V. Симптомы болезни
24 сентября 2025 г., 20:10
Хенджин пытался дышать, есть, пытался жить так, словно ничего и не произошло.
Ночами рыдая в подушку, по утрам выскребывая ненависть изнутри вместе с позором с кожи, он пытался забыть.
Посещать университет было сложнее всего, ведь каждый невольно брошенный взгляд вызывал тошноту и тревогу – от самого себя: грязного, порочного, небрежно сломанного и быстро склееного «на отвали» по кусочкам.
Хенджин смирился.
Панические атаки преследовали повсеместно, в каждом углу одинокого дома, в стенах учебного коридора, где призрачный запах дорого парфюма ломал в нем снова и снова каждую косточку. С Сынмином они не пересекались практически никогда за первые два года учёбы, но его образ застрял в голове острыми концами шипов, вызывая сплошную мигрень.
По началу студент Хван Хенджин ее игнорировал – списывал на усталость и перегрузки от начала экзаменов, но вскоре проявились и другие симптомы.
Боль с предвестником-аурой стала приходить по ночам: удушающим брала за трахею, насильно склоняла к подушке зевотой, заставляла питаться одной лишь лапшой. Таблетки простейшего обезбола брать перестали, свыклись с болезнью, расщепляли желудок. Хенджин продолжал свой бесконечный марафон снов, просыпался и думал о том, как хочется поскорей снова положить голову на подушку. К врачу не сходил, ведь причины и диагноз были вполне ясны, только самостоятельно подобрать правильное лечение он был пока что не в силах.
Во время лекций по пропедевтике иногда в лице препода появлялись кошмары – он был слишком похож на Сынмина, правда слегка староват и с дурацкой прической. Кошмары говорили пониженным с хрипотцой басом, аморфно пахли травой и пытались заговорить: в туалете, куда Хенджин убегал с началом очередных приступов, в автобусе, где в зловонной толпе совершенно некуда спрятаться, в собственном душе, где Хван пытался соскрести с себя позор по кусочкам. Речь их хаосом звенела в пустой голове, где слов разобрать невозможно.
С началом осени появился новый предмет – психиатрия, в которой Хенджин утонул по макушку. Страшные сны на мгновения перестали преследовать, погруженный в любимое дело он стал игнорировать боль.
Профессор Ли Минхо дал ему «исчеляющие пилюли» – разрешал посещать дополнительные лекции старшекурсников, внеурочные материалы объяснял и рассказывал лично, но всегда только в стенах университета. От Минхо, как от преподавателя, не исходила особая аура, он никогда не давал намёков, запрещал к себе что-то близкое, но Хенджин это чувствовал. Или обманывал себя тем, что чувствует.
Подсознание стало выкидывать ему категорически странные сценарии, в которых Хван сидел на столе перед преподом в одинокой аудитории, или зажатый им в тёмном университетском углу просил поцелуй. Все эти картины лишь мельком всплывали на лекциях, клубились дымом между очередными занятиями и вытесняли всю боль, а вместе с ней и тот злополучный образ Сынмина.
Однако зима с её нестерпимым гиповитаминозом состояние Хенджина ухудшила: мигрень вернулась с подругой под ручку. Тревога теперь повсеместно сопровождала не только в постели пред самым сном, но даже в душе, на улице, в тяжёлые дни иногда и на лекциях.
Врач-психиатр, особенно практикующий, заметил бы сразу: тремор рук, бледные губы, одышка на ровном месте. Ли Минхо догадался быстро, поймав своего «выдающегося студента» после одной из пар и вызвав на разговор. С тех пор жизнь Хвана изменилась.
В ней появились множество препаратов, с которыми серые краски столицы стали значительно ярче, музыка громче и в разы веселее, ощущения после сна только приятные.
Мантра и ритуалы «Сегодня отличный день. Выпить лекарства и умыться. Измерить давление, пощупать пульс, записать все в тетрадку» прижились и стали Хенджину вполне обыденными, в отличие от плавно прошедшей головной боли. Профессор и дальше продолжал заниматься с ним дополнительно, изо дня в день не устанавая морозить холодом формального отношения. В действительности Хвану и не хотелось ничего ближе, чем он имел: тактильные контакты к нему все ещё были совершенно недопустимы, поэтому довольствоваться приходилось другим.
«Мой лучший студент», «успевающий второкурсник», десятки конференций и маленький кусок славы, который Хенджин трудами отгрыз в универе, вполне устраивали. Но, видимо, не всех.
