Бесчувственные и лишенные

«Из множества слов не сложить прикосновения»

Дебора Боливер Боэм

10 июня 2000 года.

Тихий, почти не уловимый звук шагов разбудил Гермиону. Она уже давно разучилась спать спокойно, ощущая каждый звук, каждое движение рядом. Это тяжело было назвать полноценным сном: простые урывки времени, в которые она могла бы прикрыть глаза. Поэтому увидев перед собой слегка взволнованную Джинни, Гермиона тут же подскочила из-за стола, принимаясь торопливо собирать разложенные книги. — Что такое? — листы с записями зашуршали, разрушая тишину библиотеки. Ведьма безжалостно сминала их, отчаянно стараясь запихнуть между страниц записной книжки. — Нужна помощь? Что-то с Малфоем? Ты обновила согревающие чары? — Нет, нет, — Джинни запротестовала, хватая девушку за руку. Поникла сильнее: — Ничего не произошло, перестань так волноваться. Ты слишком о нем переживаешь, Герми, и мне не нравится видеть тебя такой уставшей из-за этого. Гермиона беззвучно замерла, оставив листы в покое. На столе образовался ещё больший беспорядок, но её пустой взгляд не пытался за него зацепиться. В последнее время ей было всё равно на свою педантичность, которая, пусть и подавала голос, однако не могла дозваться до хозяйки. Вещи куда важнее встали на первые места: польза, помощь, забота. Гермиона ненавидела, когда её отвлекают и когда указывают. Она оперлась о крепкую столешницу руками, перевела безразличный взгляд на девушку рядом: — Забудь, — попросила она. Джинни поджала губы, покорно опуская протянутую к Гермионе руку. Молчание между ними продлилось недолго, хватило для того чтобы перевести тему. Волнение отпустило Гермиону и она опустилась обратно на стул, не глядя на Уизли. — Прости, — шепнула девушка. — Я волнуюсь. Волнуется. Гермиона усмехнулась сама себе, опуская лицо в прохладные ладони. В сравнении с жарой на улице, в библиотеке сохранялась прохлада, а она просидела здесь так долго, что тело остыло окончательно. Ей самой не помешали бы согревающие чары, но колдовать сейчас она была едва ли способна. Бессонная ночь, проведенная там, где меньше всего хотелось, утомила, а день, проведенный в поиске ответов, добавил тяжести на плечи. В любом случае, спать было некогда и не представлялось возможным. Кошмары бы ей не позволили. Сострадание Джинни только удручало, Гермионе хотелось остаться одной, чтобы не слышать жалости. Она волнуется о ней. Отвратительное чувство. — Нашла что-нибудь? — осторожно поинтересовалась Джинни, намереваясь пробиться сквозь это молчание. От усталости и недосыпа язык был тяжелым, неповоротливым, голова гудела. Гермиона собралась с силами, чтобы поскорее закончить разговор и успеть почитать хоть немного до вечернего обхода. — Немного, — грустно выдохнула она, — почти ничего. Я не могу разобраться в сути этих чар, чтобы искать нечто конкретное. — Может быть забвение? Они древние, но я не сомневаюсь, что он их знал, — выразила предположение Уизли. Гермиона слабо улыбнулась, поворачиваясь к ней. — Я проверила. Не сработали, — отрезала она. Джинни принялась кусать губу и размышлять, чем еще сможет отвлечь подругу от этой апатии. Она мечтала вытащить из этого Гермиону так же, как пыталась вытянуть саму себя. Увидеть эту умную, жизнерадостную ведьму было необходимо точно как вдыхать воздух, тяжело заходящий в легкие. За свободу для них, за жизнь и счастье Джинни была готова пожертвовать все, что у нее было — Гарри был абсолютно таким же. И, раз уж он сделал для них все возможное, Джинни Уизли рассчитывала сделать, в свою очередь, все возможное для Грейнджер. Она мечтала вновь увидеть Гермиону такой, какой помнила. Едва ли она знала, что это невозможно. — Послушай, — серьезно обратилась она, решительно обхватывая холодные ладони ведьмы, чтобы прервать её копошение в свитках и книгах, — я понимаю: ты хочешь ему помочь, только всему есть конец. И это — его конец, Гермиона. Ты ничего не можешь сделать... — Нет! — взвизгнула Грейнджер. Точно неуправляемый вихрь она подскочила, грубо вырывая руки их хватки Джинни. Смотрела как зверь, пылающими глазами, не терпящими ответных жалостливых взглядов. Было противно, мерзко, отвратительно, безобразно и тошнотворно. Уизли не захотела так просто