На моих губах кровь...

      Драко Малфой сидел за столом Слизерина, его поза была небрежной и расслабленной, как у кого-то, кто уже давно не ждал от жизни ничего нового. Он слегка откинулся на спинку скамьи, один локоть опирался на стол, в другой руке он держал вилку и лениво ковырял её в тарелке, не обращая внимания на еду. Его мысли были заняты совсем не едой. Он смотрел в сторону стола Гриффиндора, его взгляд был холодным, сосредоточенным.       Гарри Поттер. Этот взгляд был на самом деле странным для Драко. Поттер уже не был тем мальчиком, которого он когда-то так ненавидел. С каждой неделей всё сильнее ощущалась эта перемена. Его кожа была бледной, почти болезненной, будто лишённой жизни, как фарфор, потрескавшийся от времени. Алые губы казались единственным местом, где оставалась хоть какая-то яркость, но их цвет не был живым — скорее, он напоминал тот, который бывает у мертвых. И глаза… глаза Поттера были красными, глубокими, как угли, которые не гаснут, а только разгораются всё сильнее.       Драко видел, как Джинни Уизли снова и снова прижималась к Гарри, её смех был высоким и чуть раздражённым, но в её глазах стояла решимость вернуть того Поттера, который был до всего этого. Она не видела изменений. Или, скорее, не хотела их видеть. Она искала его взгляд, его тепло, как будто всё вокруг них было прежним, как прежде. Но Поттер отвечал ей холодом, отстранённостью, будто ничего не могло его тронуть. Это раздражало Драко, но ещё больше раздражала сама ситуация. Он видел, как она отчаянно пыталась вернуть Поттера, а Гарри всё больше становился чужим человеком, чуждым ей.       Однако было не только это, что беспокоило Драко. Он заметил её. Гермиона. Она сидела рядом с Роном, но её взгляд, несмотря на разговор с другом, снова и снова скользил в сторону Гарри и Джинни. Не было в её глазах привычной ревности, которую мог бы ожидать Драко, а была тревога. Тревога, которая не давала ей покоя, как если бы она что-то осознавала, но не могла понять, что именно. Это привлекло внимание Драко. Она что-то поняла. Но что именно?       Драко чуть прищурил глаза, как будто пытаясь разобраться, что скрывается за этой невидимой стеной. Он всегда был внимателен к её движениям, к её реакции на окружающих, но сейчас что-то было особенно странным. Гермиона не была той, кто могла бы позволить себе не заметить то, что происходило с Гарри. Но почему она сидела там, переживая, вместо того чтобы напрямую вмешаться? — Ты уже десять минут сверлишь Поттера взглядом, — раздался голос слева, и Драко резко обернулся. Блейз Забини и Теодор Нотт сидели рядом, переглядываясь, на их лицах играла едва скрытая усмешка.       Драко, почувствовав раздражение, мгновенно ответил: — Что, не можешь смириться с тем, что Поттер теперь официально подписью скрепил своё рабство?       Забини усмехнулся и слегка пожал плечами. — Думаю, это невероятно глупо, — произнёс он. — Он же вампир. Как долго он сможет терпеть рядом оборотня?       Драко ощущал, как его челюсть сжимается. Он не мог поверить в то, что слышал. Это была просто глупая насмешка, но в словах был скрыт более глубокий смысл, который он не мог проглотить. — Именно, — злобно произнёс Драко, его голос стал ледяным, как сталь, а пальцы так сильно сжали стол, что костяшки побелели. — Идиот. Полный идиот.       Блейз фыркнул, явно наслаждаясь происходящим. Его смех был сдержанным, но с оттенком некой злобы. — Интересно, — продолжил он с насмешкой, — на кого ты больше зол — на Поттера или на себя?       Слова Забини ударили, как гром среди ясного неба. Драко метнул в него ледяной взгляд. Он чувствовал, как его внутренности сжимаются от чего-то, что он не мог полностью осознать. — Что ты несёшь, Забини? — спросил Драко, но его голос уже не был таким уверенным. Он мог почувствовать, как напряжение нарастает.       Забини не отступал, и его насмешка становилась всё более явной. — О, давай, Малфой, не строй из себя идиота. Ты злишься, потому что Поттер тупой? Или потому что он не выбрал тебя?       В глазах Драко вспыхнуло что-то опасное. Это было как искра, которая вот-вот превратится в пламя. Он почувствовал, как все его мышцы напряглись, и ярость, которую он пытался сдерживать, вырвалась наружу. — Я бы никогда не выбрал его протекцию, — холодно произнёс он, и каждый его слог был наполнен отчуждённой яростью.       Забини усмехнулся в ответ, но Драко уже не обращал внимания на его слова. Он резко встал и, не сказав ни слова, направился к выходу. Его тело было напряжённым, как натянутая струна. Он не мог больше сидеть здесь, слушать их насмешки и наблюдать за происходящим в этом проклятом зале. Его голова была переполнена мыслями, его сердце билось с бешеной скоростью. — Всё это закончится плохо, — процедил Драко, не оборачиваясь. Его слова были мрачными, но полными решимости. Он знал, что всё идёт к краху. Что-то не так. С этим не могло продолжаться.       Он почувствовал на себе насмешливые взгляды друзей, но их слова уже не могли затмить его мыслей. Когда он покидал зал, его шаги эхом отзывались в пустом коридоре, а его внутреннее беспокойство росло с каждым шагом.

