Бесчувственные и лишенные

«Ничто так не привязывает человека к человеку, как беспомощность»

Леопольд Новак

2 июня 2000 года.

Темнота. Ни звука. Ни аромата. Ни ощущения. Он словно парит сам над собой, не соприкасаясь с окружающим пространством. Если какое-либо пространство действительно существует вокруг, и он просто не дурит сам себя. Если, черт возьми, он существует. В этом молчаливом монологе в собственной голове Драко находит слишком много «если», которые не могут быть признаны им правдивыми. Быть может он погиб, и именно так выглядит то, что называют забвением. Нет никаких чувств, только окружающая пустота и, тем не менее, нельзя быть уверенным, что это есть пустота. Бывает ли в смерти материя, если это, как правило, неосязаемый процесс? Её возможно ощутить сначала: как она продирает кожу, дробит кости, выпускает горячую кровь прочь из тела, сводит с ума перед тем, как целиком проглотить. Пожалуй, Драко почувствовал это до того, как проснуться здесь. Он с удовольствием вздохнул бы, вспомнив как, но сделал это лишь в собственной голове. Воспоминания запульсировали в висках одно за другим. Их сила была столь велика, что никакой, даже самый великий волшебник, был не в силах прекратить этот поток. Драко помнил кто он — отчетливо. Сквозь трещание голосов в голове, вытащенных из воспоминаний, постарался забыть. В этой темноте его имя больше ничего не значило. Умершим оно не нужно. Он вспомнил мамины глаза, следящие за тем, как несдержанно он размахивает руками и кричит, срывая голос. Как он умоляет её. Он вспомнил глаза отца, потерянные, с невыносимой горечью и отвращением провожающие силуэт своего никчемного сына, предающего их священную кровь. Он вспомнил, как взвыл от боли, едва палочка оказалась в руках Поттера. Вспомнил, как перестал воспринимать себя — собой, а мир — миром. Не было ни мира, ни его, ничего вокруг, только густая, тяжелая темнота, давящая на голову. Как никто другой он узнал, что значит ощутить смерть. Драко Малфой умер от проклятой палочки Темного Лорда и жалел лишь о том, что не смог увидеть, как тот умер в ответ. Непоколебимо уверенный в том, что Орден победил, он не мог радоваться лишь потому, что знал: там потерялось нечто для него важное. После того, как мир потерял его. Мысли медленно пришли в порядок, их давление прекратилось, и он почувствовал своё сердце, смиренно постукивающее о грудную клетку. Темнота. Стук. Мягкая вибрация где-то рядом. Вот оно. Это не конец, о котором он размышлял. Эта темнота проходима, ему она не поддается, однако скрывает за собой нечто большее. Драко захотелось закричать, даже если этот крик был бы последним — нужно было только подготовиться. Ощущение неспособности было единственным доступным ему среди тех, какими мог обладать обычный человек. Так что он не мог знать, сумеет ли сказать хоть что-то. Да и получись у него — услышат ли это где-то там? Стук. Вибрация. Стук. Черт возьми. Определенно и точно — он всё ещё жив. Не имея возможности прислушаться, приглядеться, лишь задуматься, Малфой осознал, что его сердце продолжает стучать, а значит он жив. Пространство вокруг него остается тем же, какое он привык чувствовать, и оно вовсе не лишилось своей способности быть пространством. Драко похвастаться тем же не мог. Вибрация. Чем она может быть? Голосом? Топотом ног? К нему прикасаются? С ним говорят? Драко был уверен, что нет ничего унизительнее положения его семьи, всей его жалкой жизни, но вот оно — холодное, скользкое, точно вода за шиворотом чувство. Самая отвратительная, душащая того, кто, кажется, забыл как дышать, вещь. Беспомощность. Унижение. Отвращение.

