Privacy

16 Сентября 1993 Москва За окном гостиничного номера «Метрополь» солнечно. По-московски щедро, по-летнему тепло, так бывает только в редкие дни, когда город вдруг перестаёт хмуриться и показывает себя настоящим — не открыткой, а живым, дышащим, с бликами на куполах храмов и длинными тенями от старых деревьев на мокром после вчерашнего дождя асфальте. Москва сегодня не серая. Москва сегодня золотая. Я стою у окна уже около получаса. В одной руке давно остывшая чашка с травяным чаем, который так и не допил. В другой шляпа-федора, которую машинально верчу, поправляя поля, хотя они и так идеальны. Я стою босиком. Волосы ещё влажные после утреннего душа, несколько кудряшек прилипли к вискам.Сегодня я не тороплюсь, не хочу никуда спешить, как это прежде всего бывает. Мне хочется просто стоять и смотреть на этот город — чужой, огромный, незнакомый, но почему-то не пугающий. Вчера был концерт. Стадион «Лужники». Дождь лил, не переставая,целых 5 часов.Я уж думал что концерт сорвётся, и что как только я выйду на сцену, то там никого не будет.Прилет в Москву и так был напряжённым.Страна переживает новый период, и людям до сих пор тяжело приходится привыкнуть к новым реалиям страны. Но все же я вышел на сцену в своём милитари-пиджаке с погонами, в блестящих нарукавных повязках, в чёрных штанах с лампасами, в белой футболке с V-образным вырезом и, конечно, в своих излюбленных очках авиаторах, которые не снял даже под ливнем. Вода стекала по лицу, смешиваясь с потом и гримом, но я танцевал так, будто это последний концерт в моей жизни. Будто завтра не наступит. И это всегда так, каждый раз, как в последний. Потому что для меня каждый концерт и правда мог казаться как последним. Кто знает, что ждёт завтра? Теперь тело требует покоя. Мышцы ноют, спина болит где-то в районе поясницы, и в голове, глубоко под черепом, пульсирует тупая боль от ожогов. Я не принял таблетку сегодня утром. Хотел проверить,смогу ли без неё. Пока не очень. Боль не уходит, просто становится привычной, как фоновый шум, на который перестаёшь обращать внимание, но который всё равно высасывает из тебя силы. На столе, покрытом тяжёлой бархатной скатертью, лежит плотный лист с планом на день. Его еще составили за неделю до вылета,менеджер расписал по минутам с присущей ему пунктуальностью: интервью местному телевидению, прогулка с охраной по городу,в частности по центру.И всякие другие деловые дела. Но один пункт выделен зелёным маркером, Билл обвёл его дважды как только увидел список, а рядом нарисовал стрелку и восклицательный знак, по-своему, по-военному, коротко и ясно: Детский приют на окраине Москвы. 11:00. Без прессы! Я согласился сразу, даже не раздумывая ни секунды. Я всегда соглашаюсь на такое, даже когда устал, даже когда болит голова, даже когда хочется просто лежать и смотреть в потолок. Потому что дети — это единственное, что остаётся настоящим, когда всё остальное превращается в шоу. Дети не врут. Дети не смотрят на тебя как на банковский счёт или как на сенсацию. Дети не спрашивают про твой цвет кожи, или что ты делал сегодня утром и не перешёптываются за спиной. Дети просто рады, что кто-то пришёл с ними играть. — Машина через час, — Билл входит без стука, как всегда бесшумно, но уверенно, его шаги не слышны на толстом ковре. Он уже в костюме, свежевыбритый, и своей любимой панамкой на голове, с рацией на поясе. — Там детей много. Сорок человек, от трёх до семи. Воспитатели предупреждены, но волнуются. Говорят, дети практически не спали Я усмехаюсь невесело, скорее грустно,и ставлю чашку на