***

      Драко Малфой шагал по коридору, его ноги несли его быстрее, чем обычно. Он не обращал внимания на шум шагов учеников, которые проходили мимо, и на странные взгляды, что бросали на его спину. Всё его внимание было поглощено одной мыслью, которая крутился в его голове, будто бесконечная спираль.       Какого черта Поттер делает с Уизли?!       Эта мысль была как острая игла, бесконечно прокалывающая его сознание, отравляя каждую секунду. Он не понимал, почему это его так раздражает. Почему он не может просто забыть об этом, просто закрыть глаза и идти дальше. Но стоило ему вспомнить, как рыжая прижимается к Поттеру, как её руки, полные решимости, тянутся к нему, и как Поттер реагирует на это — спокойно, почти равнодушно, — его внутренности сжались. Он чувствовал, как каждое прикосновение Уизли к Поттеру, как каждый её взгляд в его сторону, словно маленькие ножи, впиваются в его сердце.       Как Уизли могла позволить себе так вцепиться в Поттера? Он был не так слаб, чтобы стать её игрушкой. Почему она продолжала это делать? Почему она не видела, что Поттер был уже не тот, кем был раньше?       Но было не только это. Как Поттер мог спокойно принять её прикосновения, её слова? Он ведь не был дураком. Он должен был понимать, что между ними не было ничего настоящего, не было той искры, той связи, которая когда-то связывала его с другими людьми. Почему он так спокойно воспринимал всё это?       Драко почувствовал, как его кулаки сжимаются, а пальцы впиваются в ладонь. Почему это его волнует? Почему этот образ — Уизли, которая прижимается к Поттеру, и сам Поттер, который не реагирует так, как должен — вызывает у него такую ярость, что он не может дышать спокойно?       Он попытался прогнать эти мысли, но они продолжали преследовать его, как тень, которая всегда рядом, не давая ему покоя. Словно внутренний голос, который не умолкал: — Потому что Поттер — тупица. Потому что он понятия не имеет, что творит.       Но эта мысль не приносила ему облегчения. Она как будто только усиливала его ярость. Или же Поттер знал? Это был новый вопрос, и он заставил Драко резко остановиться, буквально встать на месте. Он почувствовал, как холод пробежал по спине. Нет. Это не может быть так.       Поттер никогда не был таким. Он никогда не был таким холодным, как сейчас. Когда Драко думал о нём, то видел перед собой образ Гарри Поттера, полного жизни, с ярким взглядом, который всегда мог разжечь что-то внутри. Но сейчас… этот новый Поттер был другим. Он стал спокойным и величественным, словно сам воздух вокруг него стал тяжёлым и чуждым. Его движения, его голос, его взгляд — всё стало таким… недосягаемым, как будто он не был частью этого мира.       Драко почувствовал, как злость снова вспыхивает внутри, как её пламя проникает в его душу, заставляя его почти дрожать от напряжения. И рыжая не заслуживала даже находиться рядом с ним. Она портит его. Она уничтожает его.

Почему я злюсь?

      Этот вопрос стоял перед ним как гора, которую он не мог преодолеть. Он не мог найти ответа, но он точно знал, что если это продолжится, всё закончится плохо.       Он резко развернулся и направился к подземельям. Это было единственное место, где он мог найти хоть какую-то передышку. Он должен был поговорить с кем-то, кто мог бы понять его чувства и прояснить ситуацию. Он знал, что не сможет найти утешение среди своих сверстников. Они просто не могли понять. Но был один человек, который мог. Снейп.       Он быстро подошёл к массивной двери кабинета зельеварения и постучал. Его пальцы сжались на двери, будто пытаясь сдержать ту бурю, что пульсировала внутри. — Войдите, — ответил голос, знакомый и холодный.       Драко открыл дверь и шагнул внутрь. Он почувствовал, как холодный воздух сразу коснулся его кожи, а запах трав и зелий наполнил его ноздри. Снейп сидел за столом, склонившись над свитком. Его длинные пальцы лениво перебирали перо, не обращая внимания на вошедшего. — Если ты пришёл за эликсиром бодрости после ночных похождений, Малфой, то я разочарован, — сказал Снейп, его голос был ленивым, но сквозило раздражение, скрытое под маской равнодушия.       Драко стоял, не двигаясь, его руки сжались в кулаки. Это было не то, что ему нужно. Он не пришёл за эликсиром. Он не нуждался в этом. — Мне нужно поговорить, — сказал он, и его голос был чётким и твёрдым, как никогда.       Снейп наконец поднял взгляд, его глаза были темными и проницательными. Он наблюдал за ним с явным интересом, но его лицо оставалось каменным. — Так говори, — произнёс он холодно, его голос не выдал ни малейшего волнения.       Драко стиснул зубы. Внутри него всё кипело, как раскалённое железо. Он больше не мог держать это в себе. — Поттер, — выплюнул он это имя, как горькое, ядовитое слово.       Снейп слегка приподнял брови, но ничего не сказал. Он просто молчал, давая Драко продолжить. — Он изменился, — Драко злился на свои слова, но не мог остановиться. Это было как буря, выходящая наружу. — Он не тот, кем был.       Снейп склонил голову, изучая его. — Он принял своё наследие, — произнёс Снейп спокойно, его голос был таким же, как всегда — спокойным и уверенным. — Это вполне естественно и ты это знаешь.       Драко почувствовал, как его ярость нарастает. Это не могло быть естественно. Это было… неправильно. — Это не естественно! — выкрикнул он. — Он должен был быть слабым! Его магия должна была быть нестабильной, он должен был…       Он замолчал. Слова не давались. Что он должен был? Вопрос завис в воздухе, как гром среди ясного неба. Снейп наблюдал за ним, как за учеником, который только что открыл что-то важное. — Вы ведь знали, что так будет, да? — наконец произнёс Драко, его голос стал более тихим, как будто он только что осознал нечто важное.       Снейп не ответил сразу. Он внимательно изучал его. — Какой именно вопрос ты хочешь мне задать, Драко?       Драко замолчал. Он не знал, что именно он хочет спросить. — Почему Поттер выбрал её? — выпалил он неожиданно. Сам не понимая, откуда вырвались эти слова.       Снейп снова поднял бровь. — Её?       Драко сжал кулаки так сильно, что его ногти вонзились в кожу. — Уизли, — произнёс он с усилием, будто эти слова отравляли его изнутри.       Снейп на мгновение задумался, затем на его губах появилась едва заметная усмешка. — Какой неожиданный вопрос, — сказал он. — А какое тебе до этого дело?       Драко почувствовал, как его сердце сжалось. Он не знал, что сказать. Это было то, что его мучило, и что он сам не мог понять. Почему ему так важно, что Поттер выбрал её? Почему это его так волнует?

      Он не мог найти ответа.

