Privacy

Июль 1978 Дом Джексонов оказался именно таким, каким я его представляла, и одновременно совсем другим. В моей голове он был дворцом. Ну, или хотя бы чем-то, что снимают для журналов: мраморные полы, хрусталь, золото, запах дорогих духов и денег. Я готовилась к тому, что буду чувствовать себя маленькой и чужой, что мне будет неловко дышать в таком месте. Но когда папа заглушил мотор, я увидела просто дом. Большой. Деревянный. Крыльцо широкое, с деревянными перилами, на которых кто-то забыл полотенце. Цветы. Много цветов. Жасмин, розы, ещё какие-то кусты, названий которых я не знала, но они пахли так, что голова кружилась. Всё здесь выглядело ухоженным, но не идеально. Окна были открыты настежь, и из них доносились голоса. Кажется, это была репетиция, так как слышно было, как Джозеф повышал голос, и музыка на мгновение прерывалась и начинала играть снова. Мы с отцом вышли из машины. Он потянулся, размяв плечи после дороги. Хлопнул меня по плечу. — Ну, как тебе? — Не знаю, — сказала я честно. — Я думала, будет по-другому. — Чего ты ожидала? Золотой дворец? — Папа! — А что? Все так думают. Они же звёзды, чёрт возьми. — Он улыбнулся и посмотрел на дом. — Но они такие же люди, как и мы. Только очень теперь занятые люди. Я посмотрела на него. На его профиль, на седину в висках, на то, как он щурится на солнце. — Ты их знаешь не только по работе? — Кэтрин я знал ещё до того, как она вышла замуж. Мы выросли в одном районе. Она всегда была доброй. — Он помолчал. — А Джозеф... Джозеф сложный человек. Но он любит своих детей. Просто он не умеет это показывать. — Как и ты? — Я хотя бы пытаюсь. — Он усмехнулся. — Пойдём, не будем стоять здесь. Если Кэтрин выйдет, она затащит нас внутрь за уши, — сказал он. Я хихикнула, прикрыв рот рукой. Отец бросил на меня взгляд. — Что? Кэтрин Джексон способна на многое. Дверь открылась, прежде чем мы успели подойти. На пороге стояла женщина. Невысокая, полноватая, в ситцевом фартуке, выпачканном мукой. Волосы тёмные, короткие, волнистые. Карие глаза. Тёплые. Такие тёплые, что у меня внутри что-то оттаяло. — Джонни! — она всплеснула руками, и мука облачком поднялась в воздух. — Джозеф мне сказал, что к вечеру приедете. А у меня пока ничего не готово... — Кэтрин, — папа шагнул к ней и обнял — крепко, по-родственному. — Ты же знаешь, нам много не надо. — Много не надо? — она отстранилась, уперев руки в бока. Я заметила, что левая нога у неё чуть подволакивается. Миссис Джексон переносила вес на правую, будто привыкла к боли. — Джонни Джонсон, ты приехал в мой дом и говоришь «много не надо»? Нет уж. Сначала обед. И даже не спорь. Я тебя с детства знаю, ты никогда не ел нормально. И сейчас тоже всегда в работе, всегда в разъездах. Худющий как щепка. — Она произнесла эти слова с грозным видом, но с любовью в голосе, как заботливая мать. — Кэтрин... — Попытался папа вставить слово. — Молчать, — ответила она ему на его попытки возражения. И повернулась ко мне. И замолчала. Просто стояла и смотрела. Её взгляд скользнул по моему лицу медленно, внимательно, как будто она читала книгу. Я чувствовала, как горят щёки. — А ты, значит, Сара, — сказала она тише, чем говорила до этого. — Здравствуйте, миссис Джексон, — произнесла я, пытаясь скрыть волнение. — Кэтрин, — исправила она меня. — Миссис Джексон - это моя свекровь, она живёт в Индиане и не терпит, когда я готовлю невкусный кофе. А я просто Кэтрин. Или тётя Кэтрин, если хочешь. — Женщина улыбнулась мне, и на её щеках появились ямочки. — Майкл рассказывал о тебе,—добавила она так просто, как будто это было чем-то обыденным.Я моргнула. — Эм, правда? — Правда. — Она взяла меня за руку. Её ладонь была гладкой, пахла мукой и корицей. — Говорил: «Мама, там была одна девочка. Её имя Сара. Она смотрела на меня не как на певца. Как на человека». — Она помолчала. — Для него это важно. Ты даже не представляешь, как важно. Я не знала, что сказать. В горле образовался комок. Папа кашлянул у меня за спиной. — Ладно, ты её сейчас смутишь окончательно. Мы пройдём? — Конечно-конечно. — Кэтрин отпустила мою руку, но не сразу. Сжала на секунду крепче, будто хотела передать что-то ещё. — Проходите. Джозеф с мальчиками в студии. Он просил не мешать, но вы же шуметь не будете. Вы просто посидите. Я сейчас чай поставлю. — Она проводила нас в гостиную и усадила на большой диван рядом с камином. — Ты нас балуешь, — сказал папа. — А кто ещё? — Она усмехнулась и пошла на кухню, чуть прихрамывая. — Вы, мужчины, только умеете требовать: есть, работать, не мешать. А мы, женщины, должны заботиться. Так устроен мир. Я его не придумывала, — эхом пронеслись её фразы из кухни. 