Not enough

* недостаточно

«Девятьсот девяносто девять других

Увидят в тебе то, что видит весь свет.

А Тысячный не откажет в объятиях своих,

Даже когда целый мир говорит тебе «нет».

Он с тобой, если прав ты и если не прав.

Надо или не надо,

Встанет на защиту у всех на глазах,

Только чтоб ты не падал!»

      Минхо один сплошной набор комплексов. Вот и сейчас, стоя перед зеркалом в опустевшем после тренировки танцевальном зале, он внимательно вглядывается в отражение уставшего парня, чьи волосы растрепаны, а футболка измялась. За окном сумерки переросли в темный вечер, но Минхо, не зажигая верхний свет, продолжает смотреть, выискивая несуществующие изъяны, из-за которых перед сном будет изводить себя, придумывая новые поводы для аутоагрессии. Это продолжается уже какое-то время, и пусть головой Минхо понимает, что идет куда-то не туда, и пора бы начать вытаскивать себя из этого болота самокопания, сердце сжимается от боли — он недостаточно… Можно подставить любое слово. У Минхо каждый день слова разные.       Недостаточно красивый, чтобы вписываться в навязанные индустрией параметры. Недостаточно стройный, потому что считает водные диеты откровенным извращением. Недостаточно старается на вокале и промахивается мимо нот, выводимых после очередной сложной связки. Недостаточно выносливый, потому что с утра пробежал пять километров на пару десятков секунд медленнее чем вчера. Недостаточно значим для компании, ведь с индивидуальным продвижением все снова глухо. Недостаточно может постоять за себя, ведь раз за разом с этим смиряется, принимая новости с бесстрастным лицом будь то урезанные выходные или просранное амбассадорство. За последнее, кстати, не так уж и обидно. Ну не любит Минхо все эти светские рауты. Не способен много улыбаться, выставляя себя напоказ, точно размалеванная кукла. И диалоги с незнакомыми людьми для него равносильны пытке. Про языковый барьер можно и не вспоминать. И все же, наблюдая за тем, как остальные парни подписывают новые контракты, возвращаются с очередных съемок для известных изданий с охапкой презентов от спонсоров, да и просто натыкаясь в сети на восторженные комментарии фанатов, Минхо слукавил бы, сказав, что не хотел бы побыть на их месте. Но отбросив все нюансы, он бы просто не смог. Пытался. И ни раз, ни два — итог один: богатые дяди поюзают известную мордашку, положат в карман выручку, а после переключатся на кого-то более медийного, коммуникабельного, располагающего к себе. Не на Минхо. Увы и ах.       Что сказать… Ли уже смирился с айдольской реальностью, далекой от жизни простого смертного, но в дни особо жесткой рефлексии на Минхо накатывало — верное ли решение он принял тогда, несколько лет назад, вернувшись после, казалось, навсегда закрытой двери в этот непростой мир?       Минхо вздыхает, слегка прищурив глаза. Его «недостаточно» на сегодня — заруиненная танцевальная практика. По крайней мере по собственному скромному мнению. Кажется, что не так было все: движения слишком резкие, с руками вообще полный рассинхрон в большинстве связок, спасибо хоть дыхалка на месте. А еще хореограф, раз за разом отмечающий Хёнджина. Что ж, про центральную партию можно снова забыть. Минхо уже давно сомневается, что роль «ведущего» танцора группы все еще за ним.       