***

      Гермиона не могла оторвать взгляд от Гарри, её глаза словно приклеились к его ключице, где, скрытая частично под мантией, оставалась темная метка. Сердце стучало в груди, а мысли метались в беспокойстве, пытаясь найти хоть какое-то объяснение тому, что она видела.       Она не обращала внимания на Рона, который что-то болтал про предстоящие уроки. Его слова теряли всякое значение. Она едва могла сосредоточиться, потому что всё её внимание было захвачено этим одним непривычным и пугающим знаком на теле Гарри.       Что-то было не так с этой меткой.       Гермиона много раз видела такие знаки на своих друзей — метки протекции, которые светятся, как маяк, мягко проникая в кожу, вписываясь в неё, становясь частью человека. Они не просто присутствуют, они живут. Это было как обещание безопасности, как заключение договора с магией.       Но эта… эта метка была другой.       Её линии были твёрдыми, чёрными, словно вырезанными в теле с помощью холодного железа. Это было не просто магическое изображение, это было что-то чуждое, что-то искусственное. Как если бы эта метка не должна была быть там. Она не была частью Гарри — она была насильственно внедрена в его тело.       Гермиона не могла оторвать взгляд, но в её душе росло беспокойство, которое не давало ей покоя. Метка не просто была тёмной и жестокой на вид. Она не светилась. Это было нечто, что она никогда не видела. Протекции не бывают безжизненными, они всегда излучают магию, даже если едва заметно. А эта была мёртвой, как пустая рана. Что если это… нечто ужасное?       Эти мысли не оставляли её. Паника медленно поднималась, сдавливая грудь, и она чувствовала, как её пальцы начинают дрожать, словно сами по себе. Её дыхание стало быстрее, а холодок по спине усилился, заполняя каждую клеточку тела.       Она перевела взгляд на Гарри. Его лицо было спокойным, бесстрастным, как всегда. Он сидел так близко, но, казалось, был настолько далёким. Его тёмные волосы скрывали его глаза, а бледная кожа подчёркивала резкость его аристократичных черт. Он выглядел по-другому. Это был не тот Гарри, с которым она разговаривала, не тот, кто так часто краснел от смущения и неловкости. Это был человек, который больше не замечал колкости слизеринцев и вообще не обращал внимания на те мелочи, которые раньше так сильно его беспокоили. И теперь он не замечал и её тревогу, её страх. Он был отстранённым, как будто был не с ними, а где-то далеко, в другом мире.       Гермиона прикусила губу, её мысли метались в поисках ответа, но она не могла ничего понять. Она должна была что-то сделать. Она не могла просто сидеть и ждать, когда всё выйдет из-под контроля. Но что, если это уже произошло? Что если метка — это только начало, и ужас, о котором она чувствует, что он скрыт в этом знаке, уже вступил в силу?       Она не могла оставаться в стороне. Гарри был её другом, и если с ним происходило нечто страшное, она должна была узнать, что именно. Она должна была разобраться, как бы больно ей ни было смотреть на его изменившееся лицо, как бы не пугало её то, что она увидела.       Тревога переползала в сердце, но Гермиона всё равно не могла уйти от этого. Она не могла позволить себе ошибаться.

***

      Гермиона ощутила, как её дыхание перехватило, когда её глаза скользнули по строкам первой главы. Строчки текста перед ней медленно становились всё более мутными, а ощущение тревоги нарастало с каждым словом, которое она читала.

«Магическая метка является договором между двумя сторонами. Она связывает их на физическом и ментальном уровне, открывая каналы энергии.»

      Её глаза остановились на этих словах. Договор. Связь. Каналы энергии. Всё это звучало настолько абстрактно, что её разум попытался отстраниться от этого, воспринять информацию как нечто общее, не связанное с реальностью. Но уже следующее предложение пробудило в ней чувство, которое трудно было назвать просто беспокойством. Это было больше похоже на тягучую тревогу, пронизывающую каждую клеточку её тела.

«Однако, если метка создана с нарушением магического баланса…»

      Гермиона почувствовала, как её руки начинают дрожать. Она прочитала это вслух, как будто сама себе пыталась вникнуть в суть. Нарушение магического баланса. Это было что-то более глубокое, чем она могла предположить. Что-то могло пойти не так, и она это знала, интуитивно ощущала, как магнитная сила этих слов притягивает её в пропасть, в которой нет места для лёгкости. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но сердце уже стучало учащённо, а дыхание стало прерывистым.

»…то носитель может терять контроль над своим сознанием, а энергия начнёт поглощаться, оставляя его слабым и уязвимым.»

      Эти слова просто взорвались в её сознании, словно раскололись, заставив её шокированно отшатнуться от книги. Она не могла в это поверить. Гарри. Он… Он ведь был её другом. И его метка. Метка на его ключице, которую она видела, эта странная, темная, чуждая метка, была не просто украшением. Она не могла быть обычной. Эти слова прямо указывали на опасность, на то, что с ним происходило нечто страшное, что она не могла до конца понять.       Гермиона снова перевела взгляд на книгу, пытаясь собраться. В груди сжималось отчаяние, ощущение, что её собственные знания, её стремление всегда быть на шаг впереди, больше не было достаточным. Она не могла остановиться, её тело будто заставляло её продолжать читать. Она пробежала глазами по следующей строке.

«В древние времена существовали метки, которые использовались как ловушки. Они выглядели как обычные метки протекции, но имели иной принцип работы: вместо защиты они медленно разъедали магическое ядро носителя, привязывая его к другому человеку…»

      Гермиона ощущала, как её руки стали ледяными, как холод от этих слов разливался по её венам. Ловушки. Разъедающие магическое ядро. С каждым словом, написанным в этой книге, её сердце ускоряло свой ритм. Это было всё, о чём она думала, но не могла признать. Если Гарри действительно носит такую метку… если эта метка была не протекцией, а ловушкой, привязывающей его к кому-то… Кому?       Гермиона чувствовала, как в груди у неё нарастает паника, и она не могла позволить себе думать о том, что может быть. Но её разум не поддавался, он рисовал картины, где Гарри становился всё более уязвимым, всё более зависимым от того, кто стоял за этой меткой.

»…привязывая его к другому человеку…»