13:20 Гостиная представляла себя как огромное пространство, залитое светом. Окна от пола до потолка выходили в сад, и солнце лилось внутрь золотиствми лучами. Деревянные балки на потолке старые, тёмные, с трещинами, которые видны, только если присмотреться. Камин, сложенный из речного камня, занимал почти целую стену. На полке над ним фотографии. Десятки фотографий. Дети, родители, братья на сцене, братья дома.Я конечно смотрела на те на которых есть Майкл. На одной он с микрофоном ему лет десять, в огромных очках и афро во всю голову.На другой в смешной шляпе,показывающий язык. Я смотрела на эти фотографии и чувствовала, что подглядываю за чем-то очень личным. Секретным. Пол был белым мраморным. Местами потёртый. Книги на полках стояли криво. Пластинки стопками, без всякого порядка. Кто-то забыл кружку на журнальном столике, на салфетке осталось коричневое пятно. — У вас очень красивый дом, — сказала я тете Кэтрин. Она вносила поднос с чаем. Остановилась на пороге, глядя на меня поверх заварника. — Спасибо, милая. — Она поставила поднос на стол и чуть поморщилась, перенося вес на правую ногу. Я заметила, как она это делает автоматически, даже не думая. Она убрала кружку с салфеткой подальше и пододвинула поднос. — Мы стараемся, чтобы здесь было... по-настоящему. Знаешь, в Гэри у нас было меньше комнат. Теснее. Но все были рядом.А здесь иногда кажется, что слишком много пустого места и слишком стало тихо. — Она говорила это без жалобы. Просто констатировала факт. — Но я люблю этот дом, — добавила она. — Он наш. Мы его заслужили. Я взяла чашку с чаем, который пах мятой и мёдом. Сделав глоток, я обожгла язык, что не укрылось от взгляда моего отца. — Аккуратнее, Сара, — сказал он. — Прежде чем пить, подуй на чай.Я кивнула, а Кэтрин добавила — Не торопись. Чувствуй себя как дома. Я засмущалась и сделала ещё один глоток. — Расскажи о себе, — попросила Кэтрин, усаживаясь напротив меня. — Майкл не так много рассказывал о тебе. А я хочу узнать тебя лучше. — О чём именно? — спросила я, несколько растерявшись. — Обо всём. Что ты любишь? Чего боишься? О чём мечтаешь, когда смотришь в окно? — Я... люблю лошадей, — сказала я. — И бабушкины пироги. Боюсь высоты и темноты, если честно. Хотя мне уже семнадцать, и я должна быть взрослой. — Взрослые тоже боятся темноты, — заметила Кэтрин, отпивая чай.— Просто они научились это скрывать. — сказала она, поправляя складки на своей одежде. — А мечтаю... — задумалась я. — Мечтаю, чтобы у всех было место, куда можно вернуться. Где тебя ждут. Кэтрин посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. — Ты мудрая не по годам, — сказала она. — Это хорошо, и так же плохо, — хмыкнула женщина, ставя кружку. Я пожала плечами,не стала спрашивать почему она так считает. Мне часто такое говорят.И снова заиграла музыка в другом конце дома — Можно я посмотрю репетицию? — спросила я, когда чай был допит и печенье съедено.Кэтрин замерла. — Ты хочешь? — Да. Очень. — Там... — она подбирала слова. — Это не концерт, Сара. Там нет улыбок. Только работа. — Я знаю. Она посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на папу. Он кивнул — Иди. Коридор прямо, последняя дверь налево. — Она помолчала и добавила тихо — Не заходи внутрь. Джозеф не любит зрителей на репетициях. Даже таких маленьких и тихих. — Я не войду, — пообещала я. 13:55 Коридор был длинным и прохладным. Доски под ногами скрипели. Стены были завешаны фотографиями. Не теми, что в гостиной,другими. Старыми фотографиями их семейной жизни.Я шла медленно, разглядывая все вокруг Музыка становилась громче с каждым шагом. Я чувствовала её вибрацию в полу, в стенах. Бас. Барабаны. Клавиши. И голоса пять голосов, сливающихся в один, мощный, как приливная волна. Дверь была приоткрыта буквально на чуть-чуть.Я прижалась плечом к косяку и заглянула внутрь. Студия оказалась огромной. Высокий потолок, зеркальные стены, отражающие яркий белый свет. Пол деревянный, натёртый до блеска. В углу аппаратура: колонки, микшерный пульт, стойки с микрофонами. И посреди всего этого пятеро парней. Они танцевали. Но это не было похоже на концерт. Совсем. На концерте они улыбались. Махали руками. Подмигивали в камеру. Делали вид, что им легко, что танец это игра, что они родились на сцене и умрут на сцене с улыбкой на губах. Здесь не было улыбок. Здесь был пот. Густой, тяжёлый, заливающий лица и стекающий по шеям. Футболки прилипли к телам, тёмные пятна под мышками и на груди. Дыхание тяжёлое, хриплое. Мышцы напряжённые, дрожащие. Джеки был ближе всех к двери. Высокий, худой, с острыми скулами. Он двигался с жёсткой, угловатой грацией как манекен, который вдруг ожил, но забыл, что такое расслабление. Его глаза были полузакрыты.Он, кажется, никого не видел. Только свое отражение в зеркале. Тито коренастый, мощный стоял чуть позади. Он не делал резких движений, как Джеки. Он перетекал из позы в позу плавно, тяжело.Как будто забыл как это делается.