На моих губах кровь...

      Гарри сидел на широком подоконнике, опершись спиной о холодный камень. Луна мягко проливала серебристый свет на замёрзшее стекло, создавая на стенах Хогвартса причудливые тени, похожие на призрачные руки, тянущиеся к нему из темноты. Туман неспешно растекался по внешнему двору, скрывая контуры деревьев и башен, и казался живым, словно наблюдал за ним издалека. В воздухе чувствовалась свежесть зимней ночи, лёгкая горечь инея, и Гарри удивительно приятно было ощущать её на коже. Каждое движение казалось облегчённым, почти невесомым, как будто сама ночь обняла его и бережно удерживала в своём холодном, тихом мире.       Он глубоко вдохнул, почувствовав, как лёгкие наполняются морозным воздухом. Лёгкость, странное спокойствие и даже некий сладковатый трепет наполняли его тело. Боль исчезла, усталость словно растворилась в ночи, а голод, который раньше терзал его по ночам, теперь был лишь тенью, почти незаметной, едва щекочущей сознание. Гарри проводил пальцем по холодному подоконнику, наблюдая, как узоры инея расцветают под кончиками его пальцев, и это ощущение контроля над собой и телом казалось одновременно пугающим и захватывающим.       Но всё это было лишь фоном для того взгляда, который не давал ему покоя. Джинни стояла в дверях, слегка согнувшись, её тёмные волосы касались плеч, а карие глаза сверкали в лунном свете. Она смотрела на него не так, как раньше — больше не было тёплой, привычной улыбки. Теперь в её взгляде была жадность, скрытая, словно под тонкой плёнкой спокойствия, но при этом почти осязаемая, тянущаяся к нему, как ледяные щупальца. Гарри почувствовал, как сердце, медленно, но настойчиво, отдаёт сигнал тревоги.       Он сдвинулся чуть ближе к краю подоконника, наблюдая, как её рука медленно скользнула к его предплечью, сжимая его сильнее, чем нужно. — Джинни… всё в порядке? — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но она лишь чуть наклонила голову, улыбнувшись уголком губ, и ответила. — Да… просто мне нравится быть рядом. — Её дыхание стало прерывистым, и Гарри уловил едва слышимый ритм, похожий на нетерпение, жажду чего-то неведомого. Он знал этот ритм, этот тон — это было похоже на его собственное желание крови, но она не была вампиром.       Гарри ощутил, как клыки слегка накололи язык, и провёл языком по резцам, проверяя себя. Всё было под контролем, но внутри росло странное чувство тревоги. «Почему она смотрит на меня так…» — подумал он, сжимая пальцы в кулак, чтобы скрыть дрожь. Каждый её взгляд был словно тонкая грань между заботой и жадностью, между любовью и опасностью. И с каждой секундой он всё больше понимал: эта тьма в её глазах не случайна, она настоящая, и она растёт, подпитываясь его присутствием.       Гарри посмотрел на Джинни ещё раз, заметив, как её дыхание становится прерывистым, а плечи слегка напряжены. Он почувствовал, как её ногти невольно впиваются в его кожу, и это не было обычной игрой. — Ты… ты себя контролируешь? — спросил он, голос чуть дрожал, хотя он пытался держать спокойствие. Она лишь улыбнулась, но улыбка была холодной, почти бессердечной, и Гарри понял: что-то с ней действительно не так. И, возможно, это безумие, спрятанное за знакомым лицом, было куда опаснее, чем его собственная жажда.       Гарри провёл пальцами по гладкой холодной коже запястья, ощущая, как вены под ней едва заметно пульсируют, словно слабое напоминание о том, что он ещё жив. Его тело было бледным, почти мраморным, застывшим во времени, но в нём не было той природной, острой элегантности, что была у… …Малфоя.       Он нахмурился и отвёл взгляд к луне, серебристый свет которой отражался в глазах, будто пытался отвлечь от назойливой мысли. Но мысли возвращались, как коварный невидимый поток, наполняя сознание образы, от которых кровь Гарри застыла в жилах. Драко Малфой.       Чистокровный вампир. Настоящий. Без примесей, без проклятий. Он родился с этим даром, и с детства знал: он выше других, он создан быть безупречным. Ему не пришлось мучиться медленным замиранием сердца, не пришлось учиться сдерживать жажду, не пришлось терзать себя сомнениями. Вампиризм ему шёл.       Его движения были безукоризненно выверены, словно каждая клетка тела подчинялась вековым законам грации. Голос — мягкий и ровный, с лёгкой холодной ноткой высокомерия, заставляющей слушателя невольно напрягаться. Взгляд — колючий, но одновременно гипнотизирующий, способный завладеть вниманием и не отпускать.       Если кто-то и мог носить это проклятие с гордостью, так это был Малфой.       Иногда, когда Гарри случайно встречал его взгляд в зале, или они пересекались в длинных, пустых коридорах, ему казалось, что Драко вышел из старинной картины: безупречно собранный, аристократично бледный, с ледяным выражением лица, от которого у многих дрожали колени.       Гарри вздохнул, чувствуя смешение раздражения и… чего-то, чего он не мог назвать. Почему он даже думает об этом? Он должен ненавидеть Малфоя. Он ведь высокомерный, язвительный и злой — каждый его жест, каждое слово способны унизить. Но…       Даже в насмешках Драко была изысканность. Каждое слово, произнесённое им, казалось выверенным, плетущим невидимую паутину, в которую жертва попадала сама, даже не осознавая. Гарри вспомнил, как Драко лениво откидывает назад светлые волосы, как его длинные, тонкие пальцы скользят по перу, когда он пишет в тетради, как он опирается на стол с вечной скукой и надменностью, словно весь мир принадлежит ему. И это… восхищало.       Гарри сжал челюсти, ощущая раздражение, направленное на самого себя. Почему его это волнует? Почему сердце непроизвольно ускоряет ритм, когда он наблюдает за ним издалека? Гарри понимал, что никогда не станет для Малфоя равным. Он полукровка. Его магия непостоянна, а природа нестабильна. Он — всего лишь носитель проклятия. Ошибка, которую мир решил оставить в стороне.       Но если бы кто-то спросил его, что он думает о Драко, Гарри бы не сказал ни слова. Ни одному человеку. Никогда. Потому что внутри, в самых потайных уголках души, он восхищался им.       И это был его маленький секрет.       Секрет, который он доверял только луне, смотрящей на него с высоты, тихо наблюдающей, как Гарри Поттер хранит свою тайну в ночи, среди серебристого света и тумана, растекающегося за окнами Хогвартса.

