Ты

Повесть моя, перевалив через экватор, теперь катится под гору (вопреки всем законам физики), становится всё труднее её писать. Только немецкие урбанисты смогли построить такой город, а любви к которому можно признаваться и в отношения с которым можно вступать. Остальные - нет. Интересна эта осциллирующая от любви к ненависти любовь к Петербургу. Казалось бы (как писал Некрасов): здесь нерусские дух и квас, но теперь я понимаю, что это уже не настоящая Европа, а всего-навсего северо-восток Азии. Заселённые уже пролетариатом из Пскова и Вологды и освобождённые от петербургской и даже ленинградской интеллигенции естественным путем. ПОлно, как это я в детстве так хотела жить в Петербурге: белые ночи, дворцы и парки, Дом Зингера в окружении розовых облаков и театры произвели на меня какое-то сказочное впечатление, сопоставимое разве что с лимитрофами: Таллинном и Ригой. Потом мне жуть как хотелось переехать туда (сняв комнату, устроиться во Фрикадельку), жить где-то на Литейной, где в отвесно падающем снегу "Мира искусства" ещё различаешь набоковский след локтя на граните набережной. Город с гумилёвская церковь (на которую он после революции крестился), по Надеждинской (Шкловский, Брик, Лиля), Кирочной (Берберова) и Фурштатской (недалеко от Ковенеского костёла), где я родилась. В сырой комнате, живя в которой Ахматова зарабатывала машинкой и туберкулёз. Вот в этом городе мне онова хотелось быть. Однако после скандинавского вояжа я поняла, что люблю в Спб единственно Северную Европу, а не русский Север. И вот от Берлина и Парижа, Цопота и Карлсбада (всё сбылось - маршрутами эмигрантов!) я "вернулась в мой город, знакомый до слёз" и поняла, что он, конечно, шутка ли хуже и растворился в тумане, что Ганза - навсегда, что меня раздражает мусор в изобилии валяющийся у метро и потрошимый вОронами, люди, одетые провинциально (верх от спортивного костюма, юбка-карандаш и зимние ботинки на меху) и люди, не убирающие за собой посуду в едальнях.