её отпускать, она даже не предпочла послушать, только сорвалась на крик: — Как ты не поймешь, что это глупость! Думаешь, что Гарри хотел бы смотреть, как вместо помощи достойным, вместо спасения своей жизни, ты занимаешься этим... спасаешь его... — Не смей, Джинни, — жестко отрезала Гермиона. — Его нет, и он больше не скажет, какие мои поступки он считает достойными, а какие нет. Гарри нет. И никогда не будет. Глаза Джинни застыли, прекратив говорить вместе с хозяйкой. Накатившая ярость не исчезла — только затаилась, чтобы позволить себе разогреться. Пару секунд спустя она выпалила, глядя прямо на Гермиону, непоколебимую и холодную: — Неужели это для тебя совсем ничего не значит? — она обвела руками их силуэты, едва не всхлипывая от бессилия объясниться. — Мы ведь... мы ведь семья, правда? Мы прошли через всё это вместе, Гарри сделал это для нас. Всё перемешалось: слова, ощущения, боль, упрятанная туда, где её никто не достанет, усталость, жалость, ненависть и отвращение. Гермиона поймала себя на мысли, что чувствует себя переполненным сосудом, который вот-вот лопнет, а всё, чем она наполнена горячей волной выльется наружу. Говорить больше не хотелось, она боялась сделать это с Джинни — разбить её своими словами. Гермиона всегда чувствовала, когда стоит остановиться и закрыть рот. — Я знаю, Джинни, — она смогла вложить всю ласку в голос и взгляд, на какую была ещё способна. Слова скребли глотку, у Гермионы не вышло бы выдавить что-то большее, но она понимала, что этого не требуется. Джинни всё поняла. Она мягко подошла, проглатывая слёзы и рвано вытирая щёки, а потом притянула к себе Гермиону. Короткие объятия, даже не успевшие согреть, закончились криками откуда-то из коридора. Всего на секунду Гермиона могла бы почувствовать себя живой, ощутить то, что прежде ей было доступно в близости чужого тела, но со вздохом осознала, что не прониклась этой заботой. Не было этого чувства: спокойствия, собственной важности для кого-то другого, защиты. Она определенно знала, что такое объятия друзей, родных людей, что такое искренние улыбки — всё ещё помнила. Ведь они справились, смогли, обуздали большое зло и получили свою жизнь в награду. Это должно быть похоже на чувство окрыления, эйфорию, гордость и простую радость за случившийся мир. Только Гермиона этого не чувствует. — Прости, нужно помочь, — замешкалась Джинни: ей совсем не хотелось уходить сейчас. Однако она навсегда запомнила, какой ответ будет получать. — Ничего. Я закончу здесь. Отвернувшись прочь, Гермиона только слушала отдаляющиеся шаги волшебницы, получившей одобрение уйти. Уже давно Джинни не нуждалась в чьих-либо одобрениях, но всегда ожидала этого от Гермионы по привычке. В конце концов теперь она не могла бы спросить Гарри, или Фреда, или Рона, который почти не возвращался в замок из-за заданий. У неё была только Гермиона, знающая всё на свете, носящаяся с книжками и упрямо не спящая ночами. Такая мудрая, правильная и стойкая. Разбитая этой войной на мелкие кусочки, утерявшихся в далеких сражениях. Гермиона потерла уставшие глаза, рассматривая образовавшийся на столе беспорядок. Ей следовало ещё немного подумать, пока была возможность отложить проверку лазарета. По большому счёту там было некого проверять, в основном все ранения членов Ордена были устранены до следующего их возвращения с заданий. Большой зал не пустовал лишь благодаря Малфою, занимавшему койку в самом конце. Именно он был головной болью Гермионы последнюю неделю. Чередуя заготовку растений, приготовление зелий и изучений новых восстанавливающих чар, она проводила не менее трех часов в сутки в библиотеке. Возможно, она слегка переоценила свои ресурсы знаний, когда решила, что сможет быстро выяснить детали проклятия, наложенного на Малфоя. В её силах оказалось перевернуть едва ли не всю библиотеку вверх дном, чтобы отыскать нужные книги, но этого оказалось недостаточно. Слишком темные и древние чары хранили свои секреты, и Гермиона до сих пор не могла исключить того факта, что Волдеморт создал их самостоятельно. Она была скована по рукам и ногам. Неведение раздражало, а чувство беспомощности к себе разжигало пожар гнева. Что-либо не понимать оказалось худшим