***

В темноте не страшно. Ведь в том, что не представляет из себя ничего, кроме отсутствия света, не может быть ничего ужасающего. За всю войну Драко видел вещи и пострашнее: кровавые бойни, заклинания, способные вывернуть человека наизнанку, пытки магическими клинками в зале Мэнора, истязания ни в чем невиновных людей, эльфов и светлых душ. Они мучили их до тех пор, пока те не сходили с ума, пока не раскрывали интересующие секреты и не рыдали от боли. Каждую ночь он слышал крики, мольбы, зажимая уши так крепко, как только мог — накладывать заглушающие заклинания было запрещено. Избранные Пожиратели Смерти были обязаны слушать и наслаждаться страданиями этих грязных людей. Его тошнило. Он пытался забыть. Старался думать о том, как хорошо ему было дома раньше. Отец подарил ему первую метлу в пятый День Рождения, и Драко мог бы сказать, что тогда всё было другим. Пока отец учил его летать, он мог чувствовать себя счастливым. Видел, какой гордостью горят глаза Люциуса, едва у Драко выходит схватить древко правильно. Каждое Рождество в Мэноре он начинал с горы подарков, едва помещавшихся под ёлкой, а затем принимался за праздничный завтрак. Нарцисса устраивала свой роскошный бал, приглашала чистокровных волшебников со всех уголков Лондона, и показывала Драко, с кем ему нужно водиться. Они чистые. Они великие. Они правят миром. Теперь его нестерпимо тошнило, стоило только напомнить себе, насколько ценной была эта кровь. Насколько она была чистой и светлой в сравнении с той, что пропитывала пол главной залы изо дня в день. Вся их чистокровная семья умывала в ней руки, однако горячо крича, как сильно они её ненавидят. Драко ненавидел их собственную кровь. Бурлящая, причиняющая столько отвращения и боли, она обжигала его изнутри. Он больше не мог смотреть на отца, покорно склоняющего голову перед Темным Лордом, ведь был ему так верен, что желал отдать даже свою никчемную чистокровную жизнь. Мама видела, во что они превратились и кем стала. Он не мог выносить печали в её глазах, не мог молчать, склонив голову. Он вынашивал свой план, вынашивал свою месть и ждал, глотая колючие комки боли каждый чертов день. Драко только ждал возможности помочь тем, кто избавит его от этой мерзкой жизни. Драко бросил палочку Гарри Поттеру, как глупец, которому не хватило отваги на что-то большее. Если бы все они знали, чего ему стоило предать эту кровь. Он предал свою семью. Пожиратель. Мерзкий предатель. Убийца своей семьи. В темноте не было всего этого. В ней ему оказалось спокойно. И он был жив. Находился в своём уме. Не ощущал ничего, кроме любых вибраций, оказывавшихся рядом, и биения собственного сердца. Был четко уверен, что находится не один — рядом точно кто-то есть. Теперь он готовился заговорить, чтобы подать сигнал о том, что он заперт в самом себе. Нужно было продумать, что он скажет, и напомнить себе, как это сделать. Он ведь не услышит самого себя. Малфой вдруг напрягся: что, если он и говорить не может? Блядское проклятие. Положение становилось плачевным, и Драко решил, что было бы гораздо проще сдохнуть. Однако успокоил самого себя: такие шансы не даются дважды. Он должен хотя бы попробовать, чтобы узнать, чем всё закончилось. Если закончилось. Только времени не было. Окружающая собой вибрация отдалялась — он мог это почувствовать. Отходя дальше и дальше она лишала его возможности остаться живым, выбраться отсюда. Драко едва ли сдерживал панику. Он испугался, не помогало дышать, думать, он только чувствовал как она уходит. Как вибрация теряется из его поля оставшихся ощущений, а стук сердца прорывает грудь. Драко Малфой мог умереть после того, как решил, что уже мертв. Не согласный с этим мириться, он (конечно сам этого не чувствуя) закричал: — Я... я жив! Если он смог закричать, ведь больше не был уверен, что темнота — это темнота, мир — это мир, а он — это он. Только знал, что мягкая вибрация вернулась, вновь оказываясь рядом с ним.

