Ты - ошибка.

Жизнь человека составляют его прошлое, настоящее и будущее. Время идет, человек растет, меняется…. Огромную часть его новоприобретенной личности занимает именно память. Память о прошлом. В памяти хранятся теплые воспоминания, хранятся и обиды, хранится боль, смирение, предательство и счастье. Все, что мы запоминаем и делает нас тем, кем мы являемся сейчас. Мы часто прокручиваем в голове еще не раз и не два все то, что сохранили в глубинах сознания, особенно если это для нас что-то важное.  Трудно представить, что  человек жил бы без памяти - теряя память, ты теряешь самого себя. Часто память - это шрамы. И шрамы совсем не на теле, хотя и без них не обходится… но бывают шрамы, которые не видит простой человеческий глаз. Это шрамы на душе, на сердце. Наверняка ведь если тебя из раза в раз будут предавать, ты перестанешь доверять совсем, верно? Вряд ли ты будешь натыкаться на одни и те же грабли бесконечно. Иногда такие шрамы, оставленные в глубоком прошлом, вредят всему будущему.  Память - это важно. Но что то нужно уметь забывать.

***

Джон чувствовал себя чрезвычайно взбудораженным. Энергия, копившаяся долгое время, будто в раз решила выплеснуться, отчего он не мог удержаться от хоть какой то деятельности. Даже жалко слегка, что выходной. Такое бы сейчас на работе сделал, горы бы свернул! Отчасти этому способствовало то, что Джон очень, очень хорошо выспался. В чужой кровати отчего то спалось еще лучше, чем в своей, вопреки всем законам логики: обычно у себя дома сон должен быть куда крепче.  Он сновал туда сюда по всей квартире, не способный занять себя одним конкретным делом, перебиваясь с уборки на организацию хаоса в квартире, с попыток ластиться к Джодаху, который от этого начинал подозревать нечто неладное, до обдумывания на бумаге плана по помощи начальству с увольнением одного особо раздражающего его душеньку сотрудника (этот план вскоре таинственным, неизвестным для Джона образом исчез). Мысли его, тоже опутанные необъятной возбужденностью, метались от одной к другой, будто стремясь скрыть от назойливого, дотошного сознания нещадно рвущийся повод не просто для минутного размышления, а для целого внутреннего монолога.

Что это вообще было?

Джон и помнит плохо, отчего совсем недавняя тема так уж сильно его взбесила. Это было… нерационально, странно, противоестественно. Джон давным давно уже все это пережил, прожил заново, обговорил с самим собой и смирился. Почему он среагировал так, словно в том диалоге сковырнули его только недавно засохшую, и переставшую кровоточить рану? Джон приличное время считал. что все уже кончено. Прошло много лет, он уже совсем не маленький мальчик, не подросток, который не понимает, за что и почему с ним так поступили: Джон уже давно смог простить себя за то, за что много лет ненавидел. Он смог себя полюбить.

Ну, или думал что смог.

Джон любил свое тело. Любил то, что не имел чрезмерного веса, но и не был похож, разве что, на мешок с костями. Ему нравилась его, пусть и не совсем блестяще, но хорошо развитая на работе мускулатура, нравились собственные бедра, нравилась ширина плеч, лицо, блистательная и слепящая улыбка. Он пусть и не любил, но давно уже не гнобил себя за уродливое, огромное сплетение шрамов на спине, причина которого только чудом не оставила его инвалидом. 

Но правда ли, честно ли он любил себя тем, кем по итогу получился?