***

      Луна медленно уходила за край неба, оставляя после себя бледную, выцветшую тьму, которая растекалась по вершинам башен и темным коридорам Хогвартса. Гарри так и не заметил, когда уснул: его мысли растворились где-то между холодом стекла под рукой и серебристым светом, между образом Малфоя и странным липким ощущением чужого взгляда, который ещё скользил по коже. Проснувшись, он несколько секунд лежал, прислушиваясь к себе, к тихому ритму собственного сердца, которое билось медленно, почти лениво, как будто время для него замедлилось. Холод мраморного пола под ногами и лёгкая прохлада пальцев возвращали к реальности, но сегодня утро казалось странно нейтральным, ни светлым, ни тёплым — просто мягкая бледность, которая не причиняла боли, но и не приносила никакого утешения. Гарри сел на кровати, глубоко выдохнул и лишь тогда позволил себе ощутить привычное чувство контроля над своим телом, привыкшего к тихой, почти неощутимой жажде.       В Большом зале было шумно. Звуки скатались в мягкую волну: смешки, звон столовых приборов, шепот учеников и мелодичный звон кружек с утренним напитком. Но всё это проходило мимо Гарри, словно он наблюдал мир сквозь плотное стекло. Он сидел, опершись на локоть, с привычной бледной грацией, глаза едва шевелились, следя за паром, поднимающимся от кружки чая Гермионы, и тут же растворявшимся в воздухе. Гермиона выглядела собранной, слишком собранной для утра — её прямой взгляд и ровная осанка говорили о том, что она уже анализировала несколько возможных вариантов развития событий. Рон же сидел рядом, его взгляд был рассеянным, но не тревожным — скорее задумчивым, как у человека, который оценивает ситуацию, понимая её последствия, не подвергаясь угрозе напрямую, но ощущая её вес. — Мне отец написал, — наконец сказал он, отставляя кружку, пальцы едва касались гладкой поверхности стола.       Гарри лениво перевёл на него взгляд, каждое движение давалось с лёгкой задержкой, как будто время замедлилось для него. — И? — нейтрально спросил он, голос ровный, без намёка на эмоцию.       Рон усмехнулся, почти про себя, и глаза его блеснули тихой тревогой. — «Золотая Луна». Скоро.       Гермиона напряглась, едва заметно сжав плечи, но её голос остался спокойным, ровным: — Бал оборотней. — Чистокровных оборотней, — уточнил Рон. — Как всегда. Каждый год одно и то же. Ничего нового.       Он пожал плечами, но в этом жесте проскальзывала не лёгкость, а привычка сдерживать тревогу. — Меня, разумеется, ждут.       Гарри кивнул. Это было очевидно. Рон не носил на себе проклятия, не боролся с наследием, его тело и дух были такими, какими задумал мир. — Ты сомневаешься, — спокойно отметил Гарри, взглядом отмечая мелкие детали на столе, как будто анализируя их, не поднимая глаз.       Рон посмотрел на него дольше обычного, удивлённый, что Гарри вообще вмешался. — Да, — признал он тихо, с лёгкой ноткой раздражения на самого себя. — Потому что это не просто бал.       Гермиона медленно сложила руки на столе, пальцы её слегка дрожали, хотя лицо оставалось неподвижным. — Это демонстрация иерархии, — сказала она ровно. — Напоминание о том, кто «чист», а кто — нет.       Рон кивнул, глаза его сверкнули тенью беспокойства. — Именно. И каждый год там хватает взглядов, вопросов и… намёков.       Он бросил быстрый взгляд на Гермиону, словно ища подтверждения. — Я не переживаю за себя. Но ты понимаешь, как это выглядит со стороны.       Гермиона встретила его взгляд спокойно, почти холодно. — Я под твоей протекцией, — сказала тихо, ровным голосом. — Формально — я защищена. — Формально, — повторил Рон. — А неформально — это сборище тех, кто считает полукровок нестабильной ошибкой природы.       Гарри слушал молча, наблюдая, как пар от чашки тихо растворяется в воздухе, как свет падает на лица друзей, превращая каждое выражение в некую замершую сцену. В этом разговоре он был сторонним наблюдателем, почти невидимым. — Ты не обязан идти, — сказала Гермиона, мягко опуская взгляд на стол. — Никто не может заставить.       Рон выдохнул, напряжение в плечах слегка спало. — Знаю. Но если я не пойду, это тоже будет заявление.       Гарри слегка наклонил голову, серебристый свет раннего утра мягко ложился на его волосы, делая их почти белыми. — Любой выбор — заявление, — сказал он спокойно. — Разница лишь в том, кому именно ты его делаешь.       Рон хмыкнул, едва заметно улыбнувшись: — Ты как всегда обнадёживающе мрачен.       Гарри едва заметно пожал плечами, будто это не стоило внимания. — Я просто не вижу смысла притворяться, что такие вещи проходят бесследно.       Гермиона на мгновение посмотрела на него внимательнее обычного, словно пытаясь разглядеть под слоями его внешнего спокойствия что-то иное — внутреннюю тьму, выжженную опытом. — Если ты пойдёшь, — сказала она Рону, — это привлечёт внимание. — Я знаю, — ответил он коротко, и его пальцы нервно сжали край скатерти. — И ко мне, — добавила Гермиона, едва заметно понизив голос.       Рон посмотрел на неё серьёзно, чуть наклонив голову: — Тогда я пойду не ради них. А ради тебя.       В этом не было пафоса, только факт, холодная и чистая правда.       