      Эти слова звучали как приговор. К кому? К тому, кто мог держать его на верёвке, управлять им, забирая у него магию, жизнь, душу. Кто мог быть этим человеком? Это не могло быть случайностью. Не могла быть случайностью и эта метка, которая не излучала магии, которая была настолько чуждой, чуждой Гарри.       Она резко закрыла книгу, не в силах читать дальше. Дыхание сбилось, глаза не могли удержать фокус на окружающем мире. В этот момент ей казалось, что она стояла на грани чего-то ужасного. Она была слишком близка, чтобы не чувствовать — слишком близка к разгадке, которая могла уничтожить всё.       Гермиона сжала книгу в руках, пытаясь почувствовать её вес. Но никакая книга не могла утешить. Это не был просто исследовательский интерес. Это было личное. Это касалось Гарри. Это касалось её. И теперь она не могла вернуться назад, не могла закрыть глаза на то, что она уже знала.       В голове вертелись сотни вопросов. Как остановить это? Как спасти Гарри от того, что уже начало поглощать его, не оставляя ничего взамен? И кто был той силой, которая использовала эту метку как орудие манипуляции?       Она ощущала себя в ловушке, не в силах вырваться из того, что только начинала осознавать.       Гермиона попыталась сосредоточиться, но мысль о том, что она только что прочитала, была слишком тяжела. Это знание не давало покоя, будто невидимая рука сжимала её грудь, не позволяя дышать. Она знала, что ей нужно сосредоточиться на решении, на том, что она может сделать с этой информацией, но мысли как-то ускользали от неё. Она зажмурила глаза, чтобы остановить этот поток паники, но тёмные картинки, которые вырисовывались в её сознании, не исчезли. Они лишь становились ярче и реальнее. — «Если это правда… Если метка Джинни — именно такая…»       Гермиона проглотила ком в горле. Это было невозможно принять. Джинни, её подруга, её младшая сестра Гарри, теперь могла стать жертвой какой-то магической ловушки. Она чувствовала, как её сердце пропускает удары, как тело предательски сжимается от ужаса. Она не могла позволить этому быть правдой. Но что, если это действительно так? Что, если Гарри уже был привязан к чему-то… к кому-то, кто имел намерение использовать его?       И в этот момент, когда её мысли были на пределе, её внимание было нарушено.       Резкий голос, полный неуважения и насмешки, вырвал её из раздумий. — Что ты тут делаешь, Грейнджер?       Гермиона вздрогнула, не успев скрыть свою реакцию. Её сердце пропустило ещё один удар, когда она подняла голову. Теодор Нотт стоял перед ней. Она не удивилась, что он был здесь, но она чувствовала, как напряжение мгновенно возникло между ними. Он всегда был так — с улыбкой, с насмешливым взглядом, который раздражал её до глубины души. Но сейчас он стоял, словно всегда знал, где её найти, и был готов излить своё презрение на неё. — Учёная крыса опять зарылась в книги? — его голос был насмешливым, а взгляд — довольным. Он как будто наслаждался её реакцией, ведь знал, что не станет для неё просто обычным раздражителем. Он был больше, чем просто однокурсник. — Ты хоть дышишь между страницами? — спросил он, продолжая насмехаться, склонив голову на бок. Он был уверен в своём превосходстве и наслаждался каждым моментом, когда мог заставить её чувствовать себя неудобно.       Гермиона почувствовала, как её лицо мгновенно покраснело. Она не могла терпеть его отношения, его манеру разговаривать. Но она знала, что сейчас не время для споров. Она была глубоко поглощена своими мыслями, и его насмешки могли отвлечь её от того, что было важно. Но прежде чем она успела ответить, она увидела, как его взгляд неожиданно изменился.       Он заметно прищурился, и её книжка привлекла его внимание. В этот момент Гермиона поняла, что её чувства и интуиция её не подвели: он заметил, что она читает нечто необычное, нечто важное. И это испортило её спокойствие.       Теодор мгновенно перестал ухмыляться. Его лицо стало строгим, сосредоточенным. Он теперь не был тем, кто просто наблюдает с расстояния, с любопытной усмешкой. Он был опасен.       Гермиона почувствовала, как в груди у неё сжалось от предчувствия, что всё изменится. Теодор медленно сел напротив неё, его взгляд не отрывался от страницы. Он изучал её книгу, и теперь вся его осанка, его глаза, выражали что-то большее, чем просто любопытство. Он знал, что она находит нечто важное. И Гермиона почувствовала, как напряжение в воздухе стало ещё более плотным. — Почему ты читаешь про метки, Грейнджер? — его голос был тихим, но напряжённым. Не было ни капли насмешки. Это было прямое, холодное, внимательное наблюдение. Он явно знал что-то. Он что-то понимал. Это не был вопрос, на который он ожидал обычный ответ. Это был вопрос, который поднимал в воздухе ощущение угрозы, того, что её личное расследование могло стать общим делом.       Гермиона вздохнула, пытаясь успокоиться. Она не была готова открыться перед ним. Не сейчас. Она не хотела обсуждать это с ним — не с Теодором Ноттом. Но когда она посмотрела ему в глаза, всё стало ясно. Он знал. И она, даже несмотря на её желание скрыться, понимала, что теперь не сможет уйти от этого.       Гермиона почувствовала, как давление увеличилось, и на её плечах словно возникло тяжёлое бремя. Теодор знал. Но что он собирался делать с этой информацией? Что он хотел от неё?