В его возрасте поздно пытаться кардинально что то изменить. Многое уже устоялось: сформировалось мировоззрение, появились свои собственные идеалы, цели… люди редко могут быть в такое время «Андреем Болконским». Он хвалил себя за целеустремленность, любил своеобразную, пусть не творческую, но креативность, ценил что во многом он научился не носить маски, и не чувствовать, как к горлу от собственного поведения подкатывает тошнота.  Он мог найти бесконечное количество качеств, которые многие стали бы боготворить. Но он слишком ненавидел свой стержень. То, что держалось в центре всей его личности, будто солнце в солнечной системе, составляемое изначально, идущее, быть может, от рождения. Глупо. Как же глупо. Ненавидеть себя за что-то, что ты не в силах, не способен поменять - верх бессмысленности, по мнению Джона. К чему из раза в раз ненавидеть себя, к примеру, за свое лицо, смотреть в зеркало, в отвращении оттягивать в сторону щеки, широко раскрывать глаза, морщась, и после поспешно отворачиваясь, что бы больше не видеть. Сколько бы ты не вторил себе что ты мерзок, ты отвратителен, что ты себе ужасно не нравишься - разве от этого что то поменяется? Лицо твое в один миг не станет лучше, и сколько бы ты не плакал себе или окружающим о своем недостатке, все останется на прежнем месте. Куда проще повернуть некоторые свои минусы в плюсы, заставить людей вокруг своей собственной верой, улыбкой, непоколебимостью в глазах, и самих поверить в то что ты красив, и пусть у тебя может быть кривой нос, или слишком уж несуразная форма лица. На крайний случай, для таких ситуаций существуют пластические операции, если полюбить совсем уж решительно невозможно. К чему было ненавидеть себя за пол? Джон бы и рад пошутить на счет того, что пол можно сменить: линолеум на плитку работа пусть и кропотливая, долгая, но все таки не ужасающая, но… ему было не смешно, не до шуток. И это была не ненависть за что то конкретное, как, допустим, в примере с лицом: спроси его кто, что именно он такого недолюбливает в своем вторичном поле, он бы, конечно, вряд ли ответил, колко отшутившись, но и в мыслях бы, честно, не смог бы назвать что то конкретное, хотя бы для себя. Возможно все это были злосчастные призраки прошлого, которые не нависали ужасной тенью, конечно, но прятались глубоко в душе, скрывались в этом самом «стержне», не давая покоя. Он просто ощущал себя… противоестественно. Будто то, какой он сейчас и в целом, это… неправильно? И будто таких как он совсем не большинство. Джон в целом мало понимал укоренившуюся дискриминацию бет. Исключая отсутствие шансов продолжить род, они во многом были лучше, чем остальные: выносливые, работоспособные, часто умные (впрочем, это нередко не определялось полом), а главное не вынужденные переживать разные пренеприятные биологические процессы! Ну не чудо ли? Не чудо, особенно судя по мнению всех тех родителей, кто отказался от своих детей, еще только подозревая, что при половом созревании те окажутся бетами. Это ведь даже еще не научились доказывать, но даже одна мысль уже могла испортить всю жизнь какому нибудь молоденькому альфе или омеге, которые, может, такой судьбы не заслужили… да и беты не заслужили. Просто.. так сложилась жизнь. Всем правят феромоны, ведь так? Джон помнил как он сам, будучи еще зеленым подростком, осознал, что быть бетой - фактически еще при рождении подписать себе приговор. Он помнил как его холили и лелеяли. Телосложением он не блистал никогда, в целом был довольно хрупким, пока был еще совсем малышом, отчего родители были вне себя от счастья: крошка наверняка омега. Джон помнил какие оттенки он носил потому, что родители говорили что так положено порядочному омеге. Помнил все эти мерзкие, выдуманные ими правила поведения, вежливость, пересекающаяся с преклонением перед альфами. И он помнил что сам никогда не сомневался в том, что что то не так!  Уже много раз ему хотелось настучать себе по голове. Трудно было признавать самого себя глупцом, пусть и более десятка лет назад, но если Джон скажет что он был умен - соврет в высшей степени неприлично.  Джон ощутил тошнотворный вкус на кончике языка. Ему мерзко, боже, ему просто невероятно мерзко. Ребенок, в общем то, не может быть умен в том плане, в каком он желал бы себя видеть тогда, года назад. Живущий рядом с родителями и семьей, малыш всегда будет сначала смотреть на мир сквозь призму точки зрения взрослых. Он видит как ведут себя они, пока мало имея возможность смотреть на поведение окружающих, а главное анализировать это, и считает, что любое поведение может быть правильным. Родители любят друг друга, нежно и трепетно? Значит у всех так, иначе быть попросту не может! Отец очень много пьет? Ну.. наверное это нормально? Мне не нравится это, но так у всех, почему же у нас должно быть по другому? За любой проступок мне угрожают ремнем? Это больно, обидно, страшно, но все же терпят - и я потерплю! Далеко не все крохи, даже вырастая, имеют возможность избавиться от образа жизни, точек зрения, привитых детским, неокрепшим сознанием. 