Гарри отвёл взгляд к окну, где утренний свет был слишком бледным, чтобы согреть кого-либо. Всё вокруг казалось замершим, застывшим в полумраке — будто Хогвартс сам наблюдал за ними, оценивая каждый жест и взгляд. Бал чистокровных. Иерархия. Выбор без хороших исходов…       Воздух в Большом зале словно потяжелел. Шум учеников, звон кружек и тихие смехи остались за пределами восприятия Гарри. Он сидел неподвижно, почти растворяясь в светлых полосах утреннего света, который пробивался сквозь высокие окна, делая серебристые блики на мраморных плитах. И тогда она появилась. Джинни.       Она не ступала. Она просто была рядом. Сначала это заметил Гарри, затем Гермиона: пространство вокруг него изменилось. Воздух уплотнился, стал насыщеннее, как будто невидимая рука закрыла окно, где до этого дышалось свободно. Холод прошёл по позвоночнику Гермионы, ледяной и быстрый, с лёгкой дрожью, обжигающей кожу. Её магия среагировала первой: сигнал тревоги прошёл по нервам тонкими иглами, предупреждая о скрытой угрозе. — Доброе утро, — сказала Джинни, садясь рядом с Гарри.       Слишком близко. Так близко, что её тепло и запах крови — старой, впитавшейся в кожу, будто она слишком часто находилась рядом с ранами — накрыли Гермиону волной. Это был не свежий запах, не прямое нападение. Это было ощущение хищника, уверенного в своей власти.       Гарри медленно повернул голову, его движения были мягкими, но настороженными. — Утро, — произнёс он ровно. Ни тепла, ни раздражения, ни эмоций.       Джинни улыбнулась. Улыбка была правильной, идеально выверенной, как поза перед зеркалом, но глаза… глаза жили своей собственной жизнью. Они были пустыми и одновременно переполненными чем-то острым, непостижимым и опасным. Гермиона не смела смотреть в них, чувствуя, как ледяной холод начинает подниматься изнутри.       Гермиона почти инстинктивно взглянула на Слизеринский стол. Теодор Нотт наблюдал за ней. Не за Гарри, не за Джинни — именно за ней. Его взгляд был спокойным, слишком внимательным, словно человек, который уже всё понял, и теперь ждёт, когда осознают это другие. Их глаза встретились на секунду. Этого хватило, чтобы Гермиона ощутила внутреннюю дрожь: молчаливое «ты тоже это чувствуешь». Она отвела взгляд — и сразу же наткнулась на Джинни.       Джинни смотрела прямо на неё. Не моргая, не двигаясь, словно Гермиона была прозрачной, временной, лишённой собственного веса. Взгляд был холодным и безумным, одновременно пустым и полным намерений. Гермиона замерла, дыхание стало прерывистым. Она знала: Джинни видит её внутренний холод, её страх, и понимает, как легко можно сломаться.       Губы Джинни медленно растянулись в улыбке. А потом она отвернулась. Легко. Словно Гермионы вообще не существовало. — Ты сегодня какой-то отстранённый, — мягко сказала Джинни, положив руку на запястье Гарри.       Её пальцы сомкнулись чуть сильнее, чем нужно. Гарри взглянул на их руки и ощутил: это не боль, не угроза. Это контроль. Давление было рассчитано идеально: ровно настолько, чтобы напомнить о себе. — Я всегда такой, — сказал он спокойно. — Нет, — возразила Джинни, наклонившись ближе, так что её дыхание коснулось его щеки. — Когда ты голоден, ты другой…       Гермиона резко вдохнула. Рон напрягся, но молчал. — Ты сегодня ел? — продолжила Джинни, не отводя глаз от Гарри. — Я справляюсь, — коротко ответил он. — Спасибо.       Улыбка Джинни стала шире. — Я могу помочь.       В её словах не было вопроса. Только обещание, тихое и острое, будто хищник предупреждает о своей готовности. Холод внутри Гермионы усилился. Мир вокруг стал хрупким, каждая вещь — стол, кружка, пар от чая — казалась лёгкой и ломкой, как лёд. — Джинни, — ровно сказала Гермиона, — мы как раз говорили о «Золотой Луне».       Джинни медленно повернула голову к ней, интерес её взгляда мягко переходил в насмешку. — Правда? И что же вы о ней говорили?       Её глаза скользнули по Гермионе, задержались на Роне, и снова вернулись к Гарри. — Ты ведь не собираешься туда идти, Гарри, — сказала она почти ласково. Это не был вопрос.       Гарри замер. Он почувствовал, будто воздух вокруг сжал грудную клетку. Пространство будто прислушивалось к каждому его слову. — Это не для меня, — наконец произнёс он.       Джинни улыбнулась, но в её глазах мелькнуло острое, холодное что-то: — Конечно. Я просто хотела убедиться, что ты всё ещё… мой.       Тихо, едва слышно проговорила она.       Мурашки пробежали по коже Гермионы. Джинни больше не смотрела на неё. Она уже решила: Гермиона не угроза.       Они вышли из Большого зала вместе.       Коридоры Хогвартса гудели привычным утренним шумом — шаги, голоса, смех, скрип дверей и легкий звон брони где-то вдали. Всё казалось нормальным. Слишком нормальным после того, что осталось позади.       Джинни шла рядом с Гарри, её пальцы едва касались его руки, но этого касания хватало, чтобы ощущать её присутствие. Не крепко, не агрессивно, а как тихое напоминание: «Я здесь. Я рядом. Я слежу». Гарри позволял. Он шёл ровно, спокойно, с привычным нейтральным выражением, за которым невозможно было понять, думает он о чём-то или просто существует.       