***

Гермиона дрожала. Она изредка позволяла себе ненадолго уйти из лазарета, чтобы остаться одной. Тяжело было свыкнуться с мыслью, что для них всё стало другим. Не позволяя себе отдыхать во время битв, нападений, продумывания стратегий и лечения раненых, она чувствовала себя до предела изнеможденной. На протяжении всей этой войны Гермиона мечтала только о победе и спасении. Казалось, что стоит Волдеморту исчезнуть — все проблемы будут развеяны по ветру вместе с пеплом, оставшимся после долгих мучений. Только удовлетворение всё не наступает. Её сжирают усталость и страх, витающий в воздухе маленькими крупинками. Не будь Гермиона занята своим делом — давно бы сошла с ума. Представлять, как скоро боль всех утрат поглотит её мысли не было необходимым. Она ведь уже внутри: Гермиона предпочитала не врать самой себе. Всё её тело — струна, крепко натянутая обстоятельствами; жесткая, чтобы не смела порваться в самый неподходящий момент. Гермиона знала, чем её несобранность будет чревата для всех остальных и ни за что не простила бы себе слабости. И как бы Джинни не умоляла её отдохнуть несколько лишних часов — это было непозволительной роскошью. Поэтому Гермиона дрожала, рвано перегоняя воздух по горлу и легким, пока никого не было рядом. Здесь, в небольшой нише коридора она могла на пару минут стать простой Гермионой Грейнджер, озабоченной лишь домашним заданием и контрольными. Теперь она героиня войны, взрослая ведьма, которая должна была позаботиться о тех, кто остался. О тех, кому подарили эту жизнь. Она вздрогнула, но не позволила всхлипам и слезам занять время тишины. Прятаться нужно было не только от кошмара перед глазами, но и от самой себя, чтобы оставаться сосредоточенной на работе. Целый месяц она видит раненных, мучающихся товарищей, гордо улыбающихся сквозь боль во время перевязок. Гермиона замечает каждый тяжелый вздох, когда ночами дежурит в лазарете, чтобы остановить чужие кошмары и припадки. Она не колеблется, когда к ней приводят новых и новых волшебников, раненных теми заклинаниями, о которых она могла лишь мельком прочесть. Их общий мир спасли, её — навсегда останется разрушен. В нём никогда не будет спокойствия, они никогда не забудут всего, что смогли пережить и никогда не будут спать спокойно. Гермиона никогда не забудет того, что видела, и того, что больше никогда не сможет увидеть. — Гермиона, — робко позвала Луна, остановившись точно у ниши, — прости, ты тут... — Всё в порядке, — отозвалась она. Гермиона мягко выплыла из укрытия, напоследок похлопывая себя по холодным щекам. В коридоре стояла темнота, силуэт Луны освещал лунный свет, пробивающийся через забитые досками окна. Девушка почти естественно улыбнулась: — Останешься сегодня в лазарете? Я отправлюсь за зельями и травами, а Джинни... — Да, — решительно перебила Гермиона. Луна сжала плотно сжала губы, обдумывая, что сказать. Гермиона знала этот жест наизусть, но услышать жалость по отношению к её уставшему виду была неспособна. — Ты бледная, — всё же сказала ведьма. — И тебя что-то мучает. Знаешь, как птицу, зацепившуюся крылом о терновник. У неё всё ещё есть второе, только взлететь не выходит. В качестве ответа Гермиона слабо улыбнулась, дернув плечами. Сколько бы странна не была Луна, её слова были пророческими, порой звуча пугающе. — Может мне остаться? — настороженно уточнила Лавгуд. Простая формальность, выражение беспокойства. — Просто иди, я со всем справлюсь, — ласково ответила Гермиона, натягивая уголки губ. Глаза горели от просящихся слёз, но она старалась задавить в себе любые порывы к эмоциям. — Будь осторожна. Луна обняла