***

      Теодор молча смотрел на Гермиону, его взгляд оставался непроницаемым, но в нём не было уже той привычной ехидной усмешки, с которой он обычно вызывал у неё раздражение. Всё, что она видела сейчас, было спокойным, даже ледяным вниманием, которое просачивалось в её мысли и заставляло её чувствовать, что она под прицелом. Не было ни насмешек, ни высокомерия. Только холод, сдержанная сила, которой он пользовался, чтобы анализировать каждый её жест, каждое слово.       Гермиона почувствовала, как её собственное дыхание стало немного поверхностным. Она не знала, что именно Теодор от неё ожидает. Но в его взгляде было что-то, что заставляло её быть настороже, словно каждое слово, которое она скажет, может изменить ход разговора. И в этот момент, несмотря на свою сдержанность, Гермиона чувствовала, как её внутреннее беспокойство нарастает.       Она быстро взвесила все возможные варианты. У неё не было ни малейшего желания делиться этим знанием с ним, но её интуиция подсказывала, что он мог бы быть важным союзником. Или наоборот — опасным противником. Теодор происходил из семьи, которая веками занималась изучением магии, и имел знания, которые могли быть недоступны для обычных студентов. Он мог знать то, что ей ещё не открыто, и его молчание не было просто молчанием — это было ожидание, которое сжалось в воздухе между ними.       Гермиона медленно прикрыла книгу ладонью, словно защищая её от посторонних глаз, даже если в этом не было смысла. Она пыталась скрыть её, словно она была не просто страницами, а частью её внутренней борьбы, частью её страха. Она не могла позволить себе быть уязвимой, не с этим знанием, не с этой угрозой. — Метка Гарри… — её голос был тихим, почти сдержанным, как будто она не хотела звучать слишком решительно или слишком напуганно. Она осторожно подбирала слова, ведь они могли повлиять на всё, что будет дальше.       Теодор кивнул. Это было странное движение, не слишком выразительное, но в его глазах забрезжил интерес. Он слушал. Это было ясно, и от этого Гермиона почувствовала себя одновременно и под защитой, и в ловушке. Он слушал, но что он собирался делать с этой информацией? — Меня беспокоит, что с ней что-то не так, — продолжила она, её слова теперь выходили более спокойно, но в каждом из них чувствовалась скрытая тревога. Это было не просто беспокойство. Это была реальная угроза, которую она только что осознала. — Я нашла упоминания о старых заклинаниях, которые превращали протекцию в нечто совсем иное. В ловушку.       Теодор не отводил взгляд. Он слушал, но его лицо стало ещё более сосредоточенным, его глаза напряглись, как если бы каждое её слово было для него важным. Он казался немного насторожённым, но ещё больше — заинтересованным. Она не могла понять, какой будет его реакция. Ответит ли он так же, как другие, и снова насмешливо отмахнётся? Или это была действительно важная информация?       Но его следующая реплика отбросила все её сомнения. — Ты думаешь, что Уизли что-то с ней сделала? — спросил он, не переставая смотреть на неё. Его голос был тихим, но от этого не менее опасным. В нём не было привычной насмешки, только прямой интерес и нечто тёмное, что она не могла понять.       Гермиона замешкалась. Этот вопрос был для неё болезненным, и она не хотела спешить с ответом. Но мысли её были уже запутаны, и она знала, что не может больше скрывать свою тревогу. — Я не знаю. — Она говорила тихо, как будто сама в это не верила. — Я знаю, что это звучит абсурдно, но с Джинни что-то не так.       Теодор молчал, но его взгляд стал ещё более напряжённым. Он внимательно разглядывал её, словно пытался понять, насколько она искренняя. Он изучал её не как обычно, как глупую девчонку, которая переживает по пустякам, а как человека, который может быть на грани открытия чего-то важного. Его глаза, полные проницательности, не пропускали ни одного движения её лица. Он пытался понять: это просто её личная паранойя или действительно есть основание для тревоги. Он молчал ещё несколько секунд. — Ты не ошибаешься, — наконец сказал он, и её внутреннее состояние резко изменилось. Слова, как тяжёлый камень, упали на её плечи, и её дыхание перехватило. Он сказал это с такой уверенностью, что Гермиона не могла не почувствовать: его слова, как нож, прорезали её беспокойство. Он знал что-то, чего она не знала. — Что? — её голос был срывающимся, удивлённым, даже слегка испуганным.       Теодор откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и его взгляд, казалось, стал ещё более холодным, несмотря на ослабевшее напряжение. — Я давно наблюдаю за Уизли, — признался он, не отрывая глаз от неё. Его голос не был тёплым, не был сочувствующим. Он просто говорил, как человек, который не боялся открывать правду, как бы страшно это ни было. — Она изменилась после принятия наследства. Слишком сильно. В ней что-то дикое. Не просто звериное, а искажённое.       Гермиона ощутила, как её сердце замерло. Это слово — искажённое — пронизало её нутро, как лёд, проникающий в кровь. Всё, что она знала о Джинни, её привычках, её жизни, все эти спокойные, мирные картины рушились, оставляя лишь странное ощущение, что что-то важное и страшное было скрыто от всех.       Искажение. Это слово было слишком многозначным. Оно вызвало у неё видение того, как её подруга, Джинни, стала чем-то другим. Чем-то чуждым, не контролируемым.       Гермиона напряглась, внутренне готовясь к тому, что ей придётся сделать выбор. Тот самый выбор, который изменит всё.       Ровно то же самое слово, которое Гермиона хотела подобрать, но так и не решилась произнести вслух. Искажённое. Это слово преследовало её с того момента, как она начала копаться в этих древних заклинаниях, и теперь оно обрушилось на неё с новой силой, будто стало тяжёлым грузом, который она уже не могла игнорировать.       Теодор небрежно провёл пальцем по столу, его взгляд, всё ещё сосредоточенный на Гермионе, не терял своей холодной проницательности. — Ты подозревал это с самого начала? — её голос был тихим, почти неразборчивым от волнения, но в этих словах проскользнуло что-то отчаянное. Что-то, что она пыталась скрыть от себя, но теперь её мучило. Теодор поднял глаза и посмотрел на неё с явным раздражением. Его лицо не выражало особых эмоций, но в его тоне был холодный, безжалостный оттенок. — Я не идиотка, Грейнджер. — Эти слова прозвучали, как глухой удар молота по её уверенности. Он был прав. Всё, что происходило, не могло ускользнуть от его внимания. Он знал. И, возможно, знал намного больше, чем она.       Гермиона нахмурилась, чувствуя, как её напряжение возрастает. Она ещё пыталась удержать контроль над ситуацией, но этот разговор будто вытягивал из неё все силы. Он был слишком спокойно уверен в себе, и это тревожило её. — Тогда почему ты ничего не сделал? — спросила она, не выдержав. Её слова звучали как упрёк, но она не могла скрыть, что за этим стоял страх. Страх перед тем, что она не может всё контролировать, что снова может ошибиться, и что всё, что она предприняла, может быть тщетным.       Теодор ответил ей с горькой усмешкой, которую трудно было назвать улыбкой. Он как бы иронично оценивал её вопрос, и, возможно, даже её собственные переживания. — А что бы ты предложила? Подойти к Поттеру и сказать: «Привет, Уизли хочет тебя прикончить»? — его голос был сухим, с лёгким оттенком сарказма, который ещё больше поднимал градус её раздражения. Он не воспринимал её просьбы всерьёз, и это было похоже на вызов.       Гермиона поджала губы, чувствуя, как её напряжение растёт. Он говорил правду, но она не могла просто отмахнуться от этого, не могла признать, что его слова имеют смысл. Она знала, что если бы они с Гарри обратились друг к другу с такими обвинениями, всё было бы обречено на провал. И Гарри, и Джинни бы их не поняли. Это было бы воспринято как предательство, как недоверие. — Нет, но… — она попыталась продолжить, но тут же осеклась. Её нервы сдавливались, не давая ей толком сформулировать мысль. Как можно предложить решение, если сама не знаешь, с чем имеешь дело?       Теодор не ждал её ответа, перебив её снова, без малейшего сожаления. — Но что? — его глаза не отрывались от её лица, его голос был уколом, заставившим её почувствовать, как её внутреннее сопротивление постепенно ослабевает. — Ты думаешь, он бы тебя послушал? Гермиона замолчала. Ответ был очевиден. Нет, Гарри не стал бы её слушать. Он доверял Джинни. Слишком сильно. И даже если бы они рассказали ему всю правду, это было бы всё равно бесполезно. Он бы не поверил. Он бы не захотел поверить.       Она почувствовала, как её плечи сгорбились, как это осознание, невыносимо тяжёлое и холодное, заполнило её разум. Она хотела, чтобы всё это оказалось ошибкой, но не могла игнорировать свои чувства. Что-то действительно не так. Что-то менялось в Джинни, и она не могла это остановить.       Теодор тяжело вздохнул. Он, казалось, понимал её состояние, но это не сделало его менее холодным. Его слова не утешали, а скорее обостряли её тревогу. — Слушай, Грейнджер. — Его голос стал более серьёзным, почти нейтральным, но в нём всё же оставалась нотка того, что он чувствовал её беспокойство. — Ты умная, это факт. Ты понимаешь, что происходит. Но ты не можешь изменить всё сразу. Он сделал паузу, словно давая ей время осознать всю тяжесть его слов. — Если метка действительно не та, что должна быть, то Гарри уже связан.       Гермиона почувствовала, как внутри неё всё похолодело. Это было словно удар молнии. Связанный. Она почувствовала, как её сердце сжалось. Гарри был связан. Не просто физически, а магически, душевно. И если метка действительно была не той, что должна быть, если это было связано с тёмным ритуалом, то её попытки помочь Гарри могли быть тщетными. Всё, что она могла сделать, казалось безнадёжным. — Но можно попытаться её снять! — она воскликнула, но сама не верила в эти слова. Она цеплялась за надежду, которая уже начинала ускользать, как песок между пальцев.       Теодор тяжело посмотрел на неё, и в его глазах появилась та же тяжесть, которую она сейчас чувствовала в своём сердце. — Если метка сделана по тёмному ритуалу, это невозможно. — Его слова были будто приговором. Он не сказал этого с радостью, но сказал с холодной уверенностью.       Гермиона почувствовала, как воздух сдавливает её грудь, как её глаза начинают сжаться от слёз, которые она пыталась сдержать. Невозможно. Это было худшее, чего она боялась. Она пыталась убедить себя, что это не так. Что есть выход. Но его слова вырвали у неё все иллюзии. Что, если теперь уже поздно? Что, если она больше не сможет помочь Гарри? Всё, что оставалось — это принятие горькой реальности.