подоконник. — К детям нельзя подготовиться, Билл. Им не нужна подготовка. Им нужно только одно что бы их видели, играли и разговаривали. — Билл кивает. Он видел это сотни раз,в больницах, в приютах, в бедных кварталах Африки и Индии, в румынских детдомах, куда они заезжали перед Бухарестом. И каждый раз — как в первый. Каждый раз у Билла что-то сжимается внутри, когда он смотрит, как этот человек, у которого полмира у ног, садится на пол рядом с перепачканным кашей ребёнком и начинает вытирать ему рот салфеткой, и каждый раз Билл задумывается о том что Майкл был бы хорошим отцом.Что впрочем ему и не мешает, может он вполне скоро им станет, подумал Билл. — Как Сара? — спрашиваю я, но не слышу ответа.Вижу что Брей улетел куда-то в свои мысли, щёлкнул пальцами, и тот сфокусировал на мне взгляд, вопросительно кивнул.— Как там моя девочка? Она звонила? — повторил я, проходя в спальню.Открыл шкаф, провел рукой по вешалкам, выбирая. Белая футболка с V-образным вырезом,обычные чёрные штаны, не сценические, а простые, повседневные. Носки. Часы на запястье с Микки Маусом с красным ремешком. — Звонила утром, — Билл остаётся в дверях, скрестив руки на груди. — У неё показы. Говорит, скучает. Голос у неё был... странный. Уставший, что ли. Сказала что любит тебя и ждёт домой. Я замираю на секунду перед зеркалом в полный рост. Беглый взгляд на своё отражение: бледное лицо, тени под глазами, волосы, которые надо бы уложить, но мне лень. На висках — едва заметная сеточка, след от старых ожогов. Обычно я скрываю её тональным кремом, но сегодня не стал. В последнее время я чаще стараюсь выходить в свет без макияжа, может меня так Сара вселила уверенность, но мне потихоньку начинает нравиться свое тело и свое лицо...совсем немного. — Я тоже скучаю, — говорю тихо своему отражению.Когда я засыпаю то вижу счастливые сны, где я обнимаю ее, а она улыбается и тоже обнимает в ответ.А рядом стоят дети, много детей. Они похожи на нас двоих, и они машут нам рукой. Я решаю надеть кепку, а не шляпу. Смотрю на себя ещё раз. В зеркале — не Майкл Джексон, король поп-музыки. Не икона. Не легенда.А я, обычный парень из Гэри.Но все же быть чуточку скрытным не помешает.Билл смотрит на меня, качает головой,не осуждающе, скорее с усталым пониманием. — Ты хоть бейсболку снимешь внутри? Тебя не узнают с первого взгляда, если ты в ней будешь общаться с детьми. Воспитательницы уже на пределе, ждут уже с вчерашнего дня. Я поворачиваюсь к нему. В моих глазах озорство. — Узнают — говорю я, поправляя волосы под красной кепкой. — Я не собираюсь от них прятаться. Тем более от детей. Они заслуживают видеть человека, а не маску. — Я вздыхаю,и поворачиваюсь к моему главному телохранителю.Прежде всего мне приходится носить закрытую одежду, не потому что я пугаюсь взглядов людей,а простая обыкновенная защита от солнца. По крайней так я пытаюсь сберечь свои участки кожи, которые не успели посветлеть. Билл понимающе кивает, и делает руками жест, что пора на выход. 11:20 Детский приют на окраине Москвы встречает нас запахом пирожков и хлорки. Место оказывается совсем не тем, что рисует воображение, когда слышишь слово «приют». Никаких мрачных стен, никаких железных решёток на окнах, никакой казённой серости. Обычное двухэтажное здание советской постройки — облупленная краска на дверях, потрескавшийся асфальт во дворе, качели, которые скрипят, но держатся уже, наверное, лет тридцать. Но внутри чисто, светло, пахнет супом и деревом. Игрушки расставлены по полкам ровными рядами видно, что их берегут, чинят, латают, но не выбрасывают. Занавески на окнах сшиты вручную, из ситца в цветочек, с оборочками видимо, чьи-то заботливые руки. Воспитательницы три женщины, а так же директор учреждения.