Переподписание контракта вроде и дало чуть больше свободы, а вроде и усилило придирки со стороны. И ведь действительно развязаны руки: хочешь жить с Ханом — пожалуйста, перестать изнурять себя диетами — да за милую душу, но только почему-то за этим прилетает: «Минхо, я все, конечно, понимаю, но вчера на съемках вы вдвоем что за представление устроили? Может уже трахнетесь на камеру? Чтоб со всех ракурсов, а? Все равно лайвы не проводишь, а тут такой актив сразу…» или «Минхо, а у тебя тренер давно замеры брал? Вот на этих фото с концерта будто второй подбородок торчит…»       Наверное, он просто устал.       — Хён, — Джисон вырисовывается у порога студии, на плечи наброшена куртка, из-под теплой панамы торчат черные волосы, в руках два больших стакана с кофе. — Ты чего здесь в темноте? Все хорошо?       Минхо быстро смахивает непрошенные слезы, уже успевшие смочить уголки глаз, и, отворачиваясь от зеркала, натягивает на лицо беспечную улыбку. Рваный вдох, быстрый выдох. Он очень надеется, что голос не дрогнет.       — Все в порядке, Хани, просто повторял одно движение.       Судя по виду Джисона, спектакль с треском провален. Младший хмурится и подходит ближе. В горле Минхо стучит сердце, и кажется, что кожа слишком натянулась и вот-вот порвется. Карие глаза замирают напротив.       — Что случилось, Хо~я? — так осторожно и ласково, что Минхо сейчас точно сломается, не выдерживая этого, не заслуживая, ведь он недостаточно…       — Хён, — снова зовет Джисон, и Минхо отмирает, осознав, что все это время дергал заусенец на большом пальце. Теперь из маленькой ранки сочится кровь, оставляя разводы на бледной коже, что образуют смазанную абстракцию. Боль не ощущается, ведь внутри настолько хуево, что все внешнее лишь пыль, ничего не значащая для галактики его души.       Минхо и рад бы что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу. Он где-то не здесь, потерявшийся среди мрачных образов, встающих один за другим в его разуме. Руку бережно накрывают. На палец ложится непонятно откуда взявшийся пластырь с забавными рожицами, а Минхо только глазами хлопает. Хан молчит, заканчивая с «первой помощью». Лицо сосредоточено. Одной рукой он подхватывает стаканчики, второй тянет Ли за собой.       — Пойдем, чаги, — тихо и как-то безжизненно. — Пойдем домой.       В общежитие добираются молча. Джисон периодически кидает на старшего взгляды. Минхо полностью ушел в себя, закрылся. По лицу так и не скажешь, но в голове сейчас полнейший бедлам. Мысли настолько разрозненны, что не уцепиться и за одну. Как воздушный шарик, улетающий в небо. Миг — и пальцы скользят по воздуху, и лишь высоко-высоко виднеется яркая точка. Прощальный привет, и словно ничего и не было. Ложные воспоминания. Почему же на сердце остается шрам?       Водитель паркуется прямо у калитки. Минхо на автомате выскальзывает на улицу. Холодный ветер немного приводит в себя. Хан крепко сжимает запястье и как маленького ведет за собой. Дома тихо и пахнет чем-то древесным. Наверное, Джисон притащил очередные вонючки. Минхо не против. Для него «домашний уют» — это Хан Джисон где-то под боком. Антураж не важен: будь то палатка или люкс в отеле.       Горячий душ, в который его отправили чуть ли не пинками, расслабляет мышцы и смывает пот, усталость и грязь с тонких струн ранимой души. Не всю, разумеется. Но на какое-то время станет и вправду легче. Все привыкли подсмеиваться над Минхо за его «трепетное» отношение к воде. И быть может карьера великого пловца не светила Ли, зато дышать становилось легче, а тревожные мысли замедляли свой бег, стоило лишь залезть в ванную. А уж после горячих источников, которые Минхо посещал будучи в отпуске, казалось, что дурная голова и вовсе излечилась. Жаль их эффект имел свойство заканчиваться, ведь пружина постоянного напряжения рано или поздно все равно выстрелит, больно отозвавшись в искалеченном сердце.       