Джон не был уверен, даже если признать это было стыдно, что мог он сам.

Родителям его никогда не нравились его увлечения: особенно те, что не подходили под условия тихой, степенной семейной жизни. В нем всегда ключом била энергия, что не удалось искоренить за года жизни в их обществе, но он помнил как она глушилась в детстве, когда за попытки собрать что то, спроектировать (пока только из детских развивающих конструкторов) нечто не похожее на цветочек, или уютный домик, он, конечно, оплеух не получал, да и явно его никто не ругал, но и никакого энтузиазма в глазах родителей, ласково отбирающих у него это творение и объясняющих, почему он, «маленький омега» не должен такое делать, он не видел. Они просили оставить эту стезю альфам, силясь обучать самого Джона готовить, полностью держать в порядке дом, и, быть может, даже вязать. Джону даже вспоминать противно: Семейство его было в этом плане совсем уж стереотипно. Омега может запросто не уметь готовить. У Джона даже теперь живое, долговязое доказательство есть! А вязать могут любить и альфы. Он даже припоминал одного своего коллегу… Чем старше Джон становился, тем больше он их разочаровывал - он становился крепче, выше, и уже явно превышал установленные ими мысленно рамки для «очаровательного и милого малыша-омеги». Им не нравилось что Джон начинал огрызаться, пусть не всегда с ними, чаще с учителями, в особое раздражение они приходили если объектами его насмешек становились альфы. Джон не виноват в том, что те люди были совершенными идиотами! Он всего лишь указал им их место!  Больше всего родителям не нравилась сфера, в которую намеревался пойти «омега» - они, очевидно, рассчитывали что тот поскорее выйдет замуж, и работой не будет забивать свою голову совсем.  Но шли года, подростковый возраст уже шел на спад… все ровесники Джона уже побывали у врача, всем давным-давно уже сказали кто они есть, пол определили даже у бет. Кто то ходил и гордо хвастался статусом альфы, или омеги, будто тут есть чем хвастаться (хвастать чем то данным с рождения, с точки зрения Джона, было нелепо ровно в той же мере, что и ненавидеть себя за свое лицо), а кто то прятался по углам, боясь что за пометку в паспорте «бета» его будут гнобить. Свой вторичный пол знали все. 

Кроме Джона. 

Он так и оставался долговязой, несколько тощей «шпалой» с весьма неприятным, но еще терпимым характером. Люди перешептывались, смотря на него, тыкали пальцами, и закрыться от этого не помогала никакая дерзость. Хуже всего было наблюдать такие вот взгляды от, пусть строгих, но все еще любимых, дорогих ему людей. Ребенок до последнего будет оправдывать родителей: нужно сделать слишком многое, что бы отвернуть его от себя.

Но тот прием у врача он запомнит надолго, если не на всю жизнь, как бы он не силился от него избавиться.

