Humani animi

      Вечеринки Хван Хенджин не любил, всегда обходя подобные мероприятия стороной. Единственной приемлемой формой социального общения для него были собрания ребят из музыкального клуба. «Бренчать на гитаре», как выражался отец, Хенджин научился еще в начальной школе. Хоть он и не питал к этому делу особой тяги, совершенство должно было быть во всем. Внутренний перфекционизм одержал победу над музыкой, над учебой, взял верх над пубертатными выходками, поэтому призрачная мечта выбраться из домашнего ада со временем обрела строгие черты, превратившись в конкретную жизненную цель.       Но вся эта мишура взросления осталась позади: в том городе, что находился за тысячу километров от Сеула, где предстояло провести ближайшие восемь лет; в тех темных улочках родного города, по которым частенько приходилось прогуливаться по ночам, прячась от рук пьяного отца; в тех неуютных стенах старшей школы, откуда он регулярно выруливал с гематомами под глазами.       Алкоголь считался непозволительной вещью наряду с другими установками на будущее. Лезвие ножа, застрявшего в плоти матери по стальную ручку, навсегда отпечаталось в памяти вместе с животной злостью в пьяных глазах отца. Тогда Хван раз и навсегда разделил себя широкой чертой от змея-искусителя, называвшегося «алкоголем». Подобные события оставили в памяти свои неизгладимые впечатления, порицание за такой образ жизни укоренилось и коснулось не только родителей, но и всех людей в целом. Ситуация ухудшилась после смерти старшего Хвана в тюрьме, и тогда Хенджину пришлось остаться один на один с зависимой от феназепама мамашей. Он перестал со всеми общаться, углубившись с головой в учёбу.       Всю неделю после переезда в Сеул Хван размышлял о выстроенных вокруг себя и собственной психики рамок, которые действительно могут помешать наладить новую жизнь и испортить университетские годы. Возведенные былыми травмами стены сломались под натиском упустить новые возможности, поэтому Хенджин все-таки посетил собрание новоиспеченных будущих медицинских работников, которое традиционно называли «посвят».