Рон шёл чуть вперёд, привычно оглядываясь, словно проверяя: все ли на месте. Гермиона — чуть позади, и с каждым шагом ей становилось хуже. Не страхом привычного рода, не паникой. Это было ощущение, будто кто-то медленно, методично поворачивает ключ внутри неё, и если провернуть его до конца — лёд выйдет наружу. Пальцы под мантией были ледяными. Слишком холодными. — Я… — начала она, но тут же остановилась.       Все обернулись. Гермиона стояла неподвижно, как будто только сейчас осознала, где находится. — Я кое-что забыла… в зале. Это займёт минуту, — сказала она слишком быстро.       Рон нахмурился: — Точно? — Да, — поспешно ответила Гермиона и чуть мягче добавила: — Идите. Я догоню.       Гарри посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Его взгляд был нечеловечески спокойным, но в этой спокойности проскальзывала что-то изучающее, почти хищное. — Хорошо, — сказал он.       Джинни улыбнулась Гермионе. Тепло. Неправильно. — Не задерживайся, — произнесла она, и в её голосе звучала едва заметная ласка.       Гермиона кивнула и развернулась.       Сначала она шла медленно, ровно, пытаясь держать контроль. Коридоры постепенно пустели — ученики сворачивали к аудиториям, исчезали за лестницами, дверями, арками. Шаг. Ещё шаг. Воздух становился холоднее. Она свернула, потом ещё раз. И только когда вокруг стало почти тихо, Гермиона сорвалась на бег.       Не оглядываясь. Не разбирая дороги. Она прижимала руку к груди, будто пыталась удержать что-то внутри себя — магию, страх, крик. Дыхание сбивалось, мысли путались. Её цель была проста: подальше. Где никого нет. Сейчас. Пока не поздно.       В другом крыле замка Теодор Нотт шёл рядом с Драко Малфоем и Блейзом Забини. — Это просто смешно, — раздражённо говорил Драко. — Вампир. Полукровка. И он подписывает протекцию с оборотнем. Просит защиты у девчонки Уизли. Как низко.       Блейз шёл молча, лениво, но глаза его были внимательны, оценивающими. — Он ничтожен, — продолжил Драко. — Даже для полукровки. — Не в этом дело, — тихо сказал Теодор.       Драко фыркнул: — О, только не начинай. — Ты не видел её взгляд, — продолжил Теодор, не глядя на него. — Джинни Уизли. В зале.       Драко резко остановился. — И что? — Это был не взгляд оборотня, — сказал Теодор. — И не взгляд влюблённой. Это был взгляд того, кто считает, что владеет.       Драко нахмурился, но отмахнулся. Внутри что-то неприятно шевельнулось. — Если что-то и происходит, — вмешался Блейз, — я узнаю это на балу. Рон разговорчив, когда считает, что контролирует ситуацию.       Они повернули за угол. И замерли.       По коридору, почти не разбирая дороги, мчалась Гермиона. Мантия развевалась, волосы выбились из причёски, лицо было бледным, сосредоточенным. Она не видела стены и арки — только пространство перед собой, от которого нужно было спасаться. — Что за… — начал Блейз. — Чёрт, — выдохнул Драко.       Теодор уже сорвался с места.       Он не думал. Он просто побежал за ней. Потому что понял одно: если Гермиона Грейнджер бежит так — значит, что-то уже вышло из-под контроля.

***

      Гермиона бежала, не разбирая дороги.       Коридор перед ней сужался, стены словно поджимались, воздух становился густым, плотным, почти осязаемым. Холод поднимался всё выше, уже не иглами, а пластами, тяжелыми, готовыми прорваться наружу, стучаться в каждую мышцу и сустав. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, словно сама магия замка пыталась замедлить её, остановить. — Грейнджер!       Она не обернулась.       Шаги за спиной становились всё ближе — быстрые, резкие, неотвратимые. Каждое эхо казалось ударом в виски, каждая вибрация пола — предвестником неминуемого столкновения.       В следующий момент её резко дёрнули за руку.       Гермиона вскрикнула — не от боли, а от внезапности, от ощущения потери контроля. Тело её отлетело назад, не рассудив границы, и она врезалась в Теодора, отдача выбила её спиной в стену. Глухой удар, холод и металл — что-то хрупкое во внутреннем мире Гермионы зазвенело, как стекло.       Он выругался тихо, сквозь зубы, но не отпускал.       Гермиона врезалась в него всем телом — грудью, плечом, лбом — и замерла, будто её сознание отключилось. Пальцы судорожно вцепились в мантию, цепляясь за единственное, что казалось настоящим, живым, надёжным.       Теодор почувствовал это мгновенно.       Холод. Не образный, не символический — настоящий. Лёд, пронизывающий сквозь ткань, скользящий по коже, обжигающий ладонь. Он опустил взгляд и увидел, как тонкий узор инея медленно расползался по её пальцам, по тыльной стороне руки — живой, словно она сама была частью зимнего ветра. — Чёрт… — выдохнул он тише, с оттенком беспокойства.       Гермиона будто исчезла. Её глаза были пустыми, сквозящими, дыхание — сбитым, плечи напряжены до предела, руки готовы были отбросить всё. Она словно стояла на грани между собой и чем-то неведомым, что держало её за горло и не давало дышать. — Тсс… — сказал Теодор мягко, но твёрдо, обхватив её крепче, не давая отстраниться. — Эй. Ты не одна.       Она дёрнулась, но хватка его рук удержала её.       Иней поднимался выше, к запястью, угрожая проникнуть внутрь, затопить тело ледяной пустотой. — Гермиона, — произнёс он медленно, тёплым, ровным голосом, без насмешки. — Слушай мой голос.       