кошмаром для Гермионы, итак погруженной в лишения с головой. Совсем недавно она лишилась друзей, всех тех, кого могла называть семьей, а теперь из её рук утекало последнее: знания. В школе она была так жадна до книг и наук, что завидовала всем, кто осмеливался быть лучше неё. Сейчас соревнование было с собственным отражением в зеркале. Измотанном, разрушенном, но упорном. Гермиона легко могла поступиться своим здоровьем и удобством, чтобы только найти ответы на все вопросы, которые давили на голову. Ей нужно было спасти Малфоя, чтобы доказать себе, какая она не бесполезная. Она всё та же Гермиона — умная, смелая, крепкая и не нуждающаяся в чужом волнении. Гарри бы гордился ей, стоит только доказать ему, что она этого абсолютно достойна. Малфоя необходимо спасти. Гермиона бережно уложила пергаменты с выписанными рецептами настоек, зелий, и некоторыми видами чар, которые успела собрать за последнее время. С тех пор, как Малфой заговорил с ней прошло достаточно времени, чтобы понять его состояние. Он не утратил способности к речи, значит никаких заглушающих заклинаний наложено не было; мог двигаться и всегда поднимал руку, когда Гермиона давала понять, что находиться рядом. Его глаза всегда были закрыты, а слова прерывисты, словно он сам не был уверен в том, что говорит. Это не была кома. Не смертельное заклятие. Не поглощающие разум чары. Малфой точно был вменяем, чувствовал присутствие рядом с собой и не хотел оставаться один. Каждый день Гермиона приходила в лазарет: утром — чтобы наложить согревающие чары и обеспечить его энергией с помощью зелий. В это время он всегда спал, не пытаясь говорить; вечером — проверяла состояние и оставалась рядом, выдавая своё присутствие рядом. Ей показалось, что Малфою необходимо ощущать рядом хоть кого-то, чтобы успокоиться и контролировать речь. Ничего слишком связного он не говорил, всегда повторял одно и то же: я жив. Гермиона никогда не уходила раньше, чем он засыпал. Просто была не способна бросить его вот так одного. Никогда не выключала свет у постели, боясь оставить его в темноте. И никогда никому не говорила, что между работой заходила в тишину лазарета, чтобы проверить состояние Малфоя. Некоторое время назад ей обязательно показалось, что страшнее этого секрета у неё нет, однако теперь всё было другим. Она могла бы смело признаться в том, что хочет ему помочь не только из собственного эгоизма и желания быть нужной, но ведь никто не спрашивал её по-настоящему. Хватало осуждающих взглядов и пренебрежительных кивков в сторону обездвиженного Малфоя, чтобы сказать ей всё, что они думают. И Гермиона к этому привыкла. Она прекрасно справлялась сама. Она вздрогнула, стоило догадке кольнуть где-то в затылке. Пальцы зависли над изображением человеческого тела, где Гермиона описала все симптомы, отметив их схематически. Мысли, подобно мелким жучкам зароились, однако совсем не причиняя дискомфорта - напротив - радовали этим ощущением. Гермиона схватила маленький томик на самом углу стола, протянув руку и даже не пискнула, когда смела некоторые книги на пол. Никогда прежде ей не было так безразлично обращение с умнейшими текстами. Может быть потому, что она затаила на них легкую обиду за их неспособность дать ей ответы. Теперь она могла лелеять только ветхую книжонку, пахнущую старостью от разложения бумаги. Все заклинания против старения, наложенные на этот томик, уже давно утратили свою силу, или, быть может, даже не были использованы. Хрупкие страницы с оборванными уголками под мягкостью женских пальцев не шелестели: тихо сменялись одна за другой. Гермиона задержала дыхание на короткую секунду, внимательно вчитываясь в текст. Некоторые страницы тома были утеряны, смазаны или оборваны - жестоко, по меркам Гермионы, но справедливо для книги такого возраста. Однако ей хватило лишь одной из уцелевших страниц, чтобы убедиться в нужной находке. «...