Джисона он находит в гостиной. Свет везде приглушен. Хан с ногами забрался на диван, листая что-то в телефоне. Заслышав шаги, он отрывается от экрана.       — Иди ко мне.       И опять эта звенящая нежность. И опять Минхо держится из последних сил, опускаясь рядом и укладывая голову на плечо младшего, а рукой обнимая поперек живота. Джисон переплетает их пальцы и запускает вторую руку в волосы Ли, поглаживая. Подушечки задевают чувствительные точки, и Минхо жмурится. Приятно. Спокойно. Он наконец-то дома. Этот адский день можно вычеркнуть из памяти. Ли прижимается ближе. Тревожка, точнее уже ее отголоски, затихают. Пальцы сминают ткань футболки. Хан наклоняется, кончиками волос щекоча скулы Минхо, и невесомо целует в макушку.       — Котенок, — шепчет едва слышно. — Расскажи, что произошло.       Минхо не хочет вываливать всю эту черноту. Не на Джисона. Не в их безопасном месте. Но он настолько расслабился, что слова льются сами, как и кристаллики слез, которые, к ужасу Минхо, Джисон тотчас сцеловывает с его щек. К ужасу, ведь он недостаточно…       — Зачем же ты копишь все это в себе, чаги, — качает головой Хан. — И так долго…       Он вздыхает и берет старшего за руку. Тащит куда-то с дивана. Минхо не сопротивляется, только немного путается в ногах. Из небольшого коридора заворачивают в спальню. Их в новом общежитии две, но вторая используется скорее как кабинет: Джисон ловит там музу, Минхо иногда тоже накидывает пару строчек или просто зависает и мешается, дразня и отвлекая младшего. Они останавливаются у зеркала. Взгляд Минхо бегает. Он не хочет смотреть на себя. Уже достаточно видел, да и в интернете на комментарии натыкался. Джисон высовывается из-за плеча.       — Давай начнем с малого, — мягко произносит он. — Пожалуйста, позволь мне…       — Позволить что, Хани?       — Показать какой ты.       — Какой?       Рука Джисона ложится на его скулу, спускается по щеке и замирает на подбородке. Пальцы аккуратно, но настойчиво заставляют Минхо все же взглянуть на себя.       — Красивый, — шепчет рядом с ухом Хан, и от теплого дыхания у Минхо по спине бегут мурашки.       Он только вздыхает.       — Хани…       — Шшш, Хо~я, я знаю, что ты хочешь устроить демарш, но доверься, прошу.       Пальцы Джисона пробегают по шее, и Минхо сейчас как оголенный нерв. Сердце начинает разгонятся, а низ живота приятно стягивает.       — Твоя кожа такая потрясающе нежная, — голос младшего, что сладкий мед, тягучий, проникающий в самую душу. — Я люблю касаться вот так, — наклонившись, Хан невесомо дотрагивается губами, ставит точку на карте под названием Ли Минхо. — И вот так, — горячий язык также бережно зализывает отметку.       Минхо тяжело выдыхает. Хан еще не сделал ничего, но после выплеска негатива, он весь на пределе.       — Смотри, Хо~я, — нашептывает Джисон. — Смотри на себя.       Он настоящий змей-искуситель. Устоять сложно, хотя внутренне Минхо и пытается. Сам не понимая зачем. Пора бы отпустить себя, но цепи разорваны не полностью. Вторая рука Хана исчезает в смоляных волосах старшего. Ребро ладошки задевает мочку уха, и мизинец уже специально скользит по чувствительной зоне.       — Такой красивый, — продолжает Джисон. — Мой хён самый чудесный. Эти брови, — пальцы ведут по ним. — Глаза, — спускаются ниже. — Нос, — замирают на крыле, легонько стукнув по крошечной родинке. — Это искусство, чаги. Ты — одно сплошное искусство.       — Сони…       — Шшш, просто слушай. И смотри.       Пальцы замирают на губах.       — Когда ты целуешь меня — вселенной не существует. Это слишком пафосно, но я не знаю, как сказать иначе. Твои губы — что-то невообразимое, детка.       Минхо чувствует, как кровь приливает к щекам. В голову бьет желание спрятаться. Убежать как можно дальше, и чтобы никто не нашел. Силой воли он не отводит взгляд, ведь Хан настроен решительно и искренне хочет помочь. Это должно сработать. Он не знает как, но впускает в свои мысли надежду.       Вновь отвлекшись, Ли упускает момент, когда руки младшего, вечно холодные, забираются под футболку. Минхо слегка дергается, но Джисон успокаивающе мажет губами по шее.       — Все хорошо, малыш, я с тобой.       Он тащит ткань вверх, и Ли сдается. Позволяет раздеть себя, послушно поднимает руки. Отражение ему не нравится: плечи недостаточно широкие, рельеф, несмотря на походы в тренажерку, еще не особо выразительный, и шрам этот дурацкий…       — Ты так много и упорно тренируешься, — в противовес раздумьям мурлычет Джисон. — Становишься намного сильнее, выносливее. Ты такой молодец…       Руки Джисона на плечах оставляют после себя ожоги, и Минхо ведет: от вкрадчивого низкого голоса, от всех этих касаний. Он ведь не железный, и от того, чтобы сейчас забить на все и увлечь Хана в этот разврат за собой, останавливает лишь дотлевающее самобичевание. Но с каждым прикосновением, с каждым новым словом болезненные мысли доносятся все тише, растворяясь где-то за гранью сознания.       Джисон снова целует и прокладывает себе губами дорожку вниз, к ключицам, пока руки ложатся на мягкие бока, по мнению Ли недостаточно подтянутые, оглаживая. Младший чувствует, как зажимается Минхо, и спешит с успокаивающим:       — Хо~я, не нужно. Ты прекрасен       Ли пытается поверить, следя за движениями рук Хана.       — И прошу, хватит этих ужасных сообщений в bubble. Ты прекрасен, Минхо, и я люблю тебя.       Перед глазами Минхо начинает скапливаться какая-то пелена. Он моргает, не замечая как по щекам сбегает пара слезинок.       — Хани… — голос дрожит, но еще одного срыва он не выдержит. — Я тоже люблю тебя. Но мне правда… Правда нужно сбросить вес.       — Дурачок ты, Ли Минхо…       Джисон продолжает целовать, руками поднимаясь к груди. Подушечкой большого пальца дразнит соски. Минхо накрывает его ладонь своей и откидывает голову назад. Наблюдает из-под ресниц. Вторая рука Хана спускается на живот, ласково ущипнув нежную кожу.       — Я… — порывается сказать Минхо.       Его форма недостаточно хороша, чтобы стоять вот так перед зеркалом и Джисоном, полуобнаженным и таким уязвимым. И о кубиках пресса можно лишь мечтать. И вообще, давно пора на водную, вон справа на боку уже неровная белая растяжка. С образом айдола как-то не вяжется…       — Ты, — продолжает за него Хан. — Идеальный.       Младший как-то внезапно оказывается прямо перед Ли. Кончик носа тычется в его собственный, губы касаются губ. И Минхо оттаивает. И верит. А Хан лишь углубляет поцелуй, обвивая руками торс, и тянет ближе.       — Но главное, Хо~я, — снова шепчет Джисон. — Я люблю тебя за то, что здесь.       Его пальчик упирается в грудь Минхо. Выстрел на поражение. В упор, без прицела.       — Ведь другого такого нет. Ты всегда поддержишь меня, даже если сам переживаешь не меньше. Только ты можешь успокоить и заземлить, когда мысли в моей голове только что из ушей лезть не начинают. Подбодрить, когда кажется, что этот мир сгнил окончательно. Ты всегда на моей стороне, детка, вне зависимости от того, что творится вокруг. Я люблю тебя за это. И я сделаю все, чтобы взрастить в тебе любовь к самому себе.       