Ты

О, чудесный Tragheim, над которым до сих пор носятся дУхи Ханса Хоппа и Германа Брахерта, чьего "Человека с шестерёнкой" в торце Дома Техники я трогаю за ногу каждый раз, когда прохожу мимо. Unsere Schöne Heimat, как говорят немцы, депортированные отсюда: плоский пейзаж, лазурный зной и аист, плетущий из веток грабов гнёзда на вершине кирпично-красной печной трубы. А кирхи? А водонапорные башни? А тот странный архитектурный стиль, замешанный на прусском обожжённом кирпиче, клинкерных ромбах, — модерне и Баухаусе одновременно, — который искусствоведы до сих пор затрудняются определить: кирпичный экспрессионизм? функционализм? неоготика? деревянный модерн? А сколько скандинавских драконов и суровых сетчатых рыбаков разбросано по приморским городкам. Но я захлопываю за собою толстую дубовую дверь и оказываюсь в прохладе подвала. Подвала немецкого полуособняка, с газовым счётчиком прямо под лампой и полукруглыми деревянными ступенями, уходящими вниз, меня охватывает тотчас же чувство, знакомое многим жителям области: что ты входишь в гости, в чужой дом, где жизнь течёт своим чередом и вот сейчас поднимется из цоколя немецкая хозяйка с бутылкой красносмородинного морса или немец-хозяин, какой-нибудь герр Лемке, укоризненно покачает головой, глядя на паутину и давно небелёные стены. Странное это ощущение, когда ландшафт (и это тоже немецкое слово!) и внутреннее убранство комнаты интернизируются в тебе. Эта помесь прусского урбанизма, Восточного блока архитектуры и капрома (капиталистический романтизм) постсоветских бизнес-центров заставляет калининградцев чувствовать себя на Родине всю дорогу до Берлина (через Данцигский коридор). Но я отвлеклась. Помнишь, на практике по зоологии, как мы долго шли кромкой прибоя, собирая бокоплавов в изнуряющую жару, но не купались, потому что вода ещё не нагрелась (июнь, апвеллинг), а потом дошли до вокзала Кранца, запрыгнули в последний вагон электрички, двери за нами закрылись и она тронулась? А День Рыбака на Косе, когда люди бродили в поисках ежевики и маховиков, а мы лежали в дюнах на "сковородке" и смотрели то в синее небо, то в изумрудное море (с пенкой), а день всё никак не кончался? А тот самый выходной. С угловым ливнем и серым, серее серого тёплым моросящим дождём; после, когда на променаде (как говорят туристы: набережной) пустынно, шорох прибоя о гранитные глыбы, светло-серое вздыхающее при отливе море, все кафе закрыты и от этого - хорошо. И вот я думаю, почему неместные так выделяются сразу - даже когда молчат? Черты лица, жесты, одежда, даже выражение глаз, а уж когда заговорят: приезжие, нет того дистиллированно-литературного произношения, близкого к написанному и польско-литовско-немецкой вопросительной интонации в конце каждого предложения, которая также отличает ирландец и почему-то жителей Ливерпуля. Хотя что тут удивительного? Северо-западная Европа, суровое море, порт, 500 тысяч жителей, 90% центра города разбомблено в 1944 году. А вот поляки, немцы, литовцы и латыши не отличаются внешне от местных, пока не заговорят. Какая-то особая (при)балтийскость всё-таки существует и не мне пытаться отрицать очевидное.