Воспитатели одинаковых синих халатах, с уставшими, но добрыми лицами стоят в коридоре, прижавшись друг к другу. Они смотрят на меня с таким трепетом, будто перед ними не человек, а живое чудо. Директор подходит и протягивает мне и другим моим людям руку, я слегка мешкаюсь но подаю, и директор крепко ее сжимает. — Здравствуйте, мистер Джексон. Я Николай Васильевич, директор нашего детского приюта. Пройдёмте с нами в игровую, дети у нас пообедали, и готовы поведаться с неожиданным для них гостем. — Произнёс он на русском, и оглядел меня с головы до ног, типичным ему советским укором. Выглядел директор весьма молодо для своих 65 лет, он указал путь в направлении в комнату к детям и я перевел взгляд с него,на своего переводчика, и тот поведал мне кто он такой. Я нервно улыбнулся, и попытался поздороваться на русском,но это вышло коряво, но для иностранца неплохо, сказал мне переводчик. Мужчина улыбнулся уголками губ и похлопал меня по плечу. Что ж подумал я, что прошёл проверку, и теперь на меня не будут смотреть так, словно я иностранный агент.И мы зашагали дальше по коридору, в далеке слышались звуки гудящей детворы, разговоры, смех, крики все смешалось с русской песней на фоне. Дети в игровой комнате. Их много, кажется, вся Москва поместилась бы в эту комнату с высокими потолками и огромными окнами. Они сидят на ковре, на стульчиках, на подоконниках.Кто-то играет, рисует. Старшие воспитатели следят за порядком, они не сразу замечают мення, и мою свиту из 4 человек. Я замечаю, что многие дети в одинаковых футболках разношенных, застиранных, но аккуратных. Кто-то донашивает за старшими.Николай Васильевич хлопает в ладоши,двадцать пар глаз уставились на нас. Один ребёнок замер с игрушкой, видимо узнав меня. Другой мальчишка спрятался за спину воспитательницы, высунув только нос и один любопытный глаз. Кто-то, наоборот, вытянул шею, привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть странного дядю в красной кепке и чёрных штанах, который зачем-то пришёл к ним в такую рань. Я не говорю ни слова. Не здороваюсь с порога. Не объявляю, кто я. Не жду аплодисментов. Я просто машу им рукой, улыбаясь. Директор представляет меня, и воспитатели выводят из-за спин маленьких девочек и мальчиков, те кто посмелее выходят сами смотря на известного им человека. Я медленно снимаю свою кепку, и разглаживаю свои непослушные кудрявые волосы, собранные наспех в хвостик. Здороваюсь и подхожу ближе, одна из воспитателей подталкивает одну девочку, что бы она представилась на английском, как она и хотела, но та смутилась и не смогла произнести и слова. Я хихикнул, и предложил попробовать сказать вместе.Потихоньку напряжение начало спадать. Директор начал рассказывать про приют, про детей, и в целом о обо всем подряд. Вскоре он все же покинул комнату, оставляя меня на воспитателей и детей, сославшись на важный разговор. Недолго думая я сажусь на пол. Это жест. Древний, понятный без перевода, без языка. «Я не выше вас. Я с вами. Я такой же, как вы». Никто не двигается целую минуту. Воспитательницы замерли у стен, боясь дышать. Билл стоит в дверях, скрестив руки. Я сижу на полу и жду.Оглядываясь по сторонам, я заметил девочку, маленькую. Лет 5-7 думаю.