Но я видела, как дрожат его руки. Видела, как он сжимает кулаки, когда думает, что никто не смотрит. Марлон то и дело морщился.Видимо у него болело колено это было видно по тому, как он переносил вес, как щадил левую ногу. Но он не останавливался. Даже когда боль становилась слишком сильной он просто сжимал зубы и продолжал. И еще один самый младший кажись старался изо всех сил. Я видела это по его лицу, по тому, как он кусал губу, как хмурился, когда сбивался. Он отставал. Совсем чуть-чуть на долю секунды, на полтакта. Но этого хватало, чтобы ритм распадался. И он знал это. Знание жило в его глазах стыд, страх, желание стать лучше, быть быстрее, не подвести. А в центре был Майкл. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он двигался не так, как другие. Он не просто исполнял танец он был этим танцем. Каждый жест, каждый поворот, каждый шаг. Всё было точным, идеальным, выверенным до миллиметра. Но при этом живым. Не механическим. Не заученным. Будто музыка рождалась не в колонках, а в нём самом. В его груди. В его пальцах. В кончиках волос. Но его лицо... Я не могла понять, что происходит с его лицом. Оно было пустым. Не злым, не грустным, не уставшим пустым. Как будто он ушёл куда-то глубоко внутрь себя, оставив снаружи только тело. Глаза смотрели в зеркало, но не видели отражения. Они видели что-то другое. Что-то, чего я не могла разглядеть.Перед ними стоял Джозеф. Я не заметила его сразу. Слишком смотрела на Майкла. Но потом он шагнул вперёд, и я увидела. Крупный мужчина.С грозным, тяжёлым взглядом.В руке он держал сложенный ремень. Он постукивал ремнём по ладони ритмично, как метроном. — Стоп — сказал он резко, махнув рукой вверх Музыка оборвалась. Тишина ударила по ушам. Братья замерли.Задышали тяжело. Майкл замер тоже, но я видела, как его пальцы продолжали двигаться. Отбивали ритм. — Рэнди, — голос Джозефа был низким,спокойным. Но от этого спокойствия мне стало не по себе. — Ты слышишь музыку? — Да, сэр. — А она слышит тебя? Рэнди молчал. — Я спросил. Музыка тебя слышит? — Громко спросил он, сделав шаг вперёд. — Нет, Джозеф. — Почему? — Я отстаю. На полтакта. — Полтакта. — Джозеф повторил это слово, будто пробуя на вкус. — Полтакта – это вечность, Рэнди.—раздражённо сказал мужчина. — За полтакта человек успевает умереть. Или проиграть. Или потерять всё, что построил. — Я исправлю. — Исправляй. Не завтра, а сейчас. Он повернулся к Тито. — Плечи, — сказал ему Джозеф. Тито резко выпрямился. — Я постараюсь, — ответил Тито. Голос его был ровным, но я заметила, как напряглись его скулы. — Старайся лучше. Ты не грузчик, таскающий мешки. Ты музыкант. Ты должен выглядеть так, будто тебе принадлежит весь мир. Будто ты и есть этот мир. — Да, Джозеф. — Джеки. Резкость. Ты не на пляже, не загораешь. Каждое движение – как удар. Как выстрел! — Сделаю. — Марлон. Не жалей колено. Потом отдохнёшь. Если будешь жалеть сейчас – пожалеешь потом, когда проиграешь. Марлон кивнул. Он сжал зубы так сильно, что я увидела, как двигаются желваки.Джозеф сделал шаг. К Майклу. — Ты — сказал он. — Я — ответил Майкл, тихим спокойным голосом. — Поворот смазываешь. — Я делаю как ты учил. — Значит, я плохо учил, — Джозеф подошёл ближе. Я увидела, как Майкл напрягся, на долю секунды. Плечи стали жёстче. Пальцы сжались в кулаки, но сразу разжались. — Ещё раз. С начала. Чтобы я не заметил разницы. — А если ты всё равно заметишь? — спросил Майкл. Тишина. Джозеф посмотрел на сына. Молча. Так долго, что я перестала дышать на секунду. — Тогда сделаем ещё раз, — сказал он наконец. — Пока я не перестану замечать. Он отошёл к стене. Включил музыку. Братья начали сначала. Я стояла за дверью и чувствовала, как сердце бьётся сильнее. Как ладони стали мокрыми. Как внутри поднимается что-то — не страх, не жалость. Что-то другое. Может быть, понимание.Вскоре я начала вместе с ними отбивать ритм. — Ты кто? Я вздрогнула. Тот молодой парень стоял прямо передо мной. Когда он вышел? Когда музыка остановилась? Я не заметила? Он был мокрым. Волосы прилипли ко лбу. — Я Сара, — сказала я. — Приехала с отцом. Простите. Я не хотела мешать. — А, понял. Ты не мешаешь, — он пожал плечами и улыбнулся. Улыбка у него была открытая, совсем детская. — Сара? — Марлон появился за его плечом. Он выглядел уставшим. — Та самая Сара? О которой Майкл... — Марлон, — голос Майкла прозвучал за их спинами. Резко, грозно. Почти испуганно. — Что? Я ничего не сказал! — Ты как раз собирался сказать. Майкл вышел вперёд. Он всё ещё тяжело дышал. На шее блестела дорожка пота. Но его глаза... Они были живыми. Не теми пустыми глазами, которые я видела во время танца. Настоящими. — Ты давно стоишь? — спросил он. — Достаточно, — ответила я. — Я видела почти всё. Он кивнул. Не отвёл взгляд. Не начал оправдываться, объяснять, что «это не то, чем кажется». — Это не концерт, — только и сказал он. — Я поняла. — Там мы другие. — Я поняла, — повторила я. — Здесь настоящие. А на концерте красивая картинка. Он посмотрел на меня. Долго. Я почувствовала, как краснею. — Ты странная, — сказал он наконец. — Я знаю, — ответила я. — Раз ты здесь, то может пойдём прогуляемся — Он взял меня за руку. — Здесь душно. Его ладонь была горячей и влажной. Мы пошли по коридору. За спиной Марлон что-то крикнул, кажется, «Майкл, ты куда?», но Майкл не обернулся. Просто шёл вперёд, ведя меня за собой. 