***

      Тишина повисла между ними, тяжёлая и вязкая, как густой туман, заполнивший каждый уголок библиотеки. Полки, казалось, склонились ближе, став свидетелями чего-то, чего не должно было произойти.       Гермиона не могла поверить в слова Теодора.

«Невозможно.»

      Это слово вспыхнуло в её голове, будто красная сигнальная ракета, и, не успев погаснуть, повторилось снова — уже эхом, настойчиво и безжалостно.       Она стояла в оцепенении, глядя в никуда. Затем едва слышно выдохнула и сжала кулаки, ногти впились в ладони. Пыталась удержать контроль. Пыталась не сорваться.       Но было слишком поздно.       Изнутри, где прежде бушевала тревога, вырвался леденящий гнев — холод, в прямом смысле слова. Иней стал медленно оплетать её пальцы, как будто внутри неё раскрылись двери в другой, морозный мир. Кожа покрылась бледной, мраморной сединой. Холод полз вверх, как живая сущность, проникая под мантию.       Гермиона застыла, резко опустив взгляд на руки. — Опять… Чёрт… — выдохнула она почти беззвучно, стиснув зубы.       Паника прокатилась по позвоночнику, как удар плети. Она поспешно попыталась расслабить плечи, сделать вдох, но её дыхание сбилось, стало рваным. Холод только усиливался. Кончики пальцев начали неметь. По ногтям, точно по стеклу, проступила тонкая ледяная корка, и воздух вокруг неё будто похолодел. Даже пыльные лучи света, падающие из окон, потускнели. — Грейнджер, — негромко сказал Теодор.       Его голос прорезал тишину, как нож. Гермиона вздрогнула, словно её выдернули из оцепенения, и резко спрятала руки под складки мантии, словно скрывая преступление. — Не сейчас, Нотт, — прошипела она, не глядя на него.       Но он лишь покачал головой. Без упрёка. Без иронии. — Дыши ровно, — его голос стал неожиданно мягким, почти ласковым.       Гермиона не могла его услышать. Она уже не чувствовала тепла в груди. Холод охватил её целиком, будто морозный водоворот — внутри и снаружи. Пальцы онемели полностью. Грудь сжалась. Мысли становились вязкими, тусклыми.       Она теряла контроль. — Я превращусь в лёд…       Теодор не сводил с неё глаз. Но в них — ни капли насмешки. Только сдержанная тревога. Понимание.       Он сделал шаг вперёд — осторожно, чтобы не спугнуть, — и протянул руку. Его пальцы легко коснулись её запястья — просто прикосновение, едва ощутимое… но в тот момент оно стало якорем.       И тогда Гермиона почувствовала это.       Будто в венах загорелась невидимая волна — тёплая, мягкая, живая. Лёд внутри начал медленно таять. Сначала слабо, как роса на стекле, а потом всё быстрее — словно весна ворвалась в её тело. Холод отступал.       Паника рассыпалась на мелкие капли.       Его магия.       Её окутало ощущение силы, чистоты и устойчивости — как будто кто-то подставил плечо в самый нужный момент. Эта магия была другой. Ровной. Заземляющей. Старой и сильной, как сама кровь рода Ноттов.       Гермиона резко вдохнула. Её глаза метнулись к Теодору. Она не понимала, как он это сделал. Зачем? — Ты… — прошептала она, голос сорвался. — Что? — Теодор смотрел на неё спокойно, будто ничего особенного не произошло.       Она медленно разжала кулаки.       Иней исчез. Лёд растаял. Кожа снова обрела цвет.       Она ощущала, как дрожит, не от холода — от осознания. От близости. От чужой магии внутри неё.       Она не знала, как реагировать.       Он не должен был этого делать.       Он не имел права вмешиваться.       Но вмешался. — Ты только что… — голос дрогнул, и Гермиона закусила губу, чувствуя раздражение. Не на него. На себя. На свою слабость.       Теодор чуть склонил голову, внимательно наблюдая за ней, точно изучая под лупой. — Я помог. — Зачем? — спросила она резко.       Он пожал плечами. Его тон был всё таким же спокойным, почти ленивым. — В следующий раз не позволяй себе терять контроль.       Гермиона не ответила.       Она чувствовала остатки его магии в себе — тихо пульсирующие, как отголосок чьего-то сердца. Это было… неправильно. Слишком интимно. Слишком близко.       Она резко повернулась, собираясь уйти — прочь, от него, от себя, от всего этого.       Но его голос снова прозвучал, твёрже, чем прежде: — Мы ещё не закончили этот разговор, Грейнджер.       Гермиона остановилась, не оборачиваясь. Пальцы снова сжались. — Где? — коротко бросила она, не поднимая взгляда.       Он усмехнулся — и в этой усмешке было что-то опасное, дерзкое. — Я найду тебя сам.       Её брови дёрнулись.       Злость вспыхнула снова — как искра на порохе.       Но она ничего не сказала.       Просто ушла.       Её шаги были быстрыми, почти гневными, но внутри билось сердце — так быстро, будто хотело вырваться наружу. Потому что страх ещё не отпустил. И потому что часть её — та, что коснулась его магии, — всё ещё дрожала.