Она тихо сидела в самом конце комнаты, и рисовала что-то в альбоме. Я наблюдал за ней, видимо почувствовав мой взгляд, девочка подняла голову и устремила взгляд в мою сторону, непроизвольно ахнув, на меня смотрели невероятно голубые глазки. Я понял, что девочка была грустной, немного разглядев меня, она снова уткнулась в рисование. Надо узнать что с ней, подумал я. Потом самый смелый мальчик, лет пяти, в полосатых штанах, которые явно велики ему на три размера, и с потрёпанной бибикой в руке, делает шаг вперёд. Его ноги маленькие, босые он снял сандалии, потому что они жмут. Останавливается в метре от меня. Смотрит снизу вверх огромными серыми глазами. На щеке царапина, на коленке зелёнка. — Ты настоящий? — спрашивает он на ломаном, но очень старательном английском. Похоже, воспитательницы репетировали с ними эту фразу весь вчерашний вечер и всё утро сегодня. Я смеюсь. Тихо, грудью, так, что почти не слышно. От этого смеха у меня на глазах выступают слёзы, или это только кажется. Потом запускаю руку во внутренний карман своего милитари-пиджака, висящего на стуле у двери, и достаю оттуда горсть конфет — фруктовые леденцы в пёстрых обёртках, которые купил в аэропорту, не зная, понравятся ли они местным детям. Протягиваю мальчику. — Настоящий, — говорю я. — А ты? — с озорством спросил я, и засмеялся с заливистым смехом, мальчишка кивает и смотрит на конфеты, потом на меня, потом снова на конфеты. Берёт одну. Разворачивает медленно, не спеша, будто боится, что это сон и конфета исчезнет, если поторопиться. Суёт в рот и закрывает глаза от удовольствия. Потом улыбается во весь рот. — А я Ваня, — говорит он. И всё. Стена рухнула. Через десять минут я уже ползаю на четвереньках по залу, изображая льва. Рычу громко, но совсем не страшно, так, что дети визжат от восторга и хохочут, падая друг на друга, образуя живую кучу-малу. Кто-то уцепился за мою левую ногу и не отпускает, висит на ней, как маленькая обезьянка на лиане. Кто-то забрался на плечи и пытается надеть мне кепку задом наперёд, потому что так смешнее. Кто-то сидит на спине и командует: «Но!», как будто я лошадь. Одна девочка с длинными русыми косичками, перевязанными красными ленточками, подбирается сзади и начинает заплетать волосы в косичку. Больно потому что тянет сильно, не жалея. Пряди вырываются, путаются, лезут в глаза. Но я терплю. Не дёргаюсь. Потому что её маленькие пальцы пахнут яблоком и мылом. Она напевает что-то себе под нос, русскую колыбельную, которую не понимаю, но чувствую каждой клеткой. Эта мелодия — про что-то забытое, про детство, которого у меня самого почти не было.Такие минуты проведённые в компании детей, дают мне несколько минут покоя и умиротворения. Другой мальчик рыжий, весь в веснушках, в растянутой футболке с нарисованным Чебурашкой подходит молча. Протягивает рисунок. Сложенный вчетверо лист бумаги из школьной тетрадки в клетку, на котором нарисованы небо, солнце, зелёная трава и человечек с огромными карими глазами и чёрными кудрями до плеч. Человечек явно не похож ни на кого из взрослых, которых мальчик знает. Переводчик рядом переводит слова мальчика шёпотом — Он говорит, это вы. Я смотрю на рисунок. У меня перехватывает горло. Я не могу вымолвить ни слова несколько секунд. Потом беру листок бережно, как святыню, провожу пальцем по нарисованному человечку. — Красиво, — говорю я, и голос чуть дрожит, срывается на середине слова. — Спасибо. Я сохраню. Действительно складываю рисунок и прячу во внутренний карман пиджака. Туда же, где лежат конфеты, блокнот, авторучка и фотография Сары, которую я ношу с собой уже несколько месяцев, из страны в страну. Билл, стоящий у дверей, видит это. Не улыбается,только кивает понимающе. Спустя час их отправляют на обеденный перерыв, всех детей уводят в столовую. Ребята с трудом отрываются от меня.