15:30 Мы ворвались на кухню, словно ураган. Кэтрин стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Она обернулась на звук наших шагов и сразу всё поняла.Улыбнулась и кивнула на стол. — Садитесь. Я сейчас пирог достану. — Мам, мы не голодны, — сказал Майкл. — А я не спрашиваю, голодны вы или нет. Садитесь. Кэтрин поставила перед нами поднос с горячим, только что из духовки,пирогом и две кружки чая. Майкл взял нож и разрезал пирог на два равных кусочка, разложил на тарелки.Начал ковыряться вилкой по пирогу. — Ты как? — спросила я тихо. — Нормально. — Врёшь. Он поднял глаза и посмотрел на меня. В его взгляде была усталость, боль, но ещё и... благодарность? Не знаю. Я пока не умею читать по лицам. — Устал, — сказал он наконец. — Джозеф сегодня был... особенно... — Потому что Рэнди ошибался? — перебила я его, вырвалось случайно. — Прости. Говори дальше, — тут же осеклась я. — Не только. Он всегда такой. Но сегодня хуже. — Он отпил чай и поморщился, нужно было подуть, прежде чем пить, пронеслись в голове у меня папины слова. — Я ему никогда не угожу. — Это нечестно. — Наверное. — Он пожал плечами. — Но я привык. Мы допили чай в тишине. Он не хотел говорить. Я не хотела заставлять.Потом он встал. — Пойдём. Покажу тебе дом. Он водил меня по комнатам, как экскурсовод, который показывает музей, где прожил всю жизнь. — Это гостиная, ты уже была. Мама играет на пианино, когда думает, что никто не слышит. Джозеф говорит, что она фальшивит. Но она не фальшивит. Просто играет так, как чувствует.— Я пробежалась пальцами по пианино. То издало характерный звук. Майкл неожиданно вздрогнул. — Лучше его не трогать. А то нам очень сильно влетит, — сказал Майкл. И я смущённо кивнула, последовала за ним. — Это комната братьев. Они не убираются. Никогда. Если ты найдёшь на полу чистый носок – считай, что повезло. А это ванная. Никогда сюда не заходи без стука. Особенно утром. — Я засмеялась. Он тоже чуть-чуть, краешками губ. Но его плечи всё ещё были напряжены. Он всё ещё был там, в студии, с отцом и ремнём. Это чувствовалось в нём. — А что там? — спросила я, показывая на дверь в конце коридора. — Моя комната, — сказал он. Немного помолчал. — Хочешь посмотреть? — Очень. Его комната была больше, чем у ребят. Комната была двуярусная, наверх вела лестница. Со скошенным потолком и старой деревянной балкой, на которой кто-то вырезал сердечко,может быть, он сам, может быть, кто-то из братьев в шутку. Кровать на втором этаже, заваленная подушками. Одеяло сбито в комок. На стенах постеры. Джеймс Браун. Дайана Росс. The Temptations. Ещё какие-то знаменитости, которых я не знаю. Фотографии. Детские рисунки, довольно неплохие, милые. На комоде статуэтки. Собачки, лошадки, маленький клоун. И клетки: две с попугаями, одна с белыми крысами. В углу террариум. — Ты серьёзно держишь всё это в спальне? — спросила я. — А где ещё? — он подошёл к клетке с попугаями и сунул палец между прутьев. Один из них, зелёный, с жёлтой грудкой, клюнул его осторожно. — Это Луи, а это Лола. Лола не любит, когда к ней прикасаются. Луи любит. Но только когда хочет. Попугай чирикнул и наклонил голову. — Он говорит? — спросила я. — Немного. Но в основном ругательства. Марлон научил. — А крысы? — Их зовут Академия и Цветочек, — он улыбнулся, и открыл клетку, взял на руку белую крысу.Погладил по шёрстке, взял другую — Я учу их различать музыку. Одна уже отличает Моцарта от «Джексон 5». — Ты шутишь? — Ни капли. Я подошла к террариуму. Внутри, на ветке, лежал огромный удав. Он не двигался, только язык чуть высовывался из пасти. — Это Майло, — сказал Майкл. — Он не кусается. Хочешь подержать? — Нет! — я сделала шаг назад. — Боишься? — Я не боюсь. Я... уважаю его личное пространство. Майкл засмеялся. — Ты забавная, — сказал он. — Я знаю. Мы вышли на задний двор.Солнце ещё пока не садилось. В тени старого дуба стояла собачья будка. Рядом с ней, на траве, валялась игрушка.