***

      Хогвартс дышал тишиной. Ветер шевелил тяжёлые гобелены, отбрасывая пляшущие тени на старинные стены. К факелам липли ночные насекомые, а на витражах замирали отсветы луны. Всё было спокойно — слишком спокойно, будто замок затаил дыхание перед чем-то неотвратимым.       Теодор Нотт шёл по длинному пустому коридору, тихо ступая по холодным каменным плитам. Его походка была неспешной, почти ленивой. Мантия слегка развевалась позади, мягко шурша. Он держал руки в карманах, плечи — чуть ссутуленные, голова опущена, будто он глубоко задумался.       Но взгляд был живой. Прищуренный. В глазах — то ли усталость, то ли насмешка. Тонкие губы чуть тронула тень ухмылки. — «Грейнджер…»       Он мысленно повторил это имя, как пробу вкуса, как ноту, застрявшую на языке. В голове всплывали её глаза — золотистые, внимательные, напряжённо всматривающиеся, как будто она постоянно искала ответы.       Сегодня она смотрела иначе. Уже подозревала. Не слова — выражение лица. Жест. Мелькнувшая тень тревоги.       И всё же — она молчала. — «Это делает её опасной. Интересной.»       Тео хмыкнул.       Он не верил в случайности. Ни в людях, ни в событиях. И если Грейнджер чувствовала — она либо полезет глубже, либо отступит. И в обоих случаях он выиграет.       Он замедлил шаг. За окном в витражах замерцала вода — темноватая гладь озера отражала луну. Холодный отблеск упал на его лицо.       И тут в его сознании всплыла другая — Джинни Уизли.       Губы Тео сжались.       У неё в глазах было нечто беспокойное в последние недели. Слишком острое. Не притворство, а разлом. Как трещина в стекле — не сразу видно, но если приглядеться… всё становится очевидным.       Он почувствовал это. Почти физически. — «Что-то происходит. И не просто перепады настроения.»       Но, в отличие от Грейнджер, Джинни играла жёстко. И сближаться напрямую было бы ошибкой.       Он знал, кто мог бы быть идеальным проводником.

Гостиная Слизерина. Поздний вечер.

      Глубокие, темные своды тонули в изумрудном полумраке. Факелы отбрасывали тени, извивающиеся, как змеи. Комната казалась выдолбленной из самого склона скалы — холодная, влажная, окутанная шелестом тишины. Где-то вдали мерцала подводная рябь — подземное озеро отражало отражения, словно мир перевернулся.       На диване, в углу, с вытянутыми ногами и запрокинутой головой, полулежал Блейз Забини. Его мантия лежала небрежной складкой, ворот рубашки расстёгнут, а в руках — книга с потёртым переплётом. Он читал — но глаза были полузакрыты. Скорее, дремал. Лицо его было почти безмятежным. Почти.       Раздался скрип двери.       Блейз даже не посмотрел — он сразу знал, кто это.

Теодор.

      Он влетел в комнату, будто ветер — холодный, прямой, ироничный. Резко сел в кресло, вытянул ноги вперёд, сцепил пальцы. — Надо поговорить.       Блейз тяжело вздохнул, не открывая глаз. — Ты меня пугаешь, Тео. Каждый раз как говоришь это, мы вляпываемся в какую-нибудь гадость.       Он наконец открыл глаза. Взгляд — ленивый, полусонный, но внимательный. — Кого на этот раз ты решил разоблачить? — иронично бросил он, отложив книгу. — Джинни Уизли.       Блейз замер. Его брови чуть взметнулись вверх, а уголки губ дёрнулись. — О, только не она. — Он с усилием сел, откинувшись на спинку дивана. — Ты что, собираешься писать любовную драму о проклятой рыжей? — Прекрати. — Голос Тео стал жёстче. — С ней что-то не так. И я это чувствую. — Ты чувствуешь? — переспросил Блейз, качнув головой. — С каких пор ты стал эмпатом?       Тео молча посмотрел на него. В его взгляде было нечто, что мгновенно заставило Забини стать серьёзным. — Что ты хочешь? — медленно спросил он. — Поговори с Роном. Узнай, что с его сестрой. Но мягко. Без лишнего пафоса.       Блейз устало вздохнул, потёр лицо. — Слушай… я, конечно, талантлив, но Рон Уизли? Он не глуп, хоть и притворяется. Чего ты добиваешься?       Тео наклонился вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. — Если она в опасности, Рон об этом знает. Если не знает — он что-то почувствовал. Нам нужно это понять раньше других. Пока… не стало поздно.       Наступила тишина. Вода за стеклом чуть колыхнулась. Блейз смотрел на Тео, словно впервые. — Ты заботишься? — тихо спросил он. — О ней? — Нет. — Тео усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Я просто хочу знать, чем мы рискуем.       Блейз посмотрел в сторону, задумчиво кивнул. — Хорошо. Я попробую. Но если рыжая семейка начнёт бить меня учебниками по защите от тёмных искусств — это будет на твоей совести.       Тео хмыкнул. — Я запишу это в завещание.       Оба усмехнулись. Но между ними — уже пробежала тень чего-то более глубокого.

