Humani animi

      Утро окрашивает бедный Сеульский район золотистыми бликами восходного солнца, которое теряется в стенах замшелой холодной комнаты. Хенджин провалился в сон на удобном матрасе ближе к рассвету, поэтому сейчас его отражение в зеркале с грузом тяжелых мешков под глазами едва ли поддается описанию «выспался».       Ночной кошмар в очередной раз замыкает цикл тяжелых ночей, мерзкие тени по углам спальни все так же продолжают шептаться и смеяться заливисто, будто высмеивают собственного хозяина.              Ничтожество              Ненужный...              Жалкий.              Хван убегает от страхов на кухню, буднично заваривая в стакане традиционный китайский чай – еще один метод успокоения, который и раньше не очень-то помогал. Он приветствует паука, мирно висящего четвёртые сутки на краях вентиляции:              – Доброе утро.       

«Сегодня действительно доброе»

      Ответный голос вызывает теперь лишь улыбку. Кажется, что привыкнуть к нутру получается уже куда лучше.       

«Ты кое-что забыл»

             Определенно Хенджин забыл. Еще вчера, наполненный до краёв адреналином и кортизолом, он должен был вспомнить о самой важной детали своего гениального плана – шага, без которого игра могла завершиться намного раньше, чем он планировал.              Хван делает щедрый глоток напитка, ощущая на языке мягкий листок заварки, сплевывает его в раковину, почти давясь от пузырящейся внутри рвоты. Странно, ведь он не ел со вчерашнего утра. Медленно перебирая ногами в сторону прихожей, он ощущает в кончиках ступней немое покалывание, словно деревянный паркет усыпан горстями колючих иголок. Приятно. Приятно ощущать хоть что-то помимо безликой тревоги и ненависти к себе во всем теле.              На старой потертой консоли лежит дорогой пиджак, который будто приклеили неудачно на очередную картинку. Вышитые на этикетке буквы Burberry вызывают у Хенджина ухмылку, а зрачки рефлекторно на считанные микроны вдруг расширяются от предвкушения удовольствия. Он нащупывает в кармане новенький телефон последней модели – банальный по всем меркам айфон с золотой картой в прозрачном чехле.              На обоях предсказуемо стоит фотка Сынмина, сидящего в оковах переднего сиденья своей дорогой тачки. Интересно, ее уже отогнали на штраф стоянку?       

«Надо было ее утопить»

      Но это уже не имеет для Хенджина значения. Гораздо важнее то, что в начатой им игре каждый неверный шаг может обернуться фатальной ошибкой. Студент Хван не допускает ошибок.              Гаджет раздражительно вибрирует пару-тройку случайных раз – FaceID не узнает в нем хозяина. На пятой попытке разблокировать тупой айфон Хенджин понимает, что ему как минимум нужен пароль или отпечаток блядского пальца, на котором до сих пор красуются блядские кольца. Он открывает деревянную дверь.              Противный скрип щеколды приветствует его торжественно, походя больше на фанфары или аплодисменты в толпе, по крайней мере Хенджину так кажется. Он щелкает выключателем, озаряя себе путь по старым гнилым деревянным ступеням, ведущим в подвал. В операционном блоке все так же пахнет плесенью и призрачно отдаёт антисептиком, которым наполнены ёмкости на столе возле раковины.              Хирургический стальной стол отливает уродливо бликами по кривизне стен, искажает пространство в своем отражении подобно шоу кривых зеркал, которое когда-то мать Хенджина смотрела по телевизору. На его давно уже не новой поверхности все так же лежит Сынмин. Затянутая советским жгутом его рука напоминает теперь огромный вздутый до предельности шарик – красный с фиолетовыми отливами, практически обезкровенный. Первые часы медленно, но верно, ведут руку к некрозу.       