Резиновая косточка, погрызенная со всех сторон. — Голди! — позвал Майкл. Из будки вылетел щенок. Золотистый ретривер, месяца четыре, с огромными лапами и ушами, которые казались слишком большими для его головы. Он нёсся к нам, спотыкаясь на ровном месте, и радостно повизгивал. — Привет, девочка, — Майкл опустился на корточки, и щенок ткнулся ему в лицо мокрым носом. — Ты кого сегодня грызла? Папины туфли? Молодец! Хорошая девочка! Хорошая. — Ты с ними разговариваешь, как с людьми, — сказала я. — Потому что они лучше людей, — он почесал Голди за ухом, и та блаженно зажмурилась. — Они не ждут, что ты будешь идеальным. Им всё равно, сколько пластинок ты продал. Они просто рады тебя видеть. — Это грустно. — Это правда. — Он поднялся и отряхнул колени. — Пойдём. Я покажу тебе ещё кое-что. — Я кивнула,погладила Голди на прощание, и та завиляла хвостиком, побежала грызть косточку. Мы зашли в небольшую комнату на первом этаже. Она была заставлена клетками и аквариумами. Попугаи, канарейки, рыбки, хомяки. — Это мой зверинец, — сказал Майкл. — Сюда мама разрешила поместить всех, кто не поместился в моей спальне. — Сколько их? — Много. — Он подошёл к аквариуму с золотыми рыбками. — Я не считаю. Они не любят, когда их считают. Я смотрела на него. На то, как он стоит у аквариума, как свет из окна падает на его лицо, как он улыбается спокойно, беззащитно. Он был другим здесь. — Майкл, — сказала я. — Мм? — Хочешь, уедем отсюда? Он обернулся. — Куда? — К бабушке. На ранчо. Там лошади, тишина, огромное небо. И никто не кричит «ещё раз». Он смотрел на меня. Я видела, как в его глазах борются желание и страх. Как он хочет сказать «да», но боится, что это неправильно, что отец разозлится, что что-то пойдёт не так. — А отец? — спросил он наконец. — Твой отец будет работать с моим до ночи. Они нас даже не заметят. — А если заметят? — Тогда мы быстро вернёмся. — Он подумал. Секунду-две. — Поехали, — улыбнулся он мне искренне. Я улыбнулась в ответ. 17:00 Билл Брей не особо был рад услышать о поездке. — На ранчо? — Он отложил газету и снял очки. — Вы с ума сошли? — Это недалеко, — сказала я. — Час езды. — Я знаю, где это. Я не про расстояние. — Он посмотрел на Майкла. — Ты понимаешь, что будет, если вас увидят? — Никто не увидит, — Майкл пожал плечами. — Там коровы и цикады. И бабушка Сары. — А если фанаты? — Откуда фанатам знать про ранчо в нигде? Билл вздохнул, почесал затылок, посмотрел на меня долго, оценивающе, как следователь смотрит на подозреваемого. — Вы, мисс, — сказал он наконец, — отвечаете за него головой. — Он и сам может за себя отвечать, — ответила я, глянув на Майкла. Тот поперхнулся, посмотрев на нас двоих. — Нет, — сказал Билл. — Не может. Он звезда. Звёзды не умеют. Они забывают. — Тогда я напомню, — сказала я. Билл посмотрел на меня, потом на Майкла, потом снова на меня. — Ладно, — сдался он. — Едем. Но чтоб без фокусов. И ещё я предупрежу Джозефа и твоего отца. — Мы радостно кивнули. Майкл снова взял меня за руку и повёл вниз по лестнице к гаражу. По дороге мы молчали. Билл вёл машину уверенно, поглядывая в зеркала каждые пять секунд. Майкл сидел у окна, и ветер трепал его волосы, хотя окно было открыто едва ли на палец. Он смотрел на мимо проезжающие пейзажи. Виноградники, поля, старые дубы, кипарисы вдоль дороги, и его лицо постепенно менялось. Напряжение уходило. Медленно, как песочные часы. Сначала расслабились плечи. Потом разжались кулаки. Потом он откинул голову назад и закрыл глаза. Я смотрела на него и боялась дышать. Боялась, что если сделаю лишнее движение, всё вернётся. Жесткость, пустота, те глаза, которые ничего не видят. — О чём ты думаешь? — спросила я шёпотом. — О том, что я никогда не был на настоящем ранчо, — ответил он, не открывая глаз. — Совсем? — Да, совсем. Джозеф считает, что отдых – это потеря времени. — А ты? — Я думаю, что без отдыха человек начинает ломаться, как машина, у которой не меняют масло. — И ты сейчас ломаешься? Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Не знаю, — сказал он. — Возможно, я потихоньку начинаю разваливаться. Мне кажется, что семья мешает мне развиваться. Если я не пойду своим путём, то так и останусь тем парнишкой из Джексон 5. Я хочу идти своим путём! — серьёзно сказал Майкл и посмотрел в глаза Билла, который слушал наш разговор. Мы с Биллом пожали плечами. — Тебе решать, Джокер, — ответил Билл, поворачивая руль налево. — Но у тебя талант от Бога, и ты это знаешь. Лично я считаю, что тебе стоит заняться сольным пением. — Я тоже так считаю, — согласилась я. Бабушка встретила нас возле ворот ранчо, беседуя с охранником ранчо Френки. Она стояла, щурясь от солнца, и вытирала руки о передник. Мы начали подъезжать, и они синхронно повернули голову к подъезжающей машине. В их лицах читалось недоумение. Бабушка не знала, что я приеду, и не одна. Мы остановились, и я вышла из машины. — Сарочка! — она раскрыла объятия, и я бросилась в них, как в детстве. Запах мыла и пирогов, и что-то ещё — сушёные травы, наверное, — и этот запах был самым родным на свете. — Ба, я соскучилась, — сказала я в её плечо. — А я по тебе. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — А ты с кем? Где отец? Бледная совсем. Не ешь ничего? — Ем. А я с Майклом, с другом. Папа работает с Джозефом. Мы с Майклом и Биллом решили навестить тебя. — Майкл? Что за Майкл и Билл? Она перевела взгляд на Майкла и Билла, которые вышли из машины. Я затаила дыхание. Бабушка не следила за новостями. Она не знала, кто такой Майкл Джексон, или знала, но не придавала значения. Она вообще не придавала значения знаменитостям. — Здравствуйте, — тихо сказал Майкл. Билл кивнул головой в честь приветствия. — Меня зовут Майкл Джексон, а этомой личный телохранитель Билл Брей — сказал он, звучало так официально, что бабушка ахнула от удивления и переглянулась с охранником ранчо. Тот улыбнулся ей и поздоровался с мужчинами за руки. — А меня зовут Маргарет. Можно просто тетя Маргарет. — Приятно познакомиться, — улыбнулся Майкл. — Ну, проходите, друзья, — сказала бабушка, проводя по воздуху рукой, приглашая внутрь. — У меня пирог остывает. И чай заварился. — Мятный? — спросила я. — А какой же ещё? На веранде было прохладно. Солнце садилось за горизонт, и небо над ранчо полыхало алым, золотым, лиловым. Деревья стояли чёрными силуэтами на фоне заката. Где-то в поле кричала птица резко, тоскливо. Бабушка накрыла стол. Пирог с яблоками огромный, румяный, посыпанный сахарной пудрой. Бутерброды с индейкой толстые, с кусочками огурца и листьями салата. Домашний лимонад в кувшине со льдом. И чай. Мятный, в большом заварнике. — Угощайтесь, — сказала бабушка, садясь напротив. — И не стесняйтесь. В этом доме стесняться нечего. Билл и Майкл кивнули. Было видно по их глазам, как им понравился пирог. Они оба блаженно заулыбались. — Вкусно, — сказал он. — Очень вкусно. — Это моя мама рецепт дала, — сказала бабушка. — А ей – её мама. И так дальше. Столько женщин пекли этот пирог, что я уже сбилась со счёта. — Хорошая традиция, — сказал Билл, запивая мятным чаем. — Традиции — это единственное, что нас держит, — ответила бабушка. — Когда всё рушится, остаются пироги и чай. И люди, которые садятся за один стол. Она посмотрела на меня. На Майкла. — Вы оба слишком молодые, чтобы быть такими грустными, нужно радоваться каждому прожитому дню. — Ба! — сказала я. — Что «ба»? Я правду говорю. — Она поднялась и отряхнула передник. — Я сейчас ещё печенья принесу. А вы пока погуляйте. Конюшню покажи, Сара. Она ушла. Майкл смотрел ей вслед. — Твоя бабушка... она удивительная, — сказал он. — Она просто бабушка. — Нет, — он покачал головой. — Она не «просто». Она настоящая. — Билл хмыкнул, он понял, о чём говорит Майкл. 20:10 В конюшне пахло сеном и лошадьми. Тяжелый, тёплый, живой запах. Смесь пота, навоза, овса и ещё чего-то такого, от чего кружится голова, если вдыхать слишком глубоко. Солнце через щели в стенах рисовало золотые полосы на земле. Лошади вздыхали в своих денниках. Афродита стояла в углу большая, серая, с тёмной гривой и любопытными глазами поглядывала на нас двоих, думая, что мы принесли ей яблоки. Лошадь была хоть и любопытная, но все же побаивалась людей. По рассказам бабушки, дед принес ее жеребёнком из леса. — Это Афродита, — сказала я. — Не подходи резко. Она не любит, когда пугают. Майкл кивнул. Он подошёл медленно: шаг, пауза, шаг. Протянул руку ладонью вверх, как я учила. Афродита понюхала его пальцы. Фыркнула громко, важно, и ткнулась носом в его ладонь. — Она тебя приняла, — сказала я. — Откуда знаешь? — Если бы не приняла, уже лягнула бы. — Шутишь? — Немножко. Я протянула ему яблоко красное, большое. — Держи. Ладонь плоско, чтобы не прикусила палец. Он взял яблоко. Положил на раскрытую ладонь. Лошадь наклонила голову, взяла угощение губами аккуратно и захрустела яблоком. Майкл замер. Глаза расширились. Он смотрел на лошадь, как смотрит ребёнок на чудо. — Вау... Она... она взяла, — прошептал он. — Я же сказала. Ты ей понравился. — Почему? — Потому что ты тихий. Лошади не любят громких. Он погладил Афродиту по морде. Она закрыла глаза и чуть наклонила голову, как кошка, которую чешут за ухом. — У неё глаза как у человека, — сказал он. — Она как будто понимает тебя. — Да, — ответила я. — Именно поэтому она меня и спасает. Когда мне плохо, я прихожу сюда. Она молчит, но я знаю, что она всё понимает. Майкл посмотрел на меня. — Твоя бабушка права, — сказал он. — Ты мудрая не по годам. — Или просто грустная, — сказала я. Он не ответил, но взял меня за руку. Мы вышли из конюшни. Бабушка стояла на крыльце с камерой. — Встаньте рядом, — сказала она. — Рядом, не как чужие. И улыбнитесь. Мы встали. Я смущённая, красная. Он спокойный, с лёгкой улыбкой на губах. — Настоящие улыбки, — потребовала бабушка. — Не ваши звёздные. Я хочу живых. Майкл посмотрел на меня. Я на него. И мы засмеялись. Не знаю почему может быть, от неловкости.