Он прижал её к себе спиной к стене, как щит от всего, что могло её достать, от пространства и от невидимого давления вокруг. Ладонь лёгла на затылок — осторожно, уверенно. Пальцы, как мягкие нити, распутывали напряжение в волосах, и каждая линия касания передавала: «Я рядом. Ты в безопасности». — Дыши, — шепнул он. — Со мной. Вот так.       Магия шла не заклинанием, не жестом — она шла через прикосновение, через тепло, через ритм дыхания, который он навязывал ей. Медленный, ровный, уверенный, как сердце, которое никогда не спешит. Нимфийный зов был тихим, почти незаметным, но тело Гермионы услышало его прежде, чем разум смог сопротивляться.       Холод дрогнул. Иней остановился, растаяв в воздухе, как снег на ладони. — Вот так… — продолжал он, слегка усмехаясь, но без привычной язвительности. — Я, конечно, польщён, что ты решила растаять именно в моих объятиях, но давай без катастроф.       Гермиона наконец вдохнула полной грудью. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но пальцы перестали леденеть. Тепло Теодора медленно растекалось по её коже, приглушая острые края страха. Она всё ещё дрожала, но теперь дрожь была другой — не паникой, а остаточным напряжением, которым можно управлять.       И в этом моменте, между ударом её сердца и ровным дыханием Теодора, возникла хрупкая, но настоящая тишина.       Она резко вдохнула.       Пальцы Гермионы разжались, лёд медленно отступал — сначала словно неохотно, тонкой паутинкой, потом быстрее, растекаясь по коже влажной прохладой, оставляя после себя лёгкую дрожь. Её дыхание постепенно стало ровным, но сердцебиение всё ещё напоминало о недавней панике.       Гермиона моргнула, осознавая, где она находится. И с кем.       Она резко отстранилась, сделав шаг назад. Спина прямая, подбородок приподнят. Казалось, будто она только что вынырнула из ледяной воды, оставив под слоем паники часть себя там, в холоде. — Я… — начала она и замолчала, мгновение застыла, будто проверяя себя.       Смущение исчезло, растворилось за привычной ровной маской. Голос под контролем, движения выверены. Но Теодор видел больше, чем она хотела показать.       Он смотрел на неё с лёгкой, ленивой улыбкой, которая могла быть шуткой, но в глазах пряталась искра любопытства. — Не переживай, — сказал он мягко. — Я никому не скажу, что ты добровольно бросилась мне в объятья.       Гермиона бросила на него острый взгляд, мгновенно осознавая, что это не шутка. — Это было не добровольно, — сказала она резко, с едва скрытой тенью раздражения. — Разумеется, — согласился он. — Ты слишком правильная, чтобы просить помощи. Проще убежать и замёрзнуть насмерть.       Пауза повисла между ними, густая и тягучая. Коридор, казалось, сжал стены, оставив их наедине. Гермиона глубоко вдохнула, собирая себя обратно, возвращая контроль, которым обычно владела идеально. — Спасибо, — сказала она сухо, но в голосе проскользнуло что-то настоящее, теплое, почти уязвимое.       Теодор слегка склонил голову, улыбка мягко играла на губах, но глаза оставались внимательными. — Всегда пожалуйста, — сказал он тихо. — Особенно когда ты в таком… эффектном состоянии.       Гермиона хотела возразить, но слова застряли в горле. Вместо этого она посмотрела на него серьёзно, будто проверяла себя и пространство вокруг одновременно. — Нам нужно действовать, — сказала она тихо, голос ровный, твёрдый. — Это заходит слишком далеко.       Улыбка Теодора исчезла, глаза стали сосредоточенными. Он сделал шаг ближе, но уже не касаясь её, словно уважая границы, но показывая готовность быть рядом. — Я понял это ещё в зале, — сказал он спокойно. — А теперь… ты подтвердила.       Гермиона вздохнула, ощущая, как её тело постепенно перестаёт дрожать, но внутренний лёд всё ещё помнил, как легко может вернуться. — Рассказывай, Грейнджер, — добавил он, голос ровный, спокойный, приглашающий к доверию.       И впервые за долгое время Гермиона позволила себе опустить маску. Не шутки, не отстранённость, не привычное «всё под контролем». Только холодное дыхание, тёплое присутствие рядом и понимание: теперь ей можно доверять хотя бы одному человеку в этом хаосе.       Они шли медленно.       Коридор был пуст, пол отражал тусклый свет свечей, а высокие своды создавали гулкое эхо каждого их шага. Гермиона уже полностью пришла в себя, но напряжение не уходило — оно затаилось глубоко под рёбрами, словно трещина подо льдом, готовая разойтись от малейшего касания. Её пальцы сжимали мантию чуть сильнее обычного, а взгляд метался между стенами, ловя каждое движение, каждую тень. — Ты всегда так реагируешь, когда что-то выходит из-под контроля? — лениво спросил Теодор, не поднимая глаз, его голос был ровным, но в нём сквозило внимание. — Или это… редкое удовольствие? — Я редко позволяю чему-то выходить из-под контроля, — отрезала Гермиона, слегка напряжённо, стараясь вернуть себе привычный тон, ровный и уверенный. — А если выходит — значит, это не моё дело.       Он усмехнулся, едва заметно, взгляд скользнул по ней, словно изучал карту её эмоций: — Тогда считай, что мне выпала честь наблюдать исключение. — Он протянул это как лёгкую провокацию, с едва уловимым вызовом.       