      «Прелестно»

             Хенджин замирает, вылизывая взглядом картину перед собой – наслаждается каждым кусочком и каждой синеющей под толщей эпителия веной. Переводит взгляд на здоровую кисть, безвольно свисающую с края стола, и крупными мурашками вздрагивает, будто прошибленный слабым напряжением тока. Перед глазами рдеет усиленно мутная волна, накатывая куда-то за сердце, словно тревога перед принятием рокового решения – смесь ненависти и до боли необъяснимого наслаждения — любопытства, с которым он переспал эту ночь.              Хван подходит ближе, раскрывая затуманенному обзору каждую мало-мальски значимую деталь. Берет Кима за запястье, едва тёплое, жилистое, украшенное драгоценным металлом колец, и прощупывает возле большого пальца на артерии пульс. Жив. Еще жив.              Раскрывает собранную в бессилье ладонь, один за другим расжимая мелкие суставчики пальцев, поддатливо гнущихся во все стороны, и подносит указательный к сенсору.              Экран оживает, ослепляя яркостью телефонных обоев – Сынмин с кем-то на яхте, залитой солнцем и окутанный свежим дуновением бриза. Хенджина в мгновение тошнит, словно соленость океанного ветра впивается жгучими крупинками прямо в горло. Он торопливо тычет на иконку всплывающего уведомления:              «Я заждался уже... Не заставляй меня идти к профессору в таком состоянии, он не оценит»              Под текстом еще одна надпись – прикрепленное видео. Хенджин открывает его не задумываясь, чувствуя в лёгких пробирающийся могильный холод – морской воздух оборачивается где-то за сердцем антарктическим вихрем. На быстро скачущих картинках Джисон: в своей постели, полураздетый и наглый. Такой же, каким обычно являлся в университет перед Ли Минхо.              Хван читает сообщение еще раз. И еще.              Ли Минхо.              Профессор. Его профессор. Тот, кого он...              Мир плывёт рябью перед глазами. Хенджин не слышит похабных стонов из динамика, где Хан Джисон умоляет придти и как следует «вставить ему по самые гланды», потому что оглушительный звон заполняет все его уши. Все его мысли бегут как в форсаже красной строкой, превращая мнимое наслаждение секундами ранее в безобразный хаос. Он снова видит, едва ли не наяву, ту сцену у дверей университетского кабинета: стоны, звуки расстегивающего ремня, Минхо, склонившегося над Джисоном. А потом – пустые глаза преподавателя и его холодные, не стоящие ни гроша, слова: «Сегодня мне некогда».       

«Хан Джисон»

      Голос из глубины подсознательной паники прорывается громко, отчётливо:       

«Он виноват»

      Обида. Не та, которую можно выплеснуть криком. А та, которая заставляет видеть происходящее в кроваво-алых тонах, бьет по темечку с ослепительной мощностью и берет за горло на удушающий.              Густой отвратительный смог отчаяния забивается в легкие. Атмосфера сгущается мерзостью, иголками впивается в извилины полушария, ощущаясь в конечностях азотным морозом. Пальцы сами сжимаются до остервенелого хруста, заставляя экран поплыть паутинами трещин и остановить наконец вакханалию звуков.              Хенджин возвращается взглядом к столу. К Сынмину.              Он все еще лежит на столе, без сознания, бледный, словно прозрачный. Но Хван видит вовсе не это: не слабо бьющийся пульс вдоль артерий на шее, не едва ли заметное опускание груди на каждом неразличимом выдохе. Он видит ухмылку. Ту самую, с которой Сынмин смотрел на него на вечеринке посвята.              Чувствует. Тот самый безбожно дорогущий парфюм с привкусом недешевой травы и запахом собственного страха. Хенджин слышит в голове заливистый смех, с которым каждое утро встречают его замшелые стены.       

«ОТОМСТИ ИМ ВСЕМ!»