если при диагностике не было выявлено никаких повреждений, вам следует обратить своё внимание на физическое поведение пациента... не прибывающий в состоянии комы волшебник реагирует на ваш голос и присутствие, как правило, может осознанно общаться. В случае очевидного отсутствия очевидной логики в его действиях вам стоит обратиться к группе заклинаний более высокого порядка... Природа такого рода чар описана в справочнике «Магия ощущений» К.. мара...» Гермиона попыталась разобрать растекшиеся по странице слова, хаотично смытые с бумаги. Досада стала медленно проникать с витающей вокруг пылью через нос, а волшебница усердно душила её. Она захлопнула томик, обратив внимание на потрепанный корешок: Кассиус Лемар. Ох, ну конечно. Самодовольный профессор не упустил возможности упомянуть принадлежащие ему труды в своей собственной книге. Поиски в секции с лечебными чарами заняли не так много времени, и Гермиона уселась за стол уже через пару минут. Теперь ей приходилось душить другое чувство — эйфорию, по-дурацки трепыхающуюся в груди. Нельзя сдаваться, нельзя слишком рано праздновать победу — этому её научила жизнь и обстоятельства, каждый раз жестоко напоминавшие о своей безграничной силе. Отличающаяся качеством книга, очевидно, оказалась более новой и защищенной, а автор не таким уж плохим. В награду за полученные ответы Гермионе пришлось пообещать изучить другие труды Лемара, как только она разберется со всем этим. Кроме того, она всё же позволила себе немного радости: почти незаметной и тихой, только для себя, когда отыскала все, что было необходимо. Все оставшееся до вечера время она потратила на выписывание заклинаний, рекомендаций и отработку движений палочкой. Ей нельзя было облажаться, испортить, и снова оказаться бесполезной.

***

В тот час, отведенный для сна, показалось, что Гарри ей действительно приснился. Не более, чем ложь подсознания, которую Гермиона спокойно принимала. С каждым днём она забывала каково было видеть его перед собой, трогать, слушать и улыбаться в ответ всякий раз, как он совершал любую глупость. Она всю себя изорвала, чтобы достать тающий образ из подсознания и бесконечно сокрушалась, когда этого не выходило. Помнить было невыносимо, забывать — страшно. Люди совсем не вечны, они стираются, исчезают, будто бы и не оставляя после себя никаких следов. По крайней мере Гарри не оставил ничего, кроме победы и их жизней. Это ведь пустяк, совсем ничего важного. Мысль о том, что она не увидит его даже во сне была ненавистна, и это была одна из тех причин, по которым Гермиона разменивала сон на работу. В нём она не полезна другим, в нём её все равно никто не ждет. Едва сумев оторваться от холодной постели она приняла теплый душ и ещё раз проверила все важные записи. Запасы трав для обезболивающих настоек и мазей подходили к концу, поэтому она сделала обязательную пометку их пополнить. Обычно их доставали эльфы, оставшиеся в замке и бежавшие из домов Пожирателей, приговоренных к смерти. Гермиона больше не боролась за их свободу, успокаивая себя тем, что все они делают общее дело на благо нового мира. Иногда она выбиралась в лес вместе с ними, чтобы найти особые растения для себя. Для Малфоя. Гермиона крепко затянула непослушные волосы на макушке, стараясь не рассматривать себя в зеркале. Так было легче думать, что с ней всё в порядке. Она на секунду задумалась, что может задержаться ещё на пару минут, чтобы написать новое письмо министру с прошением на портключ. Дверь в спальню распахнулась, запрещая ей какой-либо выбор. — Гермиона! Я-я... Скорее... — распахнутые глаза Джинни взволновали. Она крупно дрожала, пытаясь отдышаться после бега. Гермиона схватила свою палочку, укладывая в кожаную кобуру на руке. Руки умело укладывали склянки с зельями в подготовленную коробочку, чтобы не терять времени. — М-Малфой... он... кровь... — выдавила Джинни, всё это время трясущаяся на пороге. Ощущение, будто нечто рухнуло к ногам захватило Грейнджер всего на секунду, и она с рывком развернулась к двери. Решительная, твердая, жестокая. Растрепанная Джинни, неуклюже проглотившая испуганный всхлип, выбежала следом за Гермионой. Ей могло быть неудобно, сложно дышать из-за слез и бега, но Гермиона поймала себя на мысли, что совершенно об этом не думает. Горло сковало волнение, а мерзкая дрожь забегала по позвоночнику под рубашкой, не оставляя её до самого лазарета. Тяжесть двери не имела прежнего значения — за ней остался весь страх и мысли. Несколько человек столпились у его постели: Джордж крепко