Ему на тот момент было лет 18 - с тех пор утекло уже немало воды, с этим трудно поспорить. Но он до сих пор может в деталях описать лица окружавших его людей, расположение предметов в комнате… все самое бесполезное. Все то, на что его внимание сосредотачивается в кошмарах. Это был… ежегодный осмотр, точно! Пусть обычно родители таскали его по врачам не менее четырех раз в год (слишком уж они были озабочены проблемой того, что их «маленький мальчик» до сих пор не достиг полноценного полового созревания), это был именно навязанный школой осмотр, в очереди на который Джону пришлось сидеть с совершеннейшими подростками, так же пришедшими с родителями. Джон помнил как сильно он не хотел туда идти - не истерил, конечно, это не совсем в его репертуаре, но ворчал уж точно без перерыва, отчего папа закатывал глаза, а отец стыдливо прикрывал лицо рукой. Помнил как он садился на кушетку, закатывал рукав, как у него брали кровь, а он морщился, фыркал и на всевозможные вопросы отвечал кратко: слишком сильно хотелось уйти. Была даже мысль, что он так до конца жизни и останется на перепутье полов.  Он отвернулся к стенке, он явно это помнит, как только кровь его унесли на быструю экспертизу, а родители принялись щебетать с врачом: что-что, а похвалы, озвучиваемые ими, он слушать даже не хотел. Кому захочется выслушивать по 10 раз на дню о том, какой он «очаровательный мальчик, еще и наверняка омега, хозяйственный до ужаса (настолько что ужас при виде его хозяйственности, а в особенности его навыков в кулинарии, действительно возникает). Ему было скучно до невозможности, он и.. не ожидал того исхода, который по итогу и привел его к тому, кто он сейчас. Ведь, знаете, если тебе всю жизнь твердят что ты омега, ты как то, не замечая, примиришься с этой мыслью, даже не имея какого то четкого подтверждения - это уже смотрится естественным, непреложным. Аксиомой, если проще. Дальше все было более мутным. Он хорошо помнил что происходило, помнит все слова, но… у него было ощущение будто сам он сейчас смотрел на это только со стороны, не переживая этого. Со стороны помнит мерзкое выражение лица лаборанта, который со скорбным видом объявлял ему и его дражайшим родителям что он - не омега, нет - а позорный, несчастный бета! Он помнит истеричный, полный презрения голос папы, отвращение в тоне отца… до мелочей помнит все, что они говорили, вспоминая, как этот же диалог из раза в раз ему снился по ночам, даже еще недавно, будто одной из прошлых ночей.  Но знаете, он просидел бы на этом диалоге еще тысячу, даже нет, несколько сотен тысяч раз, только бы не переживать того, что переживал потом. Лучше бы на него кричали. Лучше бы били, ненавидели, унижали, оскорбляли всеми возможными словами, но… в своем собственном доме он будто стал пустым местом. На его «доброе утро» никто не отвечал: даже больше, утром его больше никто не будил, и он с непривычки даже проспал первые уроки! Завтрак на него в тот день никто не готовил, отчего он в спешке взял какую то дрянь, толи яблоко, толи печенье.. в школе взгляды на него изменились - будто все и разом, каким то образом, узнали кто он такой, и весь его образ, безупречного, лучшего, начал трещать по швам. Он обнаружил что, оказывается, под влиянием слов его родителей, многие учителя делали ему поблажки, как «омеге», даже если он в этом не нуждался (он поразился возросшему уровню сложности в учебе, спасибо и на том что даже такой уровень был для него низковат), а многие альфы, что были его одноклассниками, вопреки совершенно сучьему характеру, все это время оказывали ему знаки внимания, даже помогали. Все будто исчезло в одну секунду, в один миг - он не понял почему и как это произошло. Днем он вернулся домой, поздоровался с папой, который, на странность, даже не посмотрел в его сторону. Отец, вернувшийся с работы ближе к вечеру, начал беседовать с ним, опровергая мысли Джона о том, что родичи внезапно оглохли или стали немыми. Но… они говорили между собой. Не с ним, даже не смотря, будто он не человек, не их любимый сын, а… пустое место. Даже не пятно на их семье, не позор, а… просто ничего. Словно его никогда и не было, будто он даже не умер для них, а никогда не существовал. Он надеялся что это разовая акция, что на следующий день они уже… отобидятся? Так вообще можно выразиться в его ситуации?  Но они не «отобиделись» ни на завтра, ни на послезавтра. Он подходил к ним, касался их, даже тряс, но они даже не отмахивались от него в раздражении - стояли молча, будто как ни в чем ни бывало, словно так и надо, и нормально то, что они внезапно, сами по себе начали трястись. Жутко. Он смотрел в лицо папы, того же самого папы, который качал его на коленках, когда он был совсем маленьким, того папы, что утешал его, когда Джон плакал, ласкал, помогал ему. И этот же самый папа совсем не отзывался, как бы он не звал его, сколько бы не шептал и не кричал, впадая в совершенно несвойственные себе приступы.. не то что даже истерик, это были приступы слишком острых, непонятных ему и самому эмоций, давящих не просто на сердце, а на все его естество. Своего пика этот цирк достиг тогда, когда в разговорах родителей, совершенно его наличия рядом не стеснявшихся, начали появляться слова о переоборудовании его комнаты под нечто другое, предположим, кабинет отца. Это уже было в высшей степени для Джона отвратительно, страшно, даже не столько пугающе, сколько мерзко, и так противоестественно…  И он ушел. Решил забыть о них, закрыть фрагмент, такой важный, нужный, в своей памяти, глубоко-глубоко, что бы он не влиял на него, не причинял боль, пока он жил у единственного своего друга, который вообще чудом это разрешил - на днях они как раз поссорились - и кое как поступал нужный университет, учился зарабатывать деньги что бы хотя бы снять квартиру, не зависеть от кого то. Иногда, просыпаясь от очередного кошмара, уже сейчас, спустя много-много лет, и вспоминая обо всем этом, Джон думал - если столько времени они холили и лелеяли его, заботились, ухаживали, воспитывали, а после так легко выбросили из за, не ошибки даже, а просто… просто оплошности в факте его пола, которой они не ожидали…