      

***

             Тот день начался с тишины – густой, гнетущей, словно давление атмосфер выжимало из воздуха последние кислородные капли. Даже безликие тени спрятались по щелям, загнанные палящим утренним солнцем.              Впервые за всю неделю Хенджина не тошнило. Утренние показатели на аппарате давления приняли свою давно уже забытую норму, пульс выровнился до стабильных восьмидесяти пяти ударов в минуту, а головная боль отступила. Отражение в зеркале почему-то казалось ему немного веселым, и даже белесые капли налета на нем напоминали Хенджину веснушки.              Монотонный скрежет щётки по зубам и эмали с насыщенным вкусом зубной мятной пасты подарил Хвану свежесть и необычайную легкость. Это пугало. Блондинистые пряди у лица закрутились в кудряшки, которые казались теперь даже смешными. В голове было пусто. В ушах не звенел обыденный колокольный набат из мыслей, к которому он за долгие годы уже привык. Динамика его псевдолечения на таблетках дала свой резкий позитивный скачок, который из лекций психиатрии ничего хорошо не сулил вовсе.              Утреннее солнце пробиралось сквозь простуженый смог Сеульских осенних улиц, а серое пальто, на удивление, грело. Грязные пожухлые листья налипли на изношенные ботинки, отпечатались кривыми пятнами на ступенях по спуску в метро, где по-прежнему шумела столичная жизнь.              В этот глаза из толпы не пугали. Сонные люди двигались монотонно на свои станции, прикрыв тяжёлые веки или уткнувшись в свои дорожные книги. Измученные будничностью лица не окрашивались в кроваво-красные гримасы из осуждения, не шептались между собой, кидая косые взгляды, и Хенджин на мгновение вдруг подумал: до него никому абсолютно нет дела.              Еще сутки назад он не допустил бы подобной мысли, сконцетрировавшись на собственных страхах и призраках, что напоминают ему поминутно о его личном позоре. Сегодня нет.              Выходя из подземки, он набрал побольше морозного воздуха в легкие, пытаясь почувствовать привычное доселе покалывание – хоть что-то, что вернет его в привычную «реальность» – ту, где он являлся эпицентром позора и порицаний. Но иголки льда не кололи из бронхов, лишь остужали взлохмаченную дуновением резкого ветра светлую голову.              Затишье без отголосков из прошлого несло в себе бурю.              На пороге университета Хенджин еще раз остановился, осматривая серость вокруг. Запахи табака из курилки, усталые лица студентов, преподавателей, тускло осевший на окнах аудиторий свет – ничего из этого не казалось больше ему враждебным.              Хван сделал первый шаг. И порывистый вихрь закрутил его окончательно.              В лифте он встретил двух первокурсниц с милыми курносыми носами и неизменно выразительными улыбками. Но как только они увидели Хенджина, то замолчали, прикрыв рты ладонью – так, словно в них пузырился и бурлил тот самый смешок, который стараешься спрятать. Они поехали дальше и уже на выходе своего этажа, когда двери монотонно заскрипели к закрытию, он услышал прыск смеха – ядовитый и колющий, вернувший на секунды то самое привычное осуждение. Оно стало реальным.              В коридорах тени сгустились, свет спрятался за грозовым облаком, повисшим на улице. Первой лекцией была сегодня психиатрия.              Заняв свободное место на задних партах, подальше спрятавшись от Сынмина, он выложил на стол записки с учебниками, написанные своим филигранным почерком. Ли Минхо вступил на деревянную кафедру тот час же по звонку, открыв на экране презентацию с темой: «ПТСР. Причины и следствия». Его голос на фоне слайдов немного, но успокаивал, заставляя Хенджина окунуться полностью в материал и больше не обращать внимания на липкие взгляды с соседних парт. Пока вдруг не раздался оглушительный звук.              На чье-том телефоне на всю громкость включилось видео. Две секунды, которые прозвучали молниеносным раскатом, ударились об стены и разбились эхом на все помещение. Две секунды, отделяющие Хвана от неминуемой позорной гибели.              В голосе на видео он узнал себя. Собственный измученный стон, который преследовал повсеместно в кошмарах и отдавался в баранные перепонки воем сирен. Время затекло нелинейно, сбилось с ритма подобно пульсу, который еще с утра по всем признакам соответствовал норме. Дыхание участилось, быстрыми урывками с прерывистом свистом наполнило легкие, громыхало адреналиновой кровью в предсердиях.              Он посмотрел позади своего одногруппника, на экране его беззвучного телефона увидел спину. Спину, изпещренную синеющими укусами и красными пятнами. Пятнами, что Хенджин так усердно старался содрать с себя каждое чертово утро. Мелкнуло собственное, измученное, налитое наркотической дурью лицо. И клочок белых, наполненных цветом хлорки и отчаянием, волос.              Хван медленно отвёл взгляд, теряясь зрачками в фокусе. Пена с привкусом рвоты подступала к языку пузьками, царапала небо. Сквозь пелену наливающихся под веками слез он увидел Сынмина – его холодное безраличие в радужке и ухмылку. Чертову блядь ухмылку. Пол стремительно уходил из под ног.              Ли Минхо молчанием приостановил лекцию, вслушиваясь во всеобщий галдеж: шепоты, мерзкие липкие шепоты и обрывки калечащих фраз:              – Это Хван...              – Как так можно?              – Он пьян?              Первым засмеялся Джисон. Видя, как не понимающий ничего профессор медленно идёт ко столу, где еще двое студентов уткнулись в экраны, Джисон упеваюче прыснул:              – Хорош отличничек.              Хенджин умирал. Его сердечные ритмы забились в адской агонии, треморные коленки под партой отбивали рвано чечетку, соленые капли падали и размывали черно-белый конспект.              «ПТСР симптомы: диссациативные нарушения, дереализация. Психоз»              Оглушительный визг сотни внутренних чудищ разорвал голову, самый громкий из них закричал:       