Минхо все еще не железный, поэтому подается навстречу, утыкаясь носом в чужую шею. Хрупкая талия Хана уже в кольце его рук. Плечи подрагивают, и он не выдерживает. Плотина разрушена, и соленые капли затапливают лицо.       — Сони, — он всхлипывает и поднимает на младшего взгляд.       У Минхо в глазах звездочки, а в душе обугленная земля. Но Джисон готов разбить на ней сады Семирамиды. И первые зерна уже заброшены.       — Мой хороший, мой маленький, — Хан берет его лицо в свои ладони, попеременно целуя мягкие раскрасневшиеся щечки своего хёна. — Мы все преодолеем вместе, ты мне веришь?       И Минхо кивает, не задумываясь. Потому что он дома. Потому что здесь, с Джисоном, он по-настоящему любим и счастлив. И в их, выражаясь словами Феликса, safe place, нет места для «недостаточно». Ведь Джисон ненасытный. Джисону всегда мало. Он выкручивает на максимум и себя и свои чувства, вдавливая в пол. И если любить Минхо, то нырять с головой: целовать, ласкать, обожать; если принимать Ли, то со всеми заморочками и тараканами; а если вытаскивать всю эту мерзость, то до последней капли, прививая любовь к себе, мелкими шажками выводя из этой трущобы.       Хан нависает над ним. И Минхо весь такой стеклянный, точно первый подснежник, показавшийся среди ледяной стужи, плавящийся под Джисоном, податливый и нежный. Младший переносит вес тела на локти, а сам сминает обветренные губы, согревая своим дыханием. Точно прекрасный принц, разбудивший своей любовью Аврору. Ли глубоко выдыхает, тянется на встречу. Ласковый котенок. Их языки сталкиваются. Вдох-выдох — теперь они единое целое.       — Хан~а, — Ли на минуту отрывается от младшего.       Глаза в глаза. Лица так близко, что их разделяет лишь ниточка слюны — свидетельство совсем уж недружеского вечера.       — Что, милый?       Джисон замирает. Он весь взлохмаченный, грудь тяжело вздымается, губы распухли. Минхо смотрит и любуется. Хан его личное восьмое чудо света, и если нужно, Минхо разобьется в лепешку, но возьмет себя в руки и одолеет всех внутренних демонов, дабы ближайшие лет сто это чудо не исчезало из его жизни. Он ведет своей миниатюрной ладошкой по щеке Джисона, а большой палец обводит контур губ.       — Прости, что снова расклеился, чаги, и тебе пришлось возиться со всем этим. Я обещаю, что соберусь и… на той неделе я просматривал психотерапевтов, думаю в расписании найдется лишний час. Я люблю тебя и не хочу терять из-за собственной дурости. Все, что я прошу, это дать мне немного времени и…       Минхо не успевает договорить, потому что его снова целуют.       — Я буду рядом, — шепчет прямо в губы Хан. — Мы справимся. Вместе. Только не замалчивай свои переживания. Пожалуйста. Все наладится, Хо~я. Все будет хорошо.       И Минхо верит. Верит, когда сразу кивает. Верит, когда целует Джисона в ответ. Верит, когда они снова две палочки твикс. Два слипшихся пельмешка. Две родственные души, кружащие по миру и внезапно заброшенные судьбой сюда, в тихий район Сеула, под одну крышу, на этот в меру мягкий, с ортопедическим, по просьбе Джисона, матрасом диван.       «Крепкая дружба» — скажут одни. «Фансервис для малолеток» — возразят другие. «Поют хорошо, остальное неважно» — ответят третьи.       А для Минхо есть просто Хан Джисон, как для Джисона — Ли Минхо. Все остальное — мелочи, скомканные бумажки мимо урн, подтаявший снег. И сквозь года доносятся обрывки фраз: «Без тебя бы я не справился. В этот раз я ошибся в своей партии может из-за того, что ты не держал меня за руку?»