С началом третьего года в Сеульском сменился почти полностью ректорат, лишь пара закоренелых и важных преподавателей остались на месте. Бан Кристофер Чан, которому порядком наскучили бестолковые отношения со студентами, по неизвестным причинам все же остался, сбрасывая на своего ассистента кучу работы. Хенджин права жаловаться не имел, не хотел, не понимал, однако большой объем задач терпел с трудом. В делах и заботах, в домашней практике в хирургии и встречах с Чанбином он потерялся, едва ли находя время на отдых. Грехом сна на лекциях не страдал, однако совершенно бессмысленные стал пропускать: физкультуру или, например, психологию. А вот на психиатрию ходил с удовольствием. Ровно до одного дня.
Неизвестный студент появился в аудитории как гром среди ясного неба, заставив даже преподавателя замолчать. Он вальяжно прошёл вдоль рядов, выбрав себе достаточно близкое к доске место, и уселся прямо напротив преподского стола, нецеремонясь сложив поверх парты длинные ноги.
Хан Джисон, до селе неведомый в здешних стенах: в бесформенной куртке, одетый отнюдь неуставно, и с неприличием, написанном прямо на лице. Он заставил лишь одним взглядом Минхо замолчать, забыть смысл написанного и закончить занятие раньше положенного. Так продолжалось множество раз: еженедельно Джисона видели только на парах психиатрии и в курилке, но никогда на других лекциях. Странно.
Хенджин почему-то чувствовал, как сильно ломало, стоило только вычурному студенту вновь появиться в аудитории. Чувствовал, как трещал вечно холодный Минхо рядом с ним, под его взглядом, и это казалось странным вдвойне. Хван кипел каждый раз, когда знания, что профессор усердно пытался дать в своих лекциях , вдруг нарушались тупыми вопросами.
Джисон преподавателя раздражал.
Провоцировал, говорил глупости, злил. Соблазнял. Именно соблазнял, потому что иначе его колкие взгляды и жесты не назовешь: поднимал майку, выгибался «невзначай» над столом, стрелял глазами в чужие. Минхо в ответ гневно заводился, понижал голос, отворачивался к доске, превращая стуктуру занятия в поток бесконечного хаоса, который в голове навряд ли запомнится.
А потом появился Сынмин.
Сравнимый с синдромом отмены, с начавшейся угрозой взрыва, он пришёл на одну из лекций и сел поодаль. Так близко, что захотелось прямо сейчас вспороть себе вены.
Хенджин с этими мыслями безустанно боролся: глотал больше таблеток на ночь и перед выходом, отсаживался на дальний ряд в изоляцию – там, где ничто не способно ему помешать. Но Ким безнаказанный: он преследовал его по периметру аудитории, в коридорах, на улице. Молча. Сынмин никогда не говорил с ним с той ночи. Ни разу. Он оказывал свое давление иначе: зрачками, жестами, грозным «преследованием». Появляясь исключительно у профессора Ли Минхо, он заставил Хенджина возненавидеть все.
Психиатрия больше не приносила желанного удовольствия, мысли о предстоящих занятиях больше не вызывали улыбки, жизнь вновь превратилась в нескончаемый ад, где черти в лице Сынмина с Джисоном мучали его безжалостно, долго.
Событием значимым стал приход их двоих месте – под руку, в ауре дыма из дорогой тачки и запахом дури. О начале их отношений трубили из всех щелей, пара Кима и Хана стала новостью дня. Новостью, что вновь и вновь топтала Хенджина с новыми силами.
Теперь Минхо отвлекался на них двоих – слишком часто и удушающе. Пару раз даже кричал, выгонял из аудитории, злился. Всегда неприступного профессора и врача крайне сильно трогала ситуация именно этих двоих студентов. Хван стал получать свои таблетки только по расписанию в отведенные дни, ведь Ли стало «некогда» проводить дополнительные занятия.
С одной стороны у выдающегося студента появилось время на отдых, с другой – покоя в клеточном теле не было. Пальцы, что вечно ощущались холодными, нервозно чеканили по столу. На рефлексе. В тусклом свечении экрана ноутбука мерещились вдруг эфемерные монстры, колени безбожно тряслись на парах и между лекциями.
Особенно сильно тревога била Хенджина на парах психиатрии: до искусанных в кровь пальцах в попытках оторвать заусенцы, до внезапной нехватки воздуха в объёме лёгких, до все новых и новых приступов паники. Даже, казалось, потеплевшие за время длительного общения глаза профессора Ли теперь виделись холодно-хрустальными, безразличными. Словно Хенджин вдруг стал никому не нужен.
Таблетки его, очевидно, не брали, Минхо равнодушно проходил мимо парт, за которыми в одиночестве он сидел почти весь семестр. И даже Сынмин с его «ненаблядным» Джисоном все свое внимание к нему резко выключили.
