Ты

Так странно, когда описываешь всё то, что считаешь само собой разумеющимся, но в будущем это всё становится экзотическим. Странно мне было учить немецкий как иностранный и читать в учебниках о Красной площади (вымощенной булыжников из Кёнигсберга), непонятных еловых лесах, болотах и прочих разновидностях континентальной средней полосы, которую дОлжно (почему-то) звать "Родина", а писать (зачем? отчего?) с большой буквы. Wahlheimat. Странно это, раздвоенное, растроенное или даже теперь расчетверённое сознание, которому нет ни описания, ни прозвания даже у других ксенополисов и ближе к нему сознание русских пореволюционных эмигрантов: когда географии прошлого нет и ты не можешь в него вернуться. Было очень смешно, когда кто-то поправил строчку как Lody (ГитарStereo): - не лЁды, а льдЫ и где этому кому-то было знать, что это мороженое по-польски и целый культовый Gestalt, когда подходишь к возвышающемуся на холме (о чём писали в учебнике истории средних веков) Мальборкскому замку (Zamek Malbork, он же Schloss Marienburg) и среди бутафорских мечей и плащей с крестами тевтонских рыцарей видишь деревянный ларёк, увенчанный надпись Lody. Goffry. Жара, звон зноя, стрижи летают в небе, лакомясь насекомыми и ты долго выбираешь это мягкое мороженое, которое толстым червяком, кольчато ложится в узкую кукурузную вафлю. Вкусы экзотические, фруктовые: апельсинное, цитронное, абрикосовое и даже мокко. Фунтик огромный и ты медленно ешь, пока стоишь в очереди к древним крепостным воротам, на мосту округлённом рвом, заполненным водой. Мой дневник, он же воспоминания, выродился в письма к Тому, (и - пушкинское словоупотребление) у кого нет для меня времени. Теперь, оглядываясь на свою жизнь, из морского и приморского настоящего, я понимаю, что главными были для меня две вещи: 1) писать 2) и быть прочитанной. Тот, кто писал и читал - понимали меня, были мне интересны, кто не соответствовал этим двум критериям, были презираемы. Пишешь ли ты что-нибудь? В прошедшем времени - да. Но твоё искусство - это нечто другое: около, вокруг и над. Тёплый взгляд, мягкие интонации, бережное отношение. И чувствительность, старательно спрятанная за безразличием. И вместе с тем на тебя никогда не получалось долго злиться, потому что твоё лицо даже в гневе ил обиде было прекрасным. Твоя любовь к кошкам была всем известна и выражалась не только в тактильности, нет, но и в стремлении к неспешности и внутреннему достоинству. Твоё оглядывание в поисках кошек - и они сами подходят к тебе, ластятся. Одна как Гитлер с чёрным пятном усов на белом лице, другая черепахового окраса. Были же у тебя и собака, кошка и кот, приблудные, найденные на помойке, высокопородистые. Ты даёшь им нарочито фантазийные или нарочито простоватые имена и они важно живут на твоей странице в фотографиях, а потом умирают оплакиваемые тобой. А как-то ты говоришь мне, кивнув на труп недоразложившейся кошки, лежащий в кустах: "Не смотри!" На твоём лице боль и обида и сочувствие и сострадание ко всем кошкам мира. Так с тысячепесенным плейлистом и веспским разрезом глаз, в тексте, ты будешь жить вечно. И это единственное, что мы можем со тобой разделить.