прижимал Малфоя к постели, а Полумна прикладывала к его лбу влажную тряпку. Малфой, пусть и ослабевший, сопротивлялся крепким рукам, извивался. Изможденный, хрипой крик растекался по полу, потолку и стенам. Гермиона почувствовала, как дрожат её колени, пока он старается не смотреть на Драко, снова и снова метающегося по постели. — Этого раньше не было, — Луна кивнула на его тело, поднимаясь с кресла, чтобы уступить место Гермионе. И она увидела. Окровавленные, исполосанные от кистей до локтей руки Малфоя, дрожащего и стонущего. Она опустила рядом, приказывая себе не дрожать. Обещала, что это останется за дверью, что она не сорвется, что все сделает. Малфой перестал кричать, с готовностью обхватывая чужие пальцы дрожащей рукой. — Хорошо, что я был здесь, — выдохнул Джордж. Гермиона кивнула ему, позволяя отпустить Драко, прекратившего метаться. Мягко сжала его ладонь, пачкаясь в крови тоже, и осмотрела руки получше. Он раздирал их сам, собственными ногтями. Кровь испачкала простынь, его футболку, и продолжала скатываться вниз по сгибу руки. Джордж отошёл к раковине в другом конце зала, чтобы смыть с себя кровавые отпечатки, а Луна молча расставила зелья Гермионы. Малфой забормотал: — Я жив? Я не... ч-чув... — Всё хорошо, я рядом, — прошептала Гермиона. Голос охрип, словно кричала она, надрывала голос и просила себя услышать. Невыпущенные слёзы сдавили горло, сковали дыхание, но она себе не позволила. Луна подала чистое влажное полотенце, и Гермиона принялась вытирать его руки. Малфой дышал почти ровно, иногда бормотал те же слова и рвано ловил её пальцы. Голоса Джорджа и Джинни, которую он вывел прочь из лазарета ненадолго отвлекли Гермиону от размышлений. Она обратилась к Луне: — Спасибо, — её улыбка была искренней. — Он не заслужил, — девушка завороженно следила за Малфоем, слабо шевелящем головой на подушке. — Никто не заслужил. Она улыбнулась Гермионе в ответ, больше не говоря ни слова. Когда крови на руках не осталось, Грейнджер достала палочку, чтобы очистить белье и одежду, а затем потянулась к мазям. Накладывая пропитанные бинты, он не нашла в лице Драко ничего, что говорило бы о неприятных ощущениях. Потому что у него их не было. Все её догадки получили подтверждение. Малфой ничего не чувствует. Для него не существует ни боли, ни других чувств, кроме темноты и страха, который заставил его разорвать самого себя. Напуганный пустотой он раздирал руки, даже не ощущая своих увечий — только одиночество, только страх. Гермиона здесь тоже одинокая, бесполезная, никчемно зализывающая свои раны, свистящие между рёбер. Только ему страшнее — ему темно и тоскливо. Новый ком застрял в горле, царапая его своей горечью. Палочка согрела пальцы теплом своей магии, когда Гермиона вытащила её. Пришлось встать, чтобы сделать заклинание более эффективным. Она с жалостью поджала губы, когда Малфой заметался опять, лишенный чувства чужого присутствия, но подавила в себе порыв слабости. Кроме них в лазарете ни осталось никого, поэтому она могла четко сосредоточиться на чарах. Гермиона не была уверена, что случится, когда она произнесет заклинание, в случае, если оно сработает. В книге были описаны побочные эффекты, но её волновало, что всё может случится по-другому. Конечно, он ощутит всю боль, которую себе причинил, может даже больше этого. Но откладывать больше нельзя. Отточенным, словно всегда знакомым движением она взмахнула палочкой: — Реституэре Сенсус! Снопы искр опустились на мужскую кожу, проникли под одежду, крепко уцепляясь за своё место. Малфой точно засиял: бледный цвет лица посвежел, ненадолго отливая золотом в полумраке зала. Он сощурился, сдвинув брови к переносице и шумно выдохнул, когда свет рассеился. Гермиона ощутила легкое головокружение из-за использования древней и сильной магии, но постаралась не отвлекаться от наблюдения. Через секунды, будто выждав немного времени, чары пришли в свою силу. Их ответом послужил надорванный крик Малфоя, выгнувшегося в позвоночнике. Он стал судорожно хвататься за повязки на руках, бормотать, мешая слоги с криком. Гермиона бросила палочку на тумбу рядом, и принялась искать обезболивающее зелье. Градом обрушившиеся на Малфоя ощущения тепла, окружающей