне плевать, как ты это называешь. Но знаешь что? Зендер слегка теряется, когда Люк на него наконец смотрит, не замечая, что начал смотреть на него первым. — Я тебя обожаю, — он выдыхает эти слова, боясь, что они будут слишком громкими. И не капли. Он имеет в виду каждое слово, — и очень хочу послать нахуй одновременно. Концовка кажется Люку такой неожиданной. И такой правильной одновременно. Он прыскает со смеху, жмурясь, ибо к глазам снова подступают слезы – но ему неожиданно сильно становится так легко на душе и весело. Он опускает руку на пол, мизинчиком касаясь чужого, утирая глаза и тихо смеясь. Толстый слой льда тает в чужих глазах. Смягчается, переплетаясь с Петерсоном мизинцами, будто бы это позволяет ему согреться. И Люк почему-то чувствует себя так легко. Эта деревня была его ярким сном. Его зависимостью, наркотиком, без которого он был никем и звали его никак. Так он себя ощущал. А оказалось, что его наркотиком был Зендер. Они сидят так какое-то время, когда Люк уже затихает и не смеётся, а их мизинцы всё так же сплетены друг с другом. В доме тишина, а Зендер и сам не замечает, как слабо улыбается, неосознано грея Люку душу. В тех самых книжках сейчас, наверное, должны бы поцеловаться, так страстно и любимо, как бывает только в кино и романах – но Люку нравится и так. Почему-то ему кажется, словно Зендеру тоже. А потом Зендер кладёт голову на его плечо, и тогда все становится на свои места. Пусть это и не страстный поцелуй, но Люку хорошо.