В самые темные ночи

Иногда мне снится их загородный дом. Теперь, спустя столько лет, я понимаю: та карта, которую они разыгрывали, то маленькое представление, сценой для которого и служил этот огромный особняк - все это было их. Я был наблюдателем, зрителем, в лучшем случае - второстепенным актером или помощником за сценой, который, запнувшись о кабели и провода, чудесным образом идеально настроил свет; и их лица в этом потоке дыма и цвета засияли еще ярче, их движения стали еще точнее, а их игра - обворожительнее, заманчивее, притягательнее. Должно быть, так они обо мне и судили - до того момента, пока свет не стал надоедать, а их лица не исказились в гримасах ненависти, вражды, обиды, боли. И страха. А потом я снова комично нарушил их игру своей выходкой и свет погас, все исчезло, пропало на секунду, тишина и темнота обволокли весь зрительный зал (пустые кресла, единственный поклонник сидит в первом ряду - я). Жужжание, скрежет, вспышка - четыре изможденных, испуганных лица из пяти.  Так мы играли: я в зрителя, который вот-вот все поймет, вот-вот дотронется до обожаемых идолов, а они - в обычных людей.  Но в моих снах эти маски спадали, а может, наоборот утолщались, впивались в кожу острыми краями и сливались с истинными чертами - ни скола, ни трещины. Такими я их видел, такими хотел бы их видеть всегда.  Навсегда остаться наблюдателем, навсегда иметь перед собой тонкую дымную завесу тайны, которая, словно запотевшее стекло, скрывала что-то красивое и ужасное. Навсегда остаться в этом огромном кукольном доме с картинными пейзажами. Навсегда расставить кукол по своим местам.  Камилла появляется в моих снах чаще всего. В них она носит белое, удивительно тонкое, струящееся полотно ткани, перекинутое через плечо; ее волосы распущены и сияют золотом в бесконечном потоке неестественного света, исходящего отовсюду. Босая и с окровавленной ступней, с руками, протянутыми ко мне, она спускается с воображаемого неба, и когда я тяну руки к ней - она исчезает. Без отголоска смеха, без дуновения ветра, она просто сливается со всем, что было мне так любимо - березами, качающимися на ветру, солнечным светом, проникающим в дом и оседающим на деревянном полу, с тишиной, которая наполняла особняк ночью. Я не кричу и не зову ее, но, просыпаясь и видя похожий серый свет, я встаю с кровати и бездумно хожу по остывшей квартире, заглядываю за шторы, шаркаю по коврам - я ищу ее. “Она прячется”, - так и слышу в голове пьяный голос Чарльза. Она прячется. Где?  Реже мне снятся Чарльз и Френсис, но почти всегда они вместе. То мы едем по заснеженным дорогам незнакомого города к дому Генри, хотя впереди - сплошная тьма, а вдали виднеются елки и до жути похожий на тот карьер. Вдоль дороги идет пешеход, его окоченевшие, синие руки болтаются, крупные хлопья снега засыпают его на ходу. Он падает - у него мои волосы, мое пальто, мое лицо.  Иногда я хожу по таким же пустынным улицам, перепрыгиваю через ледяной ручей, потому что мост пропал, брожу по заброшенному общежитию - и ищу Чарльза. “Он пьяный, он наверное так замерз”, думаю я, но никогда его не нахожу. Вместо Чарльза я однажды нашел Банни - точнее, пустую банку из-под “Кока-колы”, включенный телевизор и почему-то ручку “Монблан” на диване, на котором тогда увидел его самого. “Он тоже пошел его искать” - подумал я.  С Френсисом я раз или два примерял у меня в комнате галстуки - странные, яркие, глупые и красивые. Но когда я спросил, можно ли мне забрать хоть один, он рассердился и ударил меня. Тогда я забрал в охапку столько, сколько смог, и утащил их к себе в комнату, которая на самом деле была комнатой Генри, пока я жил у него. Френсис почему-то не смог туда зайти и ушел. Галстуки пропали, а я лег спать рядом рядом с Генри. У него, кажется, была прострелена голова. Генри за все это время снился мне только два раза. Первый - когда мы были в галерее. Второй - у меня дома, в Калифорнии. Мы сидели в моей старой комнате, на дворе было темно, на потолке у меня была дыра - точно такая же, как на чердаке у дебила-хиппи. Я не обращал на нее особого внимания, да и неудобств она мне не причиняла - там, в этой пустыне неона и песка, было тепло. А вот Генри она заинтересовала: он стоял посреди комнаты, одетый по-зимнему, даже в перчатках, и разглядывал ее, как картину. Я сел за стол - мне нужно было сделать перевод текста с греческого. Через какое-то время Генри подошел ко мне и стал настойчиво тыкать пальцем по какой-то бумаге, лежащей на краю; я взял ее в руки и узнал в ней листовку нашего же колледжа. “Ну и что?” - спросил я. “Не стоит, не стоит туда ехать”, - ответил он. Я тут же ему поверил и выкинул листовку в урну - она легла прямо на конверт на дне, на письмо, которое написал Банни Джулиану. Внезапная тяжесть легла мне на грудь - я понял, что сделал что-то не так, и теперь буду долго, долго об этом жалеть. И вот я уже стою, плачу навзрыд, а Генри раскрывает руки и прижимает меня к себе. Долго, уверенно, крепко - я почувствовал это всем своим телом. В душе у меня было все то же сильное волнение, но его причина теперь была иной - в голове ураганом проносились мысли о любви и недостойности, жалости к себе и опять любви. Я все думал: сказать ли ему, как сильно я его люблю? Что это изменит? К чему это приведет?  Но прежде чем я успел решить, я почувствовал, как отрываю голову от подушки, как щиплет у меня в глазах и горле и как стекают по щекам теплые слезы.  Они никогда не снились мне все вместе - видит бог, этого бы я не вытерпел.  И каждый раз, когда я ложусь спать, я надеюсь, что не увижу никого и ничего. Я лгу. Я надеюсь, что увижу хоть кого-то и не проснусь.