материи, боли и пространства, не позволяли ему прийти в себя. Дрожащие руки девушки выдавали не только волнение, а захлестнувшее её ликование — всё получилось. Она вырвала пробку из маленькой бутылочки и приблизилась к Драко, находящемуся в бреду. Тут же отметила: прикасаться не стоит, станет ещё хуже. Со всей осторожностью склонилась над ним, стараясь не дышать и замерла, глядя в распахнутые глаза. Серые, напоминающие ей пеплища, которые она видела вместо домов и поселений, безжизненные и слепые. Он впервые открыл глаза, несмотря на то, что всё ещё ничего не видел — настолько ощущения были невыносимы. Гермиона ошарашенно вздохнула, кусая губу. Такой бледный, холодный и пустой. Почти бесчувственный, одинокий, совсем как она. Только она чувствует всё: утраты, боль, ненависть, неугасающую любовь и справедливость. Она была уверена, что ничего не чувствовать — спасение, но было ли оно таковым? Не чувствовать она предпочла бы больше, чем ощущать всё происходящее вокруг. Пальцы, согретые заклинанием, мягко коснулись мужского подбородка. На мгновение его агония прекратилась, Драко замер, рвано поглощая воздух, а затем покорно позволил напоить себя зельем. Гермиона улыбнулась, когда он протянул дрожащую руку и обхватил её запястье. Холодные пальцы перетекли в её ладонь, принялись оглаживать нежную кожу. Она позволила, это было само собой разумеющееся, ей даже не пришлось себя заставлять. Девушка ничего не сказала, присаживаясь рядом — не потому что он не мог слышать — прикосновения говорили вместо неё. Малфой разомкнул губы, смоченные зельем, и прохрипел: — Т-ты... я жив? Без устали повторяющая ему ответ Гермиона была готова сделать это ещё сотню раз, и у неё был шанс облегчить его существование по-настоящему. Ладонь выскользнула из его хватки ненадолго, чтобы удобнее обхватить его руку. Гермиона отметила, какой его кожа была сухой, едва не мёртвой. Холодный, бледный, избитый, бесчувственный. Она помнила его совсем другим. Гермиона позволила себе на одно только мгновение забыться в этих воспоминаниях. Разрешила разделить это вместе с ним. Дать глупую слабину, которой была недостойна, которую она вскоре обязательно искупит. Прохладное касание его кожи к её, пылающей от волнения, дало забыться. Девушка приложила его ладонь к щеке на крошечную секунду, давшую ей гораздо больше. Он жив, пусть и такой. Она обязательно поможет избавиться от всего этого, сделает его таким, как раньше. Кончик пальца опустился на мужскую кожу под пальцами, и Гермиона стала медленно выводить на чужой ладони буквы. Д а. Спертый вздох разрезал тишину между ними. Малфой вздрогнул от легкого дыхания Грейнджер. Она увидела, как мурашки заструились по его запястьям, локтям, спрятались под футболкой на плечах, и он слабо, будто разучился, растянул уголки губ. Драко не слышал её, но этого было не нужно. За него говорила кожа. Гермиона могла вывести на нём всё, что угодно, и он бы ощутил это. Ему бы это передали прикосновения. Нет в мире слов, которые нельзя выразить прикосновением к чужой коже, чтобы она говорила за тебя, рассказывала и убеждала. Драко прохрипел, но более четко, чем раньше: — Х-хорошо... Ты... Девушка провела по его ладони пальцем, чтобы остановить вопрос. Принялась выводить буквы, когда он кивнул, что готов. Она обнаружила, что он стал не таким ледяным, как прежде, когда выводила «Р»; всё ещё немного жмурился из-за ран под бинтами, хоть снадобья уже начали действовать, когда писала «О». По лицу поняла: размышляет над написанным. Он медленно кивнул, вдыхая с явным облегчением. Я р я д о м. Больше не было никаких слов, остались лишь тишина и касания. Не желая отпускать её рук, потерять присутствие, пока он может ощутить его без боли, преследовавшей в начале, Малфой крепко переплел их пальцы. Иногда вторая его рука скользила по собственному телу, ощупывая живот, плечи, лицо, а потом простыни вокруг, колбочки с зельями, которые ему подавала Гермиона. Она вдруг осознала, что совсем не гордится собой. Только благодарна судьбе, что не отнимает у неё попытки вернуть то, что было потеряно. Всё для неё вдруг лишилось смысла: успехи, нужность, чувства, бесчувствие, лишения и всё, всё, всё... Остались лишь они — прикосновения.