Гермиона бросила на него предупреждающий взгляд, но усталость в её теле смягчала его остроту. — Это было опасно, — сказала она тихо, почти шепотом, — если бы ты не… — Я был, — перебил он легко, спокойно, — всё остальное — детали. Даже если ты сама едва верила, что справишься.       Гермиона замерла на мгновение, пытаясь понять, насколько можно доверять тому, кто только что удержал её от падения. — Теодор.       Он остановился и наконец посмотрел на неё напрямую, без привычной усмешки, без игры, только внимание и спокойствие. — Ты не сходишь с ума, — сказал он тихо, ровно, с убедительностью, которой хватало, чтобы растопить оставшийся лёд в её груди. — И ты не преувеличиваешь. — Ещё раз посмотрел на неё, и тон его голоса был мягче: — Ты сама это почувствовала, да?       Её плечи дрогнули, почти невидимо, но достаточно, чтобы показать, что она отпустила хотя бы часть внутреннего напряжения. — Мне показалось, что она… — Гермиона замялась, слова подбирались с трудом, будто сопротивляясь, — что она знает, где я сломаюсь. — Потому что так и есть, — ответил он спокойно. — Такие вещи чувствуют не разумом, а сердцем. И тело реагирует раньше, чем мозг.       Он сделал шаг ближе, но не касаясь её, оставляя пространство, чтобы она могла дышать. — Ты почувствовала тёмную магию. Старую. Грязную. Неоформленную.       Гермиона нахмурилась, глаза сузились, когда она попыталась собрать кусочки логики в голове. — Ты думаешь, был ритуал? — Я думаю, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова, — что Джинни Уизли перешла границу, которую не каждый тёмный маг осмелился бы переступить.       Он склонил голову набок и вновь стал тем самым Теодором — ироничным, слегка насмешливым: — Но если ты сейчас снова замёрзнешь, мне придётся ловить тебя опять. А это уже начинает выглядеть слишком подозрительно.       Гермиона фыркнула, не удержав улыбку, хотя глаза её оставались серьёзными. — Ты невозможен. — Зато эффективен, — парировал он, — и, прошу заметить, весьма терпелив к твоему упрямому нежеланию признавать, что тебе иногда нужна помощь. Да, я знаю, тебе неприятно показывать слабость.       Она глубоко вздохнула, ощущая, как дыхание наконец стало ровнее, хотя тело всё ещё хранило остатки тревоги. — Я не люблю быть уязвимой. — А я, — сказал он с лёгкой улыбкой, — не люблю, когда умные ведьмы убегают от проблем, вместо того чтобы сесть и разобрать их по полочкам. И да, это касается именно тебя.       Он сделал паузу, на мгновение позволив тишине заполнить пространство между ними, густое, почти ощутимое. — Со мной. — Его голос смягчился, но остался твёрдым.       Эти слова несли тепло и настойчивость одновременно. Между ними зависло что-то неловкое и личное, словно весь мир замедлился на пару секунд. — Я справлюсь, — сказала она наконец, ровно, но голос выдавал остатки напряжения и осторожности. — Я знаю, — ответил Теодор, — но иногда «справляться» не значит «одна». Понимаешь, о чём я?       Она промолчала, и это молчание было наполнено осознанием, что её защита уже не абсолютна.       Он взглянул на часы, слегка отстранился, сделал шаг к двери. — Мне пора. Занятие.       Но прежде чем уйти, обернулся через плечо: — И, Гермиона? — Да? — Если ты снова почувствуешь этот холод — не беги. Ищи меня. Даже если кажется, что это глупо…       Его улыбка была лёгкой, почти случайной, но глаза оставались серьёзными, наблюдающими, читающими каждый её микро-движение.

***

      Аудитория Слизерина была уже наполовину заполнена.       Драко сидел, закинув ногу на ногу, с выражением откровенной скуки, будто весь мир вокруг был лишь фоном для его самодовольства. Блейз лениво перелистывал учебник, но взгляд у него был настороженным, сосредоточенным, как будто он предчувствовал напряжение ещё до того, как оно проявилось.       Теодор сел рядом, мягко, уверенно, без лишнего шума, словно его присутствие само по себе уже меняло атмосферу. — Ну? — не глядя спросил Драко, с лёгким издёвкой в голосе, — ты выглядишь так, будто только что спас мир. Или тебя кто-то разбудил пораньше? — Не мир, — ответил Теодор спокойно. — Одну очень упрямую ведьму. И поверь, это не так просто, как кажется.       Блейз приподнял бровь. — Грейнджер? — Угу.       Драко фыркнул, голос полный издевки и скепсиса: — И что на этот раз? Очередной нервный срыв полукровки? Или просто потеря контроля над эмоциями?       Теодор повернулся медленно, каждое движение выверено, спокойствие в голосе контрастировало с резкостью Малфоя: — Осторожнее, Малфой. Ты бы удивился, если бы знал, что происходит за закрытой дверью. — О, не начинай, — отмахнулся тот. — Я видел, как Поттер держится за Уизли. Жалкое зрелище. — Дело не в Поттере, — сказал Теодор тихо, но твёрдо, — и не в протекции. В зале была тёмная магия, достаточно чтобы уметь разглядеть последствия без прямого воздействия.       Блейз выпрямился, глаза округлились, внимание обострилось. — Насколько тёмная? — Достаточно, чтобы нимфа потеряла контроль без прямого воздействия, — ответил Теодор, глядя на них как на учеников на уроке, которые вдруг поняли, что игра уже вышла из-под контроля.       Драко замолчал, напряжение в плечах дало понять, что даже он осознал серьёзность ситуации. — Ты уверен? — спросил он уже тише, почти шёпотом, с оттенком раздражения от невозможности контролировать происходящее. — Более чем, — сказал Теодор, голос тихий, но твёрдый, — и если вы думаете, что это просто любовная одержимость… — он посмотрел на обоих, взгляд острый и холодный, словно режиссёр сцены, фиксируя каждого: — …вы ошибаетесь.       