Любили ли они его вообще когда то?

***

Отвлекаясь от неприятных, надо сказать, грустных размышлений, Джон взял в руки телефон: ему надо бы себя чем то занять. Взгляд его зацепился за недавно открытый им список контактов, а там уже и за знакомый номер. 

Точно, Лололошка.

Та недавняя сцена, с демонстрацией шкафа «с секретиками», определенно наводила на некоторые решения, которые и скуку бы его развеяли, и человеку бы помогли (впрочем, не будь этот человек тем, кто он есть, вряд ли бы Джон пошевелил хотя бы пальцем в такой ситуации). Забавно. И вот надо было ему запасть именно на странного омегу, у которого в этом шкафу будут лежать не подозрительного вида игрушки, не предназначенные для детских глаз, и вульгарная одежда, а наворованные вещички. Прелесть просто, не находите? Кстати о секретиках. Клептомания ведь.. не появится просто так. Сколько раз Джон слышал в действительности идиотские отговорки на работе, когда болезнью оправдывали банальное ограбление, не имея даже шанса подтвердить это у психолога, сразу идя на попятную при одном лишь упоминании. У Лололошки это.. оправданием не было потому, что он, как минимум, о такой болезни у себя не знал, и оправдаться ею и не пытался. Да и справедливости ради, выгоды не искал: зачем бы он вообще крал фаллоимитатор? Они не настолько уж дорогие! Придуманное им решение было простым до ужаса: у него вполне достаточно средств для того, что бы обеспечить одному очаровательному, очень высокому и нескладному омеге один, а то и несколько приемов у неплохого психолога. Он никогда напрасным альтруизмом не страдал, не стремясь так помогать каждому встречному-поперечному заинтересовавшему его потенциальному партнеру, но… здесь ситуация, будто бы, казалась другой. Впрочем, может Джону просто кажется? Сложнее из всего придуманного было отнюдь не позвонить в клинику, и назначить прием на сегодняшний вечер (Джон ни за что не признает что желание было слегка импульсивным), а оповестить о сделанном им Джодаха, и, тем более, сказать о назначенном приеме Лололошке. Он уже предвещает, как это будет глупо смотреться. «Оу, привет, Лололошка? Знаешь, я тут подумал, у нас слишком мало свиданий, давай устроим его в психоневрологическом диспансере, на пару с психиатром или психотерапевтом! Круто, да?». Очень. Особенно когда он представляет, что при таком исходе Лололошка, в качестве благодарности, ему самому вызывает дурку.  - Решив что с проблемами он будет разбираться по мере их поступления, он начал с Джодаха: с ним же все должно было быть попроще? Джодаха он застал за закидыванием вещей в стирку. Первой мыслью было «Какой ж ты у меня хозяйственный, пернатик», отчего Джон против воли усмехнулся - он надеялся что из за этой усмешки на его лице Джодах не подумает о том, что он решил заманить его в какую то секту, или сделать соучастником какой то не очень хорошей задумки. Впрочем… второе, ладно, еще может быть даже почти верно. Джодах обернулся на него еще до того, как сам Джон успел его окликнуть. Он вопросительно поднял брови, как бы будто удивляясь его присутствию, и спросил: —Джон? Ты что то хотел? Джон тут же насупился. —С чего ты вообще взял? Я что, не могу подойти к тебе просто так, без желания что то спросить? Может я обнять тебя решил, а ты! Он картинно всплеснул руками, уже видя как Джодах чуть закатывает глаза, и в ответ на эту сцену бормочет: —В том то и дело, что не можешь… А ты хотел подойти меня и обнять? Только за этим пришел? Джодах и сам против воли усмехнулся, замечая как Джон тут же отводит взгляд, слегка, ничуть не виновато, впрочем, шаркая ногой об пол. Помолчав чуть чуть, Джон не удержался и выдал: —нет, не только.