      «Я просто одинок, кто-нибудь, протяните мне руку и удержите меня»

«Снова началась ночь, после блужданий в длинном дне. Есть так много слов, которые не смог сказать»

      «Будто лишь ты замечаешь шрамы, что покрыли мое сердце.

      Твои нежные объятия окутали теплом.

      Кажется, я даже пустил слезу, ведь чувствую это впервые»

«Я, крепко обнимая, скажу, что всегда ждал этого момента. И больше не смогу сдерживаться, вот-вот взорвусь»

      «Я благодарен за то, что ты — большая стена, на которую я могу опереться в этом мире»

«Каждый раз, когда я вижу, как ты плачешь, я чувствую себя тонущим в темноте. Ты говоришь, что все хорошо, но это не так. Я хочу сделать тебя самым счастливым. Не бойся. Так что, детка, держи меня за руку.»       — Спасибо, Сони, — хоть и шепотом, но так оглушительно.       И весь мир сжимается до размеров этой комнаты. И повсюду будто гаснет свет. Ничто больше не имеет значения. Тепло двух тел. Нежные касания. Гулко бьющееся сердце и выбитый из легких воздух. Влажная кожа. Слипшиеся прядки волос. И щеки горят, будто им по семнадцать. И метки на теле, которые: «Блять, да где этот консилер, опять в аэропорту запалят!» и «Да забей, хён, пусть завидуют», а потом «Ну, конечно, в Корею ведь комаров-мутантов завезли» и совсем уж дурацкое «Значит я твой комарик? Жжжж».       Из раза в раз. Мое сокровище. Моя опора. «Вот почему я стал уверен, Лино всегда на моей стороне».       — Боже, чаги, — выдыхает Джисон. — Такой замечательный, открытый, только для меня…       Он входит глубже, выбивая из Минхо высокий стон. Как хорошо, что они только вдвоем, и больше не нужно себя сдерживать.       — Хани, я… Я сейчас…       — Давай вместе, малыш, прошу…       — Я…       — Я люблю тебя…       Минхо изливается на живот. Перед глазами космос. Он слышит свое имя и чувствует, что переполнен: любовью, Джисоном, и лишь в голове покой. Дурные мысли попрятались по своим норам, а то и вовсе сбежали, поджав хвосты.       — Мой Сони.       Пальцы выводят какие-то загогулины на гладкой спине, пока Хан приходит в себя, навалившись сверху. Утыкаясь в шею Ли, он пытается восстановить дыхание. И в этот миг, после всех переживаний, разговоров и слез, дурацких загонов и остывшего кофе, после такого долгого вечера, Минхо наконец чувствует себя достаточно чудесно. Он на своем месте, именно там, где всегда хотел оказаться, рядом с тем, кого любит всем сердцем. И ему всего достаточно. Разве только…       Ли целует Хана в растрепанную макушку. Тот поднимает голову, встречаясь со старшим глазами.       — Волшебный, — произносит Минхо.       — Твой, — отзывается Джисон.       За окном темная ночь. Впереди ранний подъем и съемки до самого вечера. Но это все после. А пока можно еще немного понежиться в объятиях друг друга и разделить на двоих эти драгоценные мгновения. Для Джисона Ли Минхо самый уникальный алмаз на свете. И луна красивая всегда. И «я люблю тебя» на всех языках мира, а если их недостаточно, он изобретет собственный. Все признания, все комплименты, и каждый букет космеи для него. Без Минхо из alien никогда не случился бы human. Время отплатить вдвойне. Он готов. Он рядом.       Хан мурлыкает что-то под нос, растворяясь в объятиях Ли. Новая песня или целый альбом? Для группы, сольника или под гитару на кухне? Но это уже совсем другая история. В чистом и светлом будущем. Заря уже занимается. Город начинает просыпаться. Минхо крепче обнимает Джисона. Вместе. Ему еще будет и страшно и больно. И на пути к здоровой менталке подстерегает не один грозный дракон. Но baby, hold my hand now.