Преподаватель прервал разговор, но напряжение, словно невидимая вязкая тьма, никуда не ушло.       Класс был погружён в полутень. Тяжёлые шторы приглушали дневной свет, делая его тусклым, как через пыльное стекло. Воздух казался густым, неподвижным, почти вязким, и шорох страниц, скрип перьев и едва слышное дыхание учеников растворялись в этом тихом фоне. Профессор стоял у доски, рассказывая о заклинаниях, но его голос как будто растекался по воздуху, не достигая ушей тех, кто был погружён в свои мысли.       Драко Малфой не слушал. Он сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку на столе — слишком долго, чтобы это было случайно. Его взгляд был холоден, сосредоточен и почти болезненно точен. — Ты сегодня особенно задумчив, — тихо произнёс Теодор, не оборачиваясь, словно угадывая, что каждый шорох и каждый жест Драко имеют значение. — Это настораживает. — Думаю, — отозвался Драко столь же тихо, почти шепотом, — и мне это не нравится.       Теодор бросил на него быстрый взгляд. Его глаза слегка сузились, но в них было что-то от привычной насмешки — мягкой, но проницательной. — О Поттере? — уточнил он, голос ровный, как будто проверял температуру воздуха в комнате.       Драко скривился, и по его плечам пробежал лёгкий рябь раздражения. — Разумеется, о нём, — сказал он тихо, но с резкостью, которой обычно не показывал ни в классе, ни перед друзьями.       Он постучал пальцами по столу, нервно и неуверенно, а глаза мельком пробежали по всей комнате. — Ты сказал, что в зале была тёмная магия, — продолжил Драко, тонкой тенью сомнения проскользнувшей в голосе. — Я сказал, что что-то было, — исправил его Теодор, спокойно, но с ноткой властной уверенности. — Не всякое странное явление — это тьма. Нужно различать детали, Драко. Не стоит преувеличивать. — Вот именно, — процедил Драко сквозь сжатые зубы. — Я не чувствую на нём тьму.       Теодор слегка приподнял бровь, пристально изучая его реакцию. — Ты проверял? — добавил он тихо, но каждый звук был точен, словно направленный прожектор. — Постоянно, — раздражённо прошептал Драко. — Его аура… чистая. Холодная. Повреждённая, но не заражённая.       Он сжал челюсть, и тон его голоса стал едва заметно дрожащим. — А метка — обычная протекция. Странная, да. Но не ритуальная. Не якорь. — Тогда что тебя так злит? — осторожно спросил Теодор, будто боясь вызвать вспышку эмоций.       Драко замолчал. На мгновение, и воздух между ними натянулся, как струна. — Потому что что-то жрёт его изнутри, — наконец выдохнул он, низко, почти шёпотом, с холодным напряжением, которое с трудом удавалось скрыть. — И это не магия, к которой я привык.       Звонок прервал разговор, и шум коридоров стал ощутимее. Студенты выходили из классов, сталкивались, смеялись, перешёптывались, создавая гул, который легко мог замаскировать любые движения. Драко же действовал уверенно, его движения были точны, взгляд остёр, как лезвие.       Он увидел их сразу.       Поттер шёл рядом с Джинни Уизли. Спокойный, отстранённый. Его лицо было словно маска, нейтральное, изучающее, и именно эта безэмоциональная строгость разъяряла Драко сильнее любой грубой дерзости. — Поттер, — протянул он, поравнявшись с ними, голос тихий, ледяной, но с едва заметным оттенком угрозы. — Как мило. Ты всё ещё нуждаешься в поводке?       Гарри медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, серым, ровным, почти без жизни, но в нём угадывалась скрытая сила. — Малфой, — спокойно ответил он.       Джинни остановилась. Её глаза мгновенно встретились с глазами Драко.       Этот взгляд был… неправильным. Одержимым, когда она смотрела на Гарри, и убийственным, когда её глаза скользнули к Малфою. — Следи за языком, — прошипела она тихо, так, что никто кроме них троих не услышал.       Её пальцы сжались на рукаве Гарри, чуть сильнее, чем нужно, но достаточно, чтобы заявить о своём контроле.       Драко улыбнулся, медленно, надменно, с едва заметной улыбкой, в которой чувствовалась игра и вызов одновременно. — О, не переживай, Уизли, — сказал он лениво, с лёгкой издёвкой. — Я просто беспокоюсь о здоровье твоего щенка.       Он перевёл взгляд на Гарри, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то необычное — беспокойство, которого Драко обычно не показывал. — Ты плохо выглядишь, Поттер.       Гарри моргнул. — Я в порядке. — Голос ровный, автоматический, как будто произнесённый без мысли.       Джинни резко шагнула ближе к Драко. — Не смей к нему прикасаться, — прошипела она, глаза сверлили его взглядом, губы сжаты. — Я и не собирался, — ответил он спокойно, слегка улыбнувшись. — Я не люблю трогать то, что… нестабильно.       Её зрачки расширились, и на мгновение показалось, что она готова сорваться.       Гарри чуть повернул голову. — Джинни, — тихо сказал он, мягко, но твёрдо.       Она отступила, улыбнувшись слишком быстро и идеально. — Пойдём, — мягко сказала она, протягивая руку, чтобы потянуть его за собой.       Они ушли, оставив Драко и Теодора среди гулкого коридора, наполненного шагами и смехом.       