- он услышал как Джодах фыркнул. —Ну вот. А меня потом еще обвиняешь.,- Джон вернул взгляд на Джодаха, замечая, что тот силиться заглянуть ему в глаза,- так что ты хотел? Для поддержания некой интриги Джон помолчал еще с секунд 10, а после, ладно, уже не видя смысла медлить и терпеть, на одном дыхании выдал: —ЯзаписалЛололошкукпсихологу. Он сказал это настолько быстро, будто и вправду нервничая, что Джодах удивленно воззрился на него, и почти что ошалевше спросил: —…что-что прости? Прерывисто выдохнув, Джон повторил, уже четче: — Я записал Лололошку к психологу. Я считаю что это было бы полезно для него. Джон сложил руки на груди, наблюдая, как Джодах устало потирает переносицу, а после вновь смотрит на него своим пронзительным взглядом. Такие взгляды вообще запретить надо - он будто насквозь его пронизывает! —…и зачем? —Как зачем?- Джон вновь ужасно возмутился,- Пернатик, ты вроде никогда настолько плохо не думал,- Не обратив внимание на тихое фырканье Джодаха, он продолжил,- У него же явно кле-пто-ма-ни-я-я!- Джон тянул слова, словно дураку объяснял, прекрасно понимая, что в подобных мелочах Джодах, с его мозгами, не нуждается,- а сам он психолога себе не оплатит. Вот я и вызвался помочь нуждающемуся. —А ты не думал что это выглядеть будет как то странно?- в ответ на недовольный и вопросительный взгляд, Джодах продолжил,- мы не так уж долго с ним знакомы. Я не пытаюсь отговорить тебя, не подумай, просто.. мне кажется что он тебя пошлет. Не став упоминать о том, что он об этом уже размышлял, Джон отмахнулся: —Не пошлет, не волнуйся! Нам главное правильно это подать!- взгляд Джона сделался совсем уж хитрым, а Джодах напрягся,-  А еще, я был бы очень рад если бы ты мне в этом помог. Пошел бы со мной проводить его к врачу, например. Джодах прерывисто вздохнул, а после немного не к месту, тихо посмеялся, захлопнув стиральную машинку, поднимаясь на ноги и подходя к самому Джону. Когда его волосы оказались безжалостно растрепанны, Джон надулся снова, и сам закатывая глаза. —Ты не исправим Джон, не исправим. —Конечно. А за что ты меня иначе полюбил? Джодах не стал с ним даже спорить, только усмехнувшись вновь, и мягко, вновь немного не к месту, целуя в лоб. —Удачи тебе сообщить столь радостные вести самому Лололошке. Буду надеяться что он не отправит тебя по известному адресу. —Эй! Он не может! Никто еще не смел так посылать великого и прекрасного Джона Дейви Харриса! Отмахнувшись от «Ну да-ну да», послышавшееся в ответ на это от Джодаха, Джон, против воли слегка дрожащими руками принялся набирать номер Лололошки, записанный им еще в самый первый день их знакомства. Джон ведь и вправду сильный! Он справиться! Еще никто не мог устоять перед его даром убеждения! Впрочем, сколько бы он не твердил себе это, он все равно взволнованно кусал свою губу, поднося устройство к уху и слыша назойливые, сейчас особо раздражавшие гудки. —Слушай, Лололошка, тут такое дело… *** Ерзая на сидении машины, которую вновь вел Джодах, Джон ощущал что несколько упавшая, под влиянием невеселых мыслей, энергия вновь к нему вернулась. Очень вовремя, конечно - было желание выпрыгнуть из этого окошка к чертовой матери. Такое ощущение, что машина едет слишком медленно, будто черепаха быстрее окажется, и что даже Джон пешком дойдет за минут 10, а они тут едут… целых 15. Джодах, конечно, силился как то поумерить его пыл, но… кто вообще Джон, что бы слушать советы каких то чрезвычайно спокойных, напыщенных индюков? Разговор с Лололошкой, совсем недавно, прошел неплохо. Он, кажется, удивлен был, конечно, что Джон ему позвонил, и еще более удивлен такой… темой для звонка, но… на прием он согласился. И, честно, во всем этом пересказе Джон откровенно и честно предпочтет упустить все эти, столь нелюбимые им, будто вязкие, топящие в своей бесконечности длинные, муторные уговоры. Почему нельзя решать все оперативнее?  