***

      Рон сидел за грифиндорским столом, сгорбившись над пергаментом, чернильное пятно расползалось в углу страницы — он слишком сильно нажимал на перо. В Большом зале стояла странная тишина для этого времени дня: гул голосов стих, ученики разбрелись по своим делам. Солнечные лучи лениво пробивались сквозь высокие окна, пылинки в воздухе кружились в их свете, словно заколдованные.       Гарри и Гермиона ушли в библиотеку, оставив его в тишине и почти в одиночестве.       Точнее, почти.       Скрип подошв, мягкий шорох мантии — и кто-то беззвучно опустился напротив. Рон не сразу заметил, настолько был поглощён эссе по Зельеварению. Но легкий запах сандала и чего-то более тёмного, металлического, настойчиво привлек внимание. Он поднял глаза.       Блейз Забини. Идеально выровненная осанка, тёмные глаза, в которых плескалась ленца и скрытая насмешка. Он без разрешения взял яблоко со стола и начал медленно его крутить в пальцах, как будто изучал не фрукт, а древний магический артефакт. — Привет, Уизли, — произнёс он плавно, словно каждое слово он дегустировал перед тем, как сказать.       Рон резко выпрямился, брови сдвинулись. — Что тебе надо, Забини?       Тот только слегка усмехнулся, откинувшись на спинку скамьи. — Просто дружеский разговор. — Ты — и дружеский разговор? — Рон фыркнул, поджав губы. — Да ладно.       Блейз лениво откусил кусочек яблока, ни капли не смутившись. — Не будь таким предвзятым. Иногда люди просто хотят поговорить. Даже слизеринцы.       Рон поморщился, вернулся к своему эссе, царапая по пергаменту, но глаза всё равно косились на собеседника. Напряжение в плечах не исчезало. — Ты в курсе, что через неделю «Золотая Луна»?       Рука с пером замерла. — Что?       Забини не спешил. Он тщательно прожевал, словно наслаждаясь моментом. — О, значит, ты не знаешь. Большая волчья вечеринка. Собираются все чистокровные оборотни. Старинная традиция. Протокол. Инстинкты, стаи — всё такое.       Рон нахмурился. Сердце глухо ударило где-то в груди. — И что? — Ты же один из нас, — Блейз осклабился, показывая острые зубы в почти хищной ухмылке. — Думал, что сможешь избежать подобных мероприятий?       Рон сжал перо так сильно, что оно чуть не треснуло. — Я не собираюсь никуда идти, — пробурчал он, отвернувшись. — Ну-ну… — Блейз качнул головой, будто в мыслях уже ставил галочку в каком-то списке. — А Джинни? Она ведь тоже теперь чистокровная. Будет там?       Перо сорвалось с бумаги, чернила расплескались на край эссе.       Рон застыл, а затем медленно поднял взгляд. Его глаза потемнели, губы сжались в линию. — Почему ты спрашиваешь?       Блейз невозмутимо пожал плечами. — Просто интересно. Превращение — серьёзная вещь. Любопытно, как она это переносит.       Некоторое время Рон молчал. Затем медленно выдохнул, убирая перо в сторону. Ладони были в чернилах. — Нормально, — сказал он наконец. — Просто нормально? — Блейз поднял бровь, явно провоцируя.       Рон провёл рукой по лицу — кожа горела, как после пробуждения от кошмара. — Она… стала другой. Более резкой, решительной. Как будто кто-то убрал все фильтры. Или барьеры. — Это обычно, — Блейз говорил спокойно, но в его голосе ощущалась скрытая энергия. — Инстинкты выходят наружу. Чувство принадлежности становится сильнее. Стая важнее всего. — Вот именно, — Рон опустил глаза. — Иногда мне кажется, что она слишком увлеклась этим.       Блейз наклонился вперёд, сцепив пальцы перед собой. — Ты её брат. Ты чувствуешь эти перемены раньше других. А значит — ты должен быть рядом.       Рон тихо вздохнул. В его взгляде появилась тревога. — А если я не справлюсь?       Уголки губ Забини едва заметно дрогнули. — Просто не оставляй её одну. Иногда даже волчица нуждается в ком-то, кто напомнит, кем она была до всех этих звериных ритуалов.       Они ещё немного посидели в молчании, будто между ними пролегла невидимая грань — временное перемирие. Затем Блейз встал, отряхнул мантию и поправил ворот. — Что ж, спасибо за разговор, Уизли.       Рон прищурился. — Ты точно что-то задумал. — Я? — Блейз рассмеялся мягко, почти с нежностью. — Я просто дружелюбен. Разве это преступление?       Он развернулся и ушёл, исчезая в тени коридора, как тень от облака на солнечном лугу.       Рон смотрел ему вслед, будто пытался заглянуть за вуаль слов и улыбок. Затем тяжело вздохнул и вернулся к эссе.       А Блейз, спускаясь по ступеням к подземельям Слизерина, позволил себе едва заметную ухмылку. — «Интересно, как на это отреагирует Теодор…» — пронеслось у него в голове, прежде чем он скрылся за каменной дверью.

***

      Западная башня, где ветер срывает с карнизов тени, и звёзды кажутся слишком близко.       Каменная площадка башни дрожала от ветра, как будто сама ночь пыталась что-то прошептать. Гермиона поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался эхом, будто башня запоминала её приближение.       Он уже был там. Опершись на парапет, как на острие ножа, Теодор Нотт не обернулся, но её приближение почувствовал сразу. — Грейнджер. — Нотт, — отозвалась она, подходя ближе. Сердце билось странно — будто предчувствие сдавило грудную клетку изнутри. — Ты говорил, это важно. Я здесь.       Он медленно развернулся. Свет луны резал его лицо пополам: одна сторона — мраморно-спокойная, другая — почти звериная в тени. — Ты ведь тоже это чувствуешь, — произнёс он негромко, но отчётливо. — Ты видишь?       Гермиона сглотнула. Слова звучали опасно близко к тому, что она боялась произнести сама. — Джинни она изменилась. Но ведь у всех бывают фазы. Реакции. Переживания? Я не думаю, что она могла сделать нечто ужасное… Она ведь… Может нам это показалось?       Теодор покачал головой. — Это не фаза. Нам не показалось. Это вторжение.       Она смотрела на него, как на безумца. Но не могла отвернуться. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что она больше не одна, — сказал он медленно. — В ней кто-то ещё. Или что-то. И это что-то разрастается.       Гермиона пошатнулась. — Это звучит, как одержимость? — Не в привычном смысле, — тихо. — Это тоньше. Это почти красиво, если не знать, что именно ты смотришь. Она улыбается — и ты уже не помнишь, зачем пришёл. Она прикасается — и ты хочешь остаться. А потом… потом в зеркале остаётся пустое место, где когда-то был ты.       Гермиона чувствовала, как пальцы на её руках остывают. — Ты говоришь, как будто ты… — Видел это, — договорил он. — Видел, как магия крутится вокруг неё, как паутина. Только это не её магия. Она заражена.       Тишина повисла, густая, словно башня на миг отрезала их от всего остального мира. — Почему ты мне это рассказываешь? — прошептала Гермиона. — Почему тебе не всё равно? Ты забыл, но я тебе напомню, что мы враги, и нас суждено быть врагами.       Тео прищурился. Он отвернулся, глядя на луну, как будто пытался что-то спрятать в этом холодном свете. — Потому что Малфой заинтересован в Поттере. А если кто-то вроде Джинни вмешивается, то это может навредить нам. И Малфою. Я просто не хочу, чтобы всё вышло из-под контроля.       Гермиона чуть наклонила голову. — Это всё? Ты беспокоишься из-за Малфоя?       Он молчал слишком долго. Потом улыбнулся — тонко, опасно. — Конечно. А из-за кого же ещё?       Но голос его был натянут, как струна. Слишком гладкий. Слишком ровный.       Гермиона смотрела на него, и в этот миг поняла: он врал.       Он боялся. Но не за Поттера.

      Он боялся за неё.