Драко смотрел им вслед дольше, чем следовало. Его глаза сжались, губы сжались в тонкую линию. — Ну? — раздался голос Теодора рядом, ровный, внимательный. — Что ты увидел?       Драко медленно выдохнул, взгляд напряжённый. — Не тьму, — сказал он тихо, с едва заметной тревогой. — И это самое плохое. — Почему? — настороженно спросил Теодор, слегка наклонив голову, глаза сверлили друга. — Потому что если бы это была тьма, я бы знал, как с ней бороться, — сжал пальцы Драко, кожа белела от напряжения. — А это… — он замолчал, голос низкий, едва слышный. — Это что-то внутри него. Что-то, что медленно убивает.       Теодор нахмурился, оценивая сложность ситуации. — И Джинни? — Она знает, — холодно сказал Драко, с отвращением в голосе, — и ей всё равно.       Он отвернулся, шагнув к окну, глаза пробежали по коридору. — Мне нужно проверить его ближе. — Осторожно, — тихо сказал Теодор, — ты слишком вовлечён.       Драко резко обернулся, взгляд острый, ледяной: — Не говори глупостей.       Но сердце почему-то билось быстрее, а пальцы сжались в кулак непроизвольно.       Почему Поттер никогда не смотрит туда, куда нужно? Драко идёт рядом с Теодором, но взгляд его постоянно срывается вперёд — туда, где мелькает чёрная макушка Гарри. Каждый шаг Поттера кажется чрезмерно осторожным, слегка ссутуленным, будто он пытается укрыться от воздуха вокруг. Это раздражает сильнее, чем должно, и Драко чувствует прилив злости, который почти обжигает грудь. «Посмотри на меня», — мысль пронзает его резко, почти злостно, и тут же он злится на себя за это. — Ты опять сверлишь ему спину, — тихо замечает Теодор, не отрывая взгляда от друга, его тон ровный, но с лёгкой тревогой. — Это начинает выглядеть… подозрительно.       Драко мгновенно сжимает пальцы, неохотно отпуская напряжение в плечах. — Я смотрю не на него, — отрезает он автоматически, почти как заклинание. — Я смотрю на то, что с ним.       Почти правда, почти оправдание.       Гарри кажется слишком тихим, слишком собранным, словно он держит внутри что-то тяжёлое, и боится, что это прорвётся наружу. Драко ощущает это кожей — чужую магию, не враждебную, но болезненную, словно свежая, невылеченная рана. И Джинни. Она идёт рядом, улыбается, что-то говорит, а каждый её жест выверен, выучен и контролирует пространство вокруг. Давление её присутствия ощущается, словно невидимая рука сжимает грудную клетку. Драко сжимает пальцы, спина напрягается, сердце бьётся быстрее, а мысли бурлят. — Ты злишься, — внезапно слышит он голос Блейза, который появился с другой стороны, лениво скользя взглядом. — Это из-за Уизли? Драко резко поворачивает голову, ощущая раздражение, которое переполняет его. — Я не злюсь, — отрезал он, но напряжение выдавало ложь. Блейз хмыкает, слегка наклоняя голову, улыбка его насмешлива и ленивa. — Ты злишься, когда тебе не отвечают.       Драко бросает на него предупреждающий взгляд, холодный и быстрый, но внутри сердце продолжает стучать быстрее. — Или когда кто-то смотрит не на тебя, — продолжает Блейз, глаза блестят ироничным огнём. — Особенно если ты этого хочешь.       Драко останавливается. На мгновение. — Ты слишком много думаешь, Забини, — говорит он, но в глубине сознания понимает, что ощущает что-то неудобное, неприятное. «Я не хочу его внимания», — думает он, и тут же понимает, что это ложь. Он хочет, чтобы Гарри заметил, посмотрел, сказал хоть что-нибудь — злое, резкое, любое. Тишина Поттера ранит сильнее любых насмешек, и это осознание давит на грудь. — Ты собираешься его проверить? — тихо спрашивает Теодор, голос ровный, серьёзный, взгляд тяжёлый и вдумчивый. Драко медлит, не сразу отвечает, будто думает о каждом слове, каждом действии. — Да, — наконец произносит он. — Как? — уточняет Теодор. Драко выдыхает, и воздух в груди чуть звенит от напряжения. — Близко, — говорит он. Слово оседает между ними, тяжёлое, почти материальное, как будто замедляет время вокруг. — Без заклинаний, — добавляет он, — без прикосновений.               Просто… рядом.       Теодор изучает его взглядом, пристально, молча, будто проверяет, выдержит ли тот внутреннее давление. — Ты уверен, что справишься? — спрашивает он мягко, с ноткой заботы. Драко не отвечает сразу, представляя: тишина, отсутствие Джинни, Поттер рядом — слишком близко, чтобы не чувствовать его магию.       Тёплую. Живую. Не испорченную, не заглушённую. Если я подойду ближе, я узнаю, — думает он, и это чувство заставляет дыхание замереть. — Я должен, — наконец говорит Драко, голос ровный, но с тяжестью, которая отражается в каждом шаге. — Потому что если с ним что-то случится…       Мысль обрывается. Слишком опасная. — Ты слишком вовлечён, — мягко говорит Теодор, почти шёпотом, и Драко ощущает на себе этот взгляд, оценивающий, но понимающий. Усмешка выходит кривой, напряжённой. — Я просто не люблю загадки, — отвечает он и снова смотрит вперёд.       Гарри на секунду оборачивается. Их глаза встречаются. Всего миг, но этого достаточно, чтобы что-то внутри сдвинулось. Гарри тут же отворачивается. Драко злится. На него. На Джинни. На себя. Я проверю тебя, Поттер. И если ты действительно чист… Он сглатывает.

…я не знаю, что буду с этим делать.