***

      — Ким Сынмин.       Пальцы, неплотно сжимающие пластиковый стакан красного цвета, увенчаны серебряными кольцами, а внешний вид их обладателя до безобразия идеальный. Короткая стрижка, немного уложенная то ли гелем, то ли лаком, аккуратно острые черты лица и не слишком пухлые губы, утонченно приоткрытые в диснеевской улыбке.       — Я не пью, — лёгкий взгляд скользнул по стакану и быстро увернулся, только лишь подергивание ресниц выдало заинтересованность Хенджина во внезапном презенте.       Юноша, стоявший напротив, молча поставил напиток на подоконник и ушёл, сверкая светоотражающими вставками на своих кроссовках. Хенджин уже успел мысленно тысячу раз треснуть себя по голове, укорив в собственной глупости, но уже через три минуты его новый знакомый вернулся, сел рядом, не забыв поправить свой выглаженный до совершенства пиджак, и вновь протянул уже бумажную посуду с едким содержимым внутри:       — Это кола.       На этот раз не удостоив ни одним словом своего любезного собеседника, Хван принял стакан и сделал несколько безразличных глотков – потребность сохранять свой сдержанный образ на людях уже была на уровне инстинкта самозащиты. Они разговорились о каких-то насущных темах в стиле планов на ближайшие годы обучения и вопросов выбора врачебного специалитета. Ответ на последний вопрос Хенджин не озвучил, умолчав о своём желании выбрать хирургию или на худой конец получить специальность врача-психиатра. Потому что едва знакомому человеку будет сложно объяснить истинные причины такого выбора. Хван не планировал потратить лишние два часа на рассказ о том, как не смог спасти собственную мать от критической потери крови в ту ночь. Он не хотел открываться людям настолько сильно. Ни сегодня, никогда в целом, потому что прошлую жизнь оставил там – за пределами Сеула. Сынмин, казалось, его даже не слушал, продолжая в процессе разговора приносить один и тот же напиток и не забывая при этом потягивать из своей стеклянной посуды сладко пахнущий виски. Единственное, что менялось с каждым подношением, — ширина ухмылки на его безупречно красивом лице. Хенджин предпочел игнорировать его напускную заинтересованность в диалоге так же, как и ехидный прищур глаз, становившийся все более выраженным.       «Мало ли, люди же разные бывают»       Это была последняя мысль, которая задержалась в голове, а следом на сознание Хвана опустилась кромешная пустота, стерев границы между реальностью и дурным кошмаром.       Хенджин разлепил свинцовые веки уже в такси, морщась носом и всеми складками лба от тошнотворного запаха сигарет, которые курил водитель, выпуская дым в опущенное стекло. Встречный ветер заносил сие ядовитое облако обратно в салон, а за стеклом уже разгорался рассвет, окропляя своими оранжевыми бликами окна многоэтажек.       Хенджин навсегда запомнит то утро, проведенное над унитазом, когда он извергал накануне съеденный ужин в слив. Мозг едва проснулся, подав полуживому телу сигналы для того, чтобы встать. Голова с огромным трудом поднялась к заляпанному зеркалу над фаянсом раковины. Желание вырвать себе глазные яблоки вместе с тоненькими и хрупкими мышцами в них появилось само собой. Сначала было даже трудно осознать, что он вообще только что увидел в собственном отражении.       Уже застиранная и оттого не белая футболка, с порванным у горла вырезом, едва удерживалась на мускулистых плечах, обнажая шею. Тонкая кожа, прятавшая за собой трахею и кадык, была усыпана бесчисленным множеством мелких гематом, словно цветочное поле, покрытое одуванчиками в первый тёплый майский день. Только вот увиденное такого тепла не вызывало. Вдоль спины, вдоль всех тридцати двух позвонков пробежал свой марафон холодок. Память короткими урывками возвращалась к Хенджину со скоростью течения крови в артериях, вселяя внутрь тревогу самого высокого уровня. Прямо как в ту ночь, когда вся кухня в фамильной лачуге Хванов окрапилась кровью. Как в ту ночь, когда он навсегда простился с отцом и чуть не попрощался с собственной матерью.       Обрывки картин прошлой ночи ударяли по голове словно обухом, звенящей тишиной пригвождая тело к кафельному полу. Вот он разговаривает с парнем в идеальном костюме и новых кроссовках, потягивая колу и размышляя о том, какой вред газировки приносят организму. Он вспоминает гаденький взгляд своего нового знакомого, бесстрастно ухмыляющегося в бокал с дорогим алкоголем. Пытается воссоздать в гудящей от боли голове его фотопортрет, но выходит смазанно, словно во время снимка кто-то дернул рукой. Пустота. Дорогая машина с громкой музыкой и отвратительным запахом внутри. Порог чужой квартиры с черными занавесками в спальне, мягкие шелковые простыни. Щеки снова горят огнем от странного наваждения, будто помнят, как скользили из стороны в сторону по дорогому постельному белью. Притупленное чувство боли и громкие удары, которых нет, но они, записанные на подкорке сознания, отчетливо слышатся в голове. За ними – кромешная пустота.       Приложив руку к левому подреберью, Хёнджин ощущает, как каждую клеточку, все семь чувствительных слоев кожи вокруг места прикосновения пронзает острая боль. Дрожащие пальцы поддергивают край одежды наверх, и он с ужасом застывает на месте, пока холодная струйка пота ползет по разгоряченному от подступающей лихорадки лбу. Синюшно-багровые кровоподтеки по всему животу заставляют глаза с каждой минутой становиться все больше и больше, а зрачки стремительно сужаются от подкатывающей к горлу паники. Перекатывающиеся на спине мышцы покрыты тонким слоем кожи, на которой, как плащанице, выведены рваные следы царапин. У человека, способного совершить подобное, вместо пальцев — когти. Пазлы складываются один к одному: запах колы, отлично скрывающий любые другие вещества на дне стакана; странное ощущение тошноты, будто желудок выворачивается наизнанку; нечитаемое выражение Кима и его мерзкие смешки.       Все эти отрывки в сознании не просто кадры из фильма ужасов – это реальность. Реальность, которая перечеркивает свеженаписанные строки новой главы его жизни. Реальность, в которой возведенные стены его личности рушатся под натиском человеческой мерзости, превращая его в вещь. В вещь, которую использовали без согласия. Хван Хенджин стал одноразовой игрушкой в руках человека, которого даже и узнать толком не успел. Руки того человека, увенчанные дорогими серебряными кольцами, с этого дня будут сниться ему каждую ночь.