Та девочка с голубыми глазами, все так же остаётся сидеть на своем месте, к ней подходит воспитатель и начинает говорить что нужно сходить покушать. Я встаю с пола, и подхожу к столу за которым сидела девочка. Девочка и воспитатель снова устремили на меня глаза. — Она у нас мало ест — говорит женщина на ломаном английском, голос ее дрожит, я не сразу понимаю ее из-за акцента. И мой переводчик говорит ей что она может разговаривать на русском. Женщина ахает, и кладёт руку на голову малышки слегка поглаживая ее волосы в заплетённые косички. Видимо не долго думая, женщина решает рассказать что-то, она смотрит прямо на меня, то потом на девочку. — Машенька,у нас только недавно оказалась в детском приюте.Ее семья погибла в автокатастрофе, и мама и папа, и старший брат. Она осталась у нас одна... — говорит женщина, и смотрит на девочку сочувствием. Мне переводят, и у меня все внутри переворачивается, я смотрю на нее и в мои глазах выступают слёзы. — Это так печально, маленькая дитя осталась одна.— в моей голове возникает мысль, я подхожу и сажусь рядом с ней на колени. — Привет. Как тебя зовут? — говорю я ей, и та поднимает на меня глаза, и в них нет грусти как до этого, в них возникло любопытство. — Маша. — говорит девочка на русском, потом трогает мои кудряшки. — а как зовут тебя? — лепечет малышка на английском.Я удивляюсь ее голосу, и тому что она могла сказать на языке который не знает. — Майкл.— говорю я, и улыбнулся ей.Подозвал к себе воспитателя, и размышляя начал говорить. — Я могу удочерить этого ребёнка? Я хочу подарить ей шанс на новую жизнь. Может ей станет легче.. — Женщина начала переводить взгляды на меня, то на переводчика. Ожидая пояснений.— О, мистер Джексон, я бы была бы рада если бы девочка снова обрела семью. Но это нужно обсудить с директором, и если вы прям хотите ее забрать нужно подготовить документы и все прочее. — Я кивнул, понял. — Хорошо, я поговорю с ним, и мы обсудим удочерение. А пока мне надо спешить дальше по другим местам. — подошёл к Маше, и развел руки в сторону, девочка не смело подошла и обняла меня. — Пока, малышка. Скоро я заберу тебя отсюда, а пока подожди немного. — шепчу я ей, на ушко. Девочка улыбнулась, и крепче обняла меня. — Пока, Майкл. 19:30 Вернувшись в гостиницу, я долго сижу у окна. Смотрю на купола храма Василия Блаженного, видимые с высоты. Спиной чувствую взгляд Билла, который проверяет охрану, связывается с кем-то по рации, отдаёт короткие приказы. Номер снова пахнет дорогим деревом и одиночеством. Рисунок в кармане. Я достаю его, разворачиваю, снова смотрю. Человечек в кепке улыбается мне с детского рисунка. К этому рисунку, добавился еще один, рисунок Маши. Я разглядываю эти два рисунка, и решаю что заберу девочку отсюда. Я смотрю на Москву золотую, вечернюю, подсвеченную заходящим солнцем. И думаю о том, что этот город запомнится мне не Кремлём и не красной площадью, а детским приютом, маленьким Ваней, девочкой с косичками и рисунками, который лежат у сердца.А так же походами в антиквариатную лавку, и парадом на красной площади, в котором любезно поучаствовал. Сара В Лос-Анджелесе начинает темнеть, я возвращаюсь домой после показа. Уставшая до звона в ушах, до тяжести в ногах.Туфли летят в коридоре, сумочка падает на пол вместе с ключами, и я не сразу замечаю, что ключи снова упали под вешалку. Сумрак встречает меня требовательным мяуканьем. Миска пуста, возмущению нет предела.