Впрочем.. Лололошка же все равно согласился, верно? И жаловаться, вроде бы, смысла уже нет… хотя, ладно, Джон не был бы Джоном если бы он этого не сделал бы. Он все еще, честно сказать, смутно понимал зачем это вытворяет. Со стороны сказать, эта ситуация звучала как из разряда «сюрреалистичная», придуманная неумелым автором ради завлечения аудитории: после недели знакомства, и нескольких весьма бурных столкновений, Джон и его парень, Джодах, решили отвести омегу в… психушку. В общем то, ладно, называть это медицинское учреждение так некорректно, но слова слетели с языка: он может поклясться что не виноват! Ему просто… действительно хотелось больше, быстрее, продуманнее… не совсем беспардонно, но не затяжно, а просто… просто по Джоновски. Бог знает сколько у них бы еще эти отношения устанавливались, если б не весь этот сумбур почти в каждой встрече. Он не хотел спокойствия, мирной, семейной жизни. Не хотел степенности, размеренности, не хотелось же и ссор и скандалов… для Джона жизнь слишком бурная штука, слишком непонятная, в последнее время такая…. Долгожданная. Он устал не жить. Устал существовать. И он бы хотел что бы именно сейчас жизнь ощущалась так, будто он не взрослый, разумный человек, а совершенно глупый, безмозглый подросток. Он знает что потом он будет корить себя за это, но так же знает, что сейчас не пожалеет ни о чем. Быть может, это будет правильно. Джон вылетел из машины, как только они припарковались, и даже почти не обратил внимания на тихий, больше мягкий смех Джодаха позади него: пусть себе смеется, если смешно, у него тут дело… важное.  Он так торопился, нервничал, почти что по кроличьи ножкой топал от нетерпения, что совсем не ожидал того, что крепкие и большие руки обнимут со спины, а чуть потрескавшиеся, шершавые губы прижмутся к его виску. Джон зажмурился на мгновение, и обернулся на притеревшегося к нему Джодаха. Очевидно, заметив, что внимание было должным образом привлечено, Джодах поцеловал (попытавшегося, надо сказать, увернуться) Джона в переносицу, и, нещадно трепля недавно безупречную прическу, улыбнулся: —Не волнуйся. Я уверен что все пойдет так, как ты бы хотел. Лололошка ведь уже согласился. Джон не был уверен что знал, как именно он хотел, но эта мимолетная, глуповатая, но слишком искренняя забота Джодаха… ладно, он признается, иногда это до невыносимости его пленяло. Джон фыркнул, отмахнувшись, а после, помедлив лишь миг, воспользовался эффектом неожиданности, и кратко, только коснувшись, поцеловал Джодаха в губы, тут же выворачиваясь из объятий.  —Пойдем уже, пойдем!,- Джодах сначала чуть осовело кивнул, после, очевидно, приходя в себя после некого перформанса от Джона, и выпрямляясь. Джон спиной чувствовал, как его прожигает взгляд. Впрочем, было у него ощущения, что взгляд этот был не горячий и пылающий, а просто мягкий. Привычно греющий своей лаской, заботой. Заходя в больницу, Джон подумал, что Лололошку в своей жизни он может сравнить с неким.. лучиком света. Кажется, он уже говорил так? Просто появился он будто неоткуда, озарил мир Джона, заставил вновь дышать свободнее, глубже, полной грудью. Джодах же был его постоянством. Его теплом, что в этом темном, беспросветном