Жизнь остановилась в мгновении, размывая картину в цвете ч/б. Серые лица, белые халаты, чёрные глаза в углу комнаты перед сном и иногда настойчивый голос, что пробирался под слой одежды и униформы:
«Все хорошо, ложишь спать»
Он напоминал Хенджину об ужине, о ненадетых в силу спешки линзах, об необходимости закончить хирургический шов, что Хван стал тренировать на манекене дома в учебных целях. Это было похоже на подсознание, которое вылезло сквозь толщу и сумрак хаоса мыслей – диктовало во сколько сегодня лечь спать, игнорировать чувство тревоги, но никогда не напоминало принять лекарства. Об этом студент заботился сам, установив напоминание в телефоне. В одиночестве просторного учебного коридора, уже в конце долгого дня, Хенджин однажды почувствовал острую тягу присесть – облокититься на стены, поджав колени к себе, и без стеснения зарыдать. Тревога вытворяла с его мыслями страшные вещи, всегда внезапно и без какого-либо предупреждения. Он направлялся в кабинет профессора-психиатра, получив смс о необходимости забрать свои «волшебные пилюли». Однако подступившая к вискам истерия с высоким давлением и шумом в ушах его немного притормозила, размала по побелке университетского коридора, скомкала словно ненужный листочек. Высчитав мантрой десять секунд, Хенджин сфокусировался на предметах и постепенно вышел из купола паники в реальность – метод рабочий, проверенный. Одновременно со зрением, что плыло перед глазами вязаной паутиной, вернулся и слух. Голоса за дверью в кабинете Минхо стали слышаться чётче: – Я говорил тебе перестать приходить. Бумаги на его рабочем столе слишком громко и нервозно шуршали. – Как я могу бросить своего доктора, а? – тон был похож на что-то знакомое. Что-то, что вызывало рвотный рефлекс. – Чего тебе надо, Джисон? Металлическая оправа очков громко легла на стол, Хенджин «видел» это ушами. – Всего лишь ещё один кусочек профессора. – Хан распалился в интонации пошлостью. – У тебя есть Ким, вот к нему и иди. – Ну а как же мы? Хван уловил даже этот нежнейший шёпот, рисуя воображением картину, как Джисон обвивает преподавателя вокруг шеи. – Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего, ты не понял? Поднимаясь на ватных ногах, совершенно забыв о последствиях прошедшей атаки, Хенджин подошел к двери и прислушался. Вместо множества слов, реплик, громкого возражения, он услышал лишь стоны – тихие, на грани сознания, и звуки расстегивающего под гнётом ремня. Под гулкое биение сердца Хван заглянул внутрь. Лишь одним глазом, побоявшись что его вычислят. Но лучше бы он навсегда ослеп, чем увидел картину перед собой. Тревога подкатила к зрачкам с новой силой, сузила их до микронных размеров, вызывая очередной приступ. Адреналин в ногах вынес его за пределы на улицу, позволяя наконец опуститься безвольной жижей и зарыдать. Хенджин плакал – долго, надрывно, с особенной горечью вспоминая о теплых едва «дружеских» чувствах, с которыми Ли Минхо смотрел на него. Все это выдумка, глупая, не стоящая внимания. Хван никогда не был нужен ему – преподу, что прямо сейчас на рабочем столе трахался со своим вычурными и бесстыжим студентом. Не с ним, с Джисоном. Целовал не его, а хамоватую учебную копию, прячущего следы от уколов за рукавами своей водолазки. Хенджин понял, почему Минхо злился: их связывали далеко не уставные отношения. В последствии удалось выяснить, что Хан Джисон и студентом вовсе-то не являлся. Хамоватый парнишка, что однажды без пропуска и студенческого просто пришёл на пару, подкупив охрану на входе. Героиновый наркоман, проходящий бесчисленные терапии лечения в частной клинике. Клинике, в которой профессор Ли подрабатывал в свободное от преподавательской деятельности время. Видимо, их история сложилась еще тогда, в стенах дорогущей лечебницы, но после внезапного исчезновения Хана за ее пределами они больше не виделись. Хенджина ломало несчадно. Картинка увиденного бегущей строкой маячила ежесекундо под сжатыми до звёздочек веками, мучительной болью в грудине резала психику, заставляла все больше думать о суициде. Хван соблазну не поддавался, ведомый внутренним голос из глубин подсознания:«Потерпи, все наладиться»
«Нужно всего-то навсего отомстить»
План отомщения Хенджин слепил на ходу, почти необдуманно — выловил студента Кима в стенах универститетского коридора и вывалил все в одну кучу: — Если вы оба не перестанете меня преследовать, я сдам всех ректору. Уверен, Чан не будет в восторге от студента наркомана и его дружка, который тут даже не числится. Сынмин заговорчески посмеялся, прострелив взглядом меж лобных складок огромную дырку: — Профессор Бан, говоришь? Ну-ну, удачи. Едкие пары сигарет, которые Сынмин выпустил надменно ему в лицо, впились в хенджиновы легкие, как немое доказательство одного — здесь ему никто не поверит и не сможет помочь.«Мы еще сможем им отомстить, если хорошо подготовимся»