Щёлкнул затвор. — Хороший снимок, — сказала бабушка, глядя на камеру. — Я вам потом покажу. Когда вы оба будете старыми и седыми, ну или повзрослевшими людьми с огромным опытом жизни за спиной, чтобы вы увидели, какими вы раньше были свободными и счастливыми. — Ладно, хорошо, — ответил Майкл на слова бабушки. — Даже интересно потом увидеть, какими мы были молодыми и через что прошли, — задумчиво сказал он, почесав подбородок. Я кивнула, соглашаясь с ним. — Да, потом можно повторить и сравнить. — Бабуля улыбнулась и убрала снимок в карман штанов. — Можно мы прогуляемся? — спросила я у бабушки и у Билла. — Только до холма и обратно. Бабушка посмотрела на Билла. Билл нахмурился. — Это небезопасно. — Здесь нет фанатов, — сказала я. — Здесь только коровы и цикады. — И койоты, — добавил Билл. — Не ходите далеко. — Полчаса, — пообещала я. — Ни минутой больше. Билл вздохнул. — Полчаса. И если что – кричите! Джозеф и Джонни не обрадуются, если вы приедете немного покусанные. — Я тоже не буду в восторге, так что держитесь подальше от горных массивов и лесов. Старайтесь находиться рядом с ближайшими домами, — сказала Маргарет, и Билл кивнул ей в знак согласия и решил закурить сигарету. Мы кивнули и вышли за ворота, пошли по просёлочной дороге. Пыль скрипела под ногами. Солнце клонилось к горизонту, и мир становился оранжево-красным. Цикады стрекотали где-то в траве. Мы шли молча, но это молчание было уютным. — О чём ты мечтаешь? — спросила я. Мы пошли к холму. Просёлочная дорога, пыль под ногами, цикады в траве. Солнце уже почти село оставалась только тонкая полоска света на горизонте. Воздух стал прохладным, и ветер принёс запах полыни. — О чём ты мечтаешь? — спросила я. Майкл долго молчал. — О месте, — сказал он наконец. — Где можно закрыть дверь, и никто не войдёт. Где нет расписания, нет «ещё раз», нет отца с ремнём в руке. — Где можно просто дышать. — Да. — Он посмотрел на небо. — И чтобы там было много животных. Лошади, собаки, даже те, кого никто не любит. — Как Майло? — Как Майло, — он улыбнулся. — И чтобы можно было приглашать тех, кто устал. И кормить их печеньками, апельсиновым соком. И не спрашивать, кто они и откуда. — Это хорошая мечта, — сказала я. — Ты правда так думаешь? — Правда. Мы вышли на холм. Внизу, в долине, раскинулось ранчо – белые заборы, старые дубы, золотистые поля. Табличка у ворот: «Sycamore Valley Ranch». — Красивое, — сказал Майкл. — Я бы хотел такое. — Купишь. — Я в тебя верю. — Ты в меня? — Да, — сказала я искренне, он повернулся ко мне. — Ты веришь в меня. Я верю в тебя. Это честно. Он взял моё лицо в ладони осторожно, долго смотрел в глаза. Губы его дрожали, он хотел что-то спросить, но не решался. Он смотрел то на глаза, то на губы. — Можно я тебя поцелую, Сара? — осторожно спросил он, не отпуская рук с моего лица. — Поцеловать? — тихо спросила я. В моей голове пронеслось тысяча мыслей от его вопроса и прикосновения к лицу. Он ждал и внимательно смотрел на меня. Я смущённо кивнула. И к моим губам прильнули его губы. Он поцеловал аккуратно, нежно. Я даже сначала не ответила. Глаза были открыты, сердце стучало бешено только от одного его прикосновения. Он углубил поцелуй, и тогда я не сдержалась. Я закрыла глаза. И земля ушла у нас из-под ног. 22:36 У ворот дома Джексонов нас ждала толпа. Я не сразу заметила её, потому что была слишком увлечена Майклом. Но когда машина Билла свернула на подъездную дорожку, я увидела десятки лиц, плакаты и вспышки камер. Люди облепили ворота, как саранча, кричали, махали руками и толкались. — Майкл! Майкл! — Смотрите, это он! — Я тебя люблю! Кто-то плакал, кто-то смеялся истерическим смехом. Они били по стёклам, и Билл выругался - грязно, зло. Впервые я увидела, как он напуган. Его руки на руле побелели. Девчонка в первом ряду лет шестнадцати, с наклеенными ресницами и плакатом «MARRY ME» - заглянула внутрь и увидела меня. — Это она! — её визг прорезал шум, как нож. — Это та, с кем он был! Я видела, как они уезжали! Она заколотила по стеклу кулаком. Её лицо искажённое злобой, с размазанной тушью прижалось к окну. — Ты никто! — кричала она. — Ты ему не пара! Убирайся! В стекло полетело яйцо. Оно разбилось с мерзким чавкающим звуком. Желток растёкся, закрывая обзор. Ещё одно.Третье. Я вздрогнула. Не от страха а от неожиданности. Но внутри всё сжалось, будто меня ударили. Майкл сжал мою руку. — Не выходи, ворота закроются, тогда можно — сказал он. Голос был ровным, но я чувствовала, как дрожат его пальцы. — Слышишь? Не выходи. — Я и не собиралась, — ответила я.Он кивнул и сжал руку. И мы медленно продвинулись через толпу людей к дому. Майкл сжал мою руку еще сильнее. — Прости, — прошептал он. — Не смей, — сказала я. — Не смей извиняться. Ты не виноват.