её напоследок, коротко отчиталась о том, как скоро вернется, и задумчиво зашагала к выходу из дворца. Гермиона вновь осталась одна. Хогвартс не принимал студентов в этом учебном году, поэтому стал полноценным убежищем для тех, кому предстояло восстановить свою жизнь с нуля. Здесь были организованы места для проживания оставшихся без дома волшебников. Все силы были направлены на восстановление домов, поврежденного замка, Хогсмида и другой огромной территории, выходящей за пределы школы. В бывшем бальном зале обосновали новый лазарет, чтобы вмещать как можно больше людей. Орден делал всё, на что могло хватить возможностей. И, несмотря на забитый госпиталь, ведьма оставалась одна. Гермиона прошла по мрачному коридору, выглянув в окно в том месте, где оно было не плотно заколочено. Вдали виднелась плавающая дымка, и, кажется пожар. После смерти Темного Лорда прошел всего месяц, отнюдь не потраченный в пустую. Ордену удалось спасти много выживших, изловить около десятка бежавших прочь Пожирателей Смерти и запросить помощь у нескольких магических стран. Восстановление продвигалось неторопливо, однако эффективно. Оставалось лишь не сдаваться и продолжать отстраивать то, что удалось сохранить. Мягко вздохнув, Гермиона вошла в лазарет. Вокруг царила тишина, которую она слышала каждый день ровно в это время. Пребывавшие больные спали, не издавая звука громче собственного дыхания, однако ведьма знала, как недолго это продлится. Успокаивающие зелья, обезболивающие мази, нанесенные пару часов назад совсем скоро прекратят свое действие, а ночные кошмары возьмут верх над умиротворением. Сейчас она могла бы потратить время тишины, чтобы подготовиться к приступам. Она знала всё наизусть: Джорджа замучает боль в ноге, облегчаемая растопырником и начнутся судороги; Кайл закричит от кошмара, в котором его сестру истязали прямо на его глазах; Падма тихо проснется, умоляюще глядя на Гермиону, и будет до крови кусать губы, лишь бы дождаться облегчения от боли. Эта работа словно была подвластна лишь одной Гермионе. Заклинания в искусных руках творили чудеса, а зелья, в большинстве своём изготовленные ей самой, были незаменимы в лечении. Гермиона знала, что приносит пользу. Она ощущала благодарность в улыбках, в словах, но продолжала избивать саму себя. Недостаточно. Ищи больше чар. Старайся сильнее. Этого мало. Казалось, что она способна спасти всех, но просто мало пытается. Нужно приносить пользу, нужно спасать то, что не дали разрушить окончательно. Она сосредоточенно осмотрела зал. За некоторыми шторами горели маленькие огоньки ночников, чтобы не дать проснувшимся испугаться темноты. Гермиона подготовила новую порцию настойки растопырника у кровати Джорджа, мирно сопящего на боку, выудила с полок пару зелий и убедилась, что палочка при ней. Обычно в моменты ожидания она усаживалась ближе к окнам, с ногами забираясь в потрепанное пыльное кресло и уставлялась в книгу с чарами. Иногда новых книг достать не удавалось и ей приходилось вспоминать рецепты зелий: от самых простых к сложным. Это помогало не заснуть, проработать память настолько тщательно, насколько позволял её мозг и отвлечься от переживаний. Всё, лишь бы не впасть в уныние. Гермиона позволила себе потянуться, ощущая спадающее напряжение в мышцах, и тихо направилась к своему месту. Слева от кресла стоял ряд кроватей, придвинутых недавно из-за нехватки места. Лишь одна из них была задернута шторой — на остальных ещё никого не было. Только Драко Малфой, огражденный от остальных. Он был единственным, кто не приходил в себя вот уже месяц. Шла тридцать первая ночь его продолжающегося