мире, пусть уже давно не пылало ярким пламенем, но горело всегда, вечно, как бы давая знать: насколько бы далеко Джон бы не зашел, это пламя всегда будет ждать его на том же месте. Будет ждать, пока Джон вернется домой. Он так задумался, что, честно, практически врезался в Лололошку стоящего у кабинета. Он его… почти не узнал. Одет Лололошка был непривычно… стильно. Одежда сохранила свой некий уют, черты, присущие Лололошке одному, но все равно будто… подчеркивала его ярче что ли? Джон поднял брови: —Красотка… да ты сегодня особо хорошо выглядишь! Нас встречаешь?,- Лололошка, кажется, закатил глаза, но все равно улыбнулся, почти неслышно усмехнувшись со слов Джона. —ну… можно сказать что встречаю. Специально для вас подбирал.,- с каких пор Лоло вообще научился делать вот такой вот взгляд? Лис менее хитрым ощущался, это не законно! —Тебе идет,- Джон даже дернулся, на пару мгновений забыв что Джодах стоит прямо за ним, аки нависающая величественная статуя. Впрочем, почти незаметный, едва-едва появившийся румянец на лице Лололошки привлек его больше.  —спасибо…,- дождавшись, видимо, пока румянец слегка сойдет, Ло посмотрел на Джона и спросил,- ты правда просто серьезно записал меня… к психиатру? —Ну красотка!,- Джон драматично всплеснул руками,- ну я же сто раз еще по телефону тебе… —я понял, понял…,- он слегка улыбнулся, очевидно, в повторных объяснениях, не нуждаясь- ты мне лучше скажи - денег то не жалко? Джон уже думал разразиться тирадой о том, что он вообще думает на счет этих бумажек, куда он их имел, и для чего употреблял, но рот его вмиг закрыли рукой, отчего он вмиг возмущенно что то промычал. —Не жалко ему, не жалко. Не буди в нем зверя, Лололошка. А то проснется хорек, и всем будет не сладко.,- под крайне недовольный взгляд Джона оба парня посмеялись, и только после этого Харрис был отпущен на свободу. —Кощунство. Я тут доброту делаю, стараюсь изо всех сил, а вы… —А мы ценим и любим тебя, Джон. Ценим и любим. Ло улыбнулся, как и Джодах, произносивший эту фразу, и будто тоже собрался сказать что то важное, сейчас ценное, но… —Лололошка Уильям Дейвисон здесь? Кажется, молоденькому врачу-бете стало не по себе от того, каким говорящим взглядом в тот же миг наградил его Джон. Он сглотнул, и, завидев подошедшего Лололошку, кивнул только, невнятно приглашая его в кабинет и проходя за ним. Джон хотел пойти следом (он думал на этот счет чуть раньше, и сейчас пошел, вопреки раннему выводу о том, что делать так не стоит), но вовремя был остановлен Джодахом, и усажен на лавочку. Поворчав немного, для приличия, Джон ненадолго замолчал, уставившись в дверь. А давно ли он сам заходил в такой же кабинет, огрызался перед врачом?

Давно.

—О чем задумался? Джон вздрогнул слегка, поворачиваясь в сторону Джодаха и немного ухмыляясь: —Да так… Лололошка нервничает, кажется.  —Ты так же нервничал.,- Джон фыркнул, отводя взгляд, и не признаваясь в этом даже самому себе. Ну, быть может, дело было, но было давно. Он, сегодня, наверное, достаточно ворошил прошлое. —Может и нервничал.,- Заметив в непонимании наклонившего голову Джодаха, Джон вздохнул, переводя тему,- поведем мы куда то красотку после этого всего? Мне кажется, такая смелость награды достойна. —Или ты хочешь опять съесть что то сладкое из кондитерской. —Очень быть может, быть может…,- Джодах улыбнулся шире чем до этого, уже намереваясь (судя по распахнувшимся его этим медвежьим объятиям) сжать Джона, сместить поближе к себе, как послышался вновь звук открывания двери, отвлекший обоих. —Джон Дей… Дейви Харрис, вы? Пациент желал вас видеть.