Он не ответил. Дверь дома распахнулась. Папа выбежал первым. Я никогда не видела его таким. Лицо белое, глаза огромные, руки трясутся. Он рванул дверь машины и вытащил меня наружу резко, почти грубо, и прижал к себе так, что затрещали рёбра. — Ты цела? — спросил он в мой затылок. — Цела? Господи, прости меня. Прости. Я не должен был... — Пап, я в порядке, — сказала я, уткнувшись ему в плечо. — Ничего не в порядке! Он обернулся к толпе и заорал так, что даже Билл вздрогнул — А ну пошли вон отсюда! Все! Быстро! Толпа не уходила.Они продолжали кричать. Джозеф вышел на крыльцо. Медленно. Руки в карманах. Лицо ничего не выражало - каменная маска. Он остановился на верхней ступеньке и просто стоял. Смотрел. На толпу. На машину. На сына который вышел последним из машины Майкл взглянул на меня, на моего отца, на Джозефа.На лице было видно смесь внутренней обиды на Джозефа и зависти,и вины от происходящего. Толпа заверещала еще сильнее, они начали ломиться к воротам. Охранники засуетились.Майкл пошел к своему отцу, я кивнула ему головой «Как бы говоря, все нормально. Не переживай» Он слабо улыбнулся, и провёл рукой по моей спине. И я слышу как от этого действия Майкла, все в толпе начали повышать голос, особенно та которая кричала мне. У меня внутри сжалось сердце. — Ты видел? — спросил он. Голос тихий, но я услышала. — Что? — Яйцо. В стекло. Они могли попасть в неё. — Он сделал шаг вперёд. — Ты это видел? Джозеф молчал. — Ты вообще что-нибудь видишь? — Майкл подошёл ближе. — Или ты только репетиции видишь? Только графики? Только планы? А люди? Мы для тебя — кто? — Не при мне, — сказал Джозеф грозно — Почему? — Голос Майкла дрогнул. Впервые. — Боишься, что кто-то услышит? Или боишься, что я прав? Джозеф шагнул с крыльца. Билл встал между ними быстро, как тень. — Всё, — сказал Билл. — Хватит. Идите в дом. Оба. Майкл не двинулся. — Прости, — сказал он мне. — Ты не виноват, — повторила я. — Я обещал, что ты будешь в безопасности. — Ты обещал, что я могу на тебя рассчитывать. Это не одно и то же. Он посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул и пошёл в дом. Не обернулся. Папа увёл меня в гостиную. Я сидела на диване, смотрела в одну точку и не могла пошевелиться. Кэтрин вошла следом. Бледная. Глаза красные,она не плакала.Она села рядом и взяла меня за руку. — Детка, — сказала она. — Всё будет хорошо. — Правда? — Правда, — она сжала мою ладонь. — Майкл справится. Он не такой. Он умеет бороться — Я боюсь, что он сломается, что он не справится. Кэтрин посмотрела на меня. И я увидела в её глазах то, что не должна была видеть — боль матери, которая знает своего сына лучше, чем он сам. — Не сломается, — сказала она. — Пока мы рядом, пока ты рядом.Он справится Толпа расходилась медленно, нехотя, кто-то оглядывался и кричал что-то, но я уже не слышала. Билл стоял у ворот и курил. Одна за одной. Его рука не дрожала, он был профессионалом. В комнате наверху горел свет. Я знала, что он там. Сидит на кровати, заваленной подушками. Смотрит в стену. Думает. Может быть, плачет.Может быть, нет. — Иди к нему, — сказала Кэтрин. — Я не могу. Он не просил. — Он никогда не просит. — Она встала и поправила платье — Поэтому ты и должна идти. Я поднялась. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле. — Иди, — повторила Кэтрин. — И скажи ему то, что он должен услышать. — Я кивнула и пошла к нему. — Войдите, — сказал он. Голос был сухим.Уставшим.Я вошла. Он сидел на кровати. Он не плакал глаза были сухими, но красными. Он смотрел в стену, на постеры, и, кажется, ничего не видел. — Привет, — сказала я. — Привет, — ответил он сухо.Я села рядом — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Вру, — он усмехнулся,горько, безрадостно. — Я устал. Очень устал. — Знаю. Мы помолчали. — Знаешь, — сказала я. — Я не жалею. Ни о чём. Ни о сегодняшнем дне. Ни о поцелуе на холме. Даже о яйце в стекле не жалею. Он посмотрел на меня. — Почему? — Потому что ты того стоишь, — сказала я. — Ты стоишь каждого яйца, каждой кричащей девчонки, каждой минуты страха. Он молчал. Но я видела, как его глаза меняются как что-то внутри оттаивает. — Я никуда не уйду, — сказала я. — Понял? Я здесь. Я буду здесь. Даже когда ты будешь говорить «нормально», а сам будешь разваливаться на куски. — А если я все таки начну разваливаться? — Тогда я соберу тебя заново, — сказала я. — И буду рядом, пока клей внутри тебя не высохнет. Он засмеялся. Тихо. — Ну и фразочки у тебя — сказал он. — Странные? — улыбнулась я ему. — Ага.— Он взял меня за руку. Нежно погладил пальцем по руке. — Останься сегодня здесь со мной, на ночь, — сказал он. — Я никуда не уйду, — повторила я, и провела рукой по его кудрявым волосам. — Обещаешь? — Обещаю. — и он обнял меня, прижавшись всем телом. На улице наступила ночь.Я сидела рядом и гладила его по спине, так мы и заснули в обнимку с другом другом.