недуга. Гермиона Грейнджер считала себя, пусть и недостаточно, но сносной целительницей, ежедневно впихивающей в свою голову очередное множество заклинаний. Однако ни одно из них не подходило в этом случае. Малфой оказался в долгой коме, ни реагируя ни на какие внешние раздражители. Природа наложенного на него заклятия была не ясна, очевидностью было лишь то, что это темные чары. Такой сильный волшебник, как Волдеморт не мог бы иначе проститься с Малфоем, не использовав нечто страшное. Гермионе оставалось искать, рыться в новых и новых томах, и надеяться, что Малфой, по крайней мере, не испытывает боли. В такой ситуации не испытывать ничего было бы просто спасением. Заглядывая за штору, она сжала губы. Он выглядел не так плохо, как мог бы, но всё ещё чудовищно страшно. Прежде бледный он больше походил на лист маггловской бумаги, сделанный без единого изъяна. Лицо едва не сливалось с тоном постельного белья, тем не менее выделяя человеческое тело на своём фоне. В полумраке ей показалось, что он поморщился, точно от неприятной боли. Гермиона предпочитала проверять и доверять, чем списывать всё на совпадения. Медленно проскальзывая внутрь, она опустилась на край постели, у его вытянутых рук. Зашептала: — Люмос... Джинни не раз старалась уверить её, что, скорее всего, он промучается недолго. Диагностические заклинания не выявляли ничего ясного, только повреждения от круциатуса, которые они смогли залечить, и общее состояние — он был жив. Никто не был способен разобраться в наложенных чарах. Давно утратившая надежду Джинни вовсе не стремилась стараться: ей итак было слишком больно и горько. Гермиона, в свою очередь, ощущая свою бесполезность и ответственность за всех и каждого, не оставляла этого просто так. Она проверяла Малфоя стабильно, как и всех остальных. Накладывала очищающие заклинания, обезболивающие и расслабляющие, надеясь, что хоть что-то из этого принесет ему облегчение. Драко Малфой был отвратительным человеком. Аморальным предателем, Пожирателем Смерти. Бесчувственным. Он был тем, кто спас их всех. Гермиона хотела бы увидеть его смерть, но была благодарна. Ненавидела, но прощала. Помнила, но старалась не придавать значения. Ей было необходимо приносить всем пользу. Малфой не был исключением из её правил. Освещая бледное лицо она убедилась, что не ошиблась: он морщился. Появилась моторика мышц, которую она быстро проверила заклинанием диагностики. Малфой не двигался, лежал неподвижно, лишь размеренно дышал, а его лицо выстроилось в измученную гримасу. Возможно, начались судороги или спазмы, приводящие к проявлению мимики. Гермиона уложила палочку на тумбе рядом и склонилась над недвижимым телом. Драко бледен, измучен и заперт в этом необъяснимом заклинании. Новый выдох сорвался с сухих губ: чуть более резкий, чем раньше. Гермиона прикоснулась к его груди, ощущая прохладу кожи и кости, о которые ударяется его сердце. Прежде он был худым, но, кажется, похудел ещё больше, и теперь походил на обтянутый кожей труп. Только у неживых не стучало сердце. Быстрый стук стал отдаваться под пальцами, посылая вибрации напряженных мурашек по её рукам. Впервые за долгое время она была напугана и чрезвычайно возбуждена подобным открытием. Ей показалось, что он приходит в себя, однако мысль о болях не могла уступить своё место. Ведьма подскочила с места, глядя на то, как брови Малфоя скривились, и поспешила к ближайшей полке с зельями за нужным составом. — Я... Я жив... — едва разборчивый хрип остановил её. Гермиона уставилась на Драко вновь, не доверяя ни себе, ни тишине вокруг. Опустилась на постель снова, без