«ОНИ ВСЕ ВИДЕЛИ»

      Мир превратился в осязаемый вакуум с глухими стенами, куда через толщу иногда пробирались обрывки чужого голоса:              – Выключите это немедленно, – в холодной стали отчётливо был слышен Минхо.              – А что, профессор, завидуете? – в похабной улыбке рисовался Джисон.              Паралич сковал мышцы. Трещины на деревянной парте расходились по швами, блики лампочек мошками бегали вверх по коже, вздувая ее крупными мурашами. Хенджин ничего не мог сделать. Он просто сидел, застыв мрамором в одной точке, пока вселенная сжималась вокруг и душила с неумоляющей мощью. Прозвучал вызов:              «Студент Хван Хенджин. Зайдите сейчас в деканат»              Отчисление было быстрым. Процедура заняла у секретарши не больше пяти минут, пока Хенджин подписывал хрустящий в пальцах исписанный лист. Бумага пахла не свежими, выжатыми из ручки, чернилами, а трупным формальдегидом из морга. Формальность. Хенджина упразднили с такой же легкостью, с которой выбрасывают мусор.              «Университету не нужны студенты, порочащие его репутацию» – произнес декан, глядя куда-то в окно.              Студент Хван Хенджин стал инцидентом. Делом, которое хочется поскорее закрыть и забыть, как несуществующий сор.              Он вышел из университета через чёрный запасной выход. Редкое солнце сквозь полотно туч казалось теперь декорацией. Ветер с запахом мусорки, стоящей неподалёку, был липким и грязным, словно потной ладонь били наотмашь. За грудью свербило – противно, скрипуче, будто кто-то пытался раздеть его скелет догола и обнажить кости.              Сырое, стыдящееся мясо из мышц понесло его быстрым шагом прямиком к дому, где уже за порогом, привалившись спиной к двери, он снова почувствовал тишину. Не ту, что слышал сегодняшним утром. Она выжигала остатки молекул воздуха в лёгких и превращала в реактивный озон, который вот-вот обещал взорваться.              Хенджин снова подошёл к зеркалу. Спираль из волос наматалась на горло петлей, мешки под глазами были все те же, способные в экстренном случае спрятать чей-нибудь труп – черные, зияющие, заметные. Но в глазах плавало нечто новое. Перед взором был не тот человек, что безрассудно стонал на видео, нет. Это было что-то другое. Пустое. Хищное.

«Ничтожество»

      Шепот был его собственным.              Тени в углах комнаты не смеялись. Они замерли в ожидании неминуемого кризиса, как рождение новой вселенной из большого глобального взрыва.              И из этой пустоты, холодной и безвоздушной как космос, родился он. Хван Хенджин.              Он больше не был студентом. Он был диагнозом. И пришло время поставить этот диагноз им всем.