раздумий обхватывая холодную ладонь, которую он протянул к ней. Холодный, почти ледяной, он дышал всё быстрее и быстрее, охваченный страхом. Гермиона судорожно размышляла: паническая атака, боли, спазмы — что именно его беспокоило? — Малфой, я здесь, — шепнула она. Показалось, что это нужные слова. Он медленно, почти не управляя собственными деревянными руками, провел шершавой подушечкой большого пальца по коже её ладони. — Я... — он вновь захрипел, будто обучаясь говорить заново. — Ты жив, Малфой, — как зачарованная зашептала Гермиона, надавливая на его ладонь в ответ. — Я здесь. Он никак больше не реагировал на его прикосновения, продолжал издавать хриплые выдохи даже не вкладывая в них слов. Малфой словно не слышал её, не ощущал рядом, не открывал глаз, а просто старался дозваться, возможно и не зная, получилось ли. Впервые она видела его таким беспомощным. Даже тогда, упавший на землю после проклятия он выглядел, в своей манере гордо. Лежа на койке он терял жизненные силы, но не вызывал такой жалости, как в момент начавшегося бреда. Малфой выглядел так жалко, как никто другой. Он был похож на Гермиону. Жалкий, беспомощный, однако не готовый умирать. В его хмурящемся лице, в ледяных ладонях и тяжелых вздохах, едва не срывающихся на слёзы, Гермиона рассмотрела саму себя. Такая же как он — беспомощная. Отчего-то ей не было невыносимо сравнивать себя с ним. Ненависть всё ещё напоминала о себе, но как могла Гермиона ей поддаваться? Гарри никогда не одобрил бы того, что она неспособна простить Малфоя после всего, что он сделал. Он задирал их — тайно спасал от опасности. Он присоединился к Пожирателям — спас Гарри жизнь в Мэноре. Он предал их — и спас. Драко Малфой предал свою семью для того, чтобы прекратить всё это. Эмоции Гермионы грубо сражались между собой, всё не уступая ненависти, но она продолжала сжимать его пальцы, рассчитывая, что делает ему легче. Ни одно заклинание, ни одно зелье всё ещё не могло ему помочь, но Гермиона, уже принявшая для себя решение, была уверена, что сможет. Может быть так у неё выйдет облегчить себе душу и избавиться от своей беспомощности. Гарри хотел бы, чтобы она осталась здесь счастливой, такой же, как была прежде. Пусть это было невозможно — Гермиона сделает всё, что в её силах. Она выпустила руку Малфоя, наконец успокоившегося и с упоением заметила, что она стала теплой. Немного поразмыслив, решила наложить согревающие чары, а потом сорвала с рубашки пуговицу и превратила её в ночник, похожий на те, что светили остальным. Если Малфой был заперт где-то внутри себя, то точно нуждался в свете, чтобы не чувствовать себя брошенным. Гермиона могла бы остаться, чтобы присмотреть за ним, но решила, что срочно пойдет в библиотеку, как только Джинни проснётся. Разрушенный Хогвартс всё ещё хранил в себе остатки былой роскоши в виде нерушимых знаний, и теперь доступ к любого рода книгам был открыт для ведьмы. Из-за оконных штор, которые оставили лишь в лазарете, чтобы позволять больным видеть свет, пробивались лучи рассвета. Каждый свой рассвет она встречала здесь, а закат провожала за новой порцией книг вместо того, чтобы спать. Взглянула на Малфоя, и, немного помявшись на месте, отлеветировала своё кресло ближе к его постели. Раскрыла штору, чтобы наблюдать и по привычке подтянула под себя ноги, принявшись молчаливо подсчитывать, как скоро лучи солнца тронут его бледную щёку. Он тихо дышал, спасённый от одиночества ощутимым присутствием кого-то рядом. Гермиона прикрыла глаза, позволяя себе задремать. Пока солнце не оказалось достаточно высоко, впервые никто из раненных так и не проснулся.