Он трётся об мои лодыжки, бежит к миске, возвращается, смотрит жёлтыми глазами с немым укором: «Ты меня бросила. На целый день. Я мог умереть с голоду. Четыре раза. Минимум». Я улыбаюсь впервые за долгие часы. Насыпаю корм, и глажу кота по бархатной спине. Он урчит, на секунду прощая меня, и тут же забывает об обиде, уткнувшись носом в миску с такой страстью, будто не ел неделю. — Всё будет хорошо, — говорю я ему, потому что надо это кому-то говорить. Я иду на кухню, ставлю чайник и достаю из холодильника йогурт, который купила три дня назад и всё забываю съесть. Открываю крышку, нюхаю.Вроде нормально, говорю я мысленно себе. Сажусь за маленький кухонный стол, пододвигаю к себе кружку и включаю телевизор для фона. Старый привычный ритуал. Чтобы в квартире не было так тихо. Чтобы не слышать, как тикают часы на стене — слишком громко, слишком навязчиво. Чтобы хоть немного заполнить пустоту, которая разрослась после его отъезда. Нажимаю кнопку пульта, не глядя на экран, и подножу ложку ко рту.И замираю На экране его лицо. Старая фотография, из тура «Bad» тот самый прищур, та самая шляпа, тот самый взгляд, от которого миллионы сходили с ума. И заголовок внизу огромными, жирными, белыми буквами на красном фоне. Я не сразу понимаю, что там написано. Английский, который я знаю с детства, вдруг становится чужим, непонятным, будто кто-то перемешал буквы в словах, а слова в предложениях. МАЙКЛ ДЖЕКСОН ОБВИНЯЕТСЯ В РАСТЛЕНИИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО. Ложка падает на пол. Йогурт разлетается белыми каплями по линолеуму. Я смотрю на экран, и мир вокруг сужается до размеров этого телевизора, этого заголовка, и этого лица. В голове пустота. Совсем пусто. Как будто кто-то взял и выключил свет во всём доме. А потом одна мысль, холодная и острая, как льдинка под рёбрами: «Он в Москве. Он один. Он не знает». На экране ведущий. Мужчина в строгом костюме, с безупречным галстуком, с голосом, который звучит ровно и безжалостно, будто он читает прогноз погоды или биржевые котировки. — Нам только что стали известны подробности. Поп-король Майкл Джексон официально обвиняется в развратных действиях в отношении несовершеннолетнего. По сообщениям источников в полиции Лос-Анджелеса, речь идёт о тринадцатилетнем мальчике, который неоднократно посещал ранчо певца «Неверленд». Имя ребёнка не разглашается в интересах следствия. Картинка сменяется. Пресс-конференция. Адвокат семьи немолодой, уверенный, в дорогих очках,говорит с трибуны, окружённый микрофонами. Его голос спокойный, каждое слово отточено, как лезвие. — Мой клиент и его отец утверждают, что имели место неоднократные акты сексуального характера. У нас есть медицинские заключения. У нас есть свидетельские показания. Мы требуем справедливого расследования и полной ответственности в рамках закона. Джун Чандлер. Её лицо появляется на экране, и я узнаю его мгновенно, хотя видела всего несколько раз в жизни. Та самая женщина, которая когда-то улыбалась Майклу в Неверленде, фотографировалась с ним на фоне каруселей, разрешала сыну ночевать в его комнате. Сейчас она плачет перед камерами. Её голос дрожит, срывается на всхлипах, она промокает глаза кружевным платком — очень театрально, очень картинно, будто репетировала перед зеркалом. — Я верю своему сыну, — говорит она. — Я не знаю, как мать может не верить своему ребёнку. Мой мальчик не стал бы лгать о таком. Ни один ребёнок не стал бы. Я сжимаю край столешницы так, что костяшки белеют. Полицейские у ворот Неверленда. Съёмка дрожит, потому что оператор снимает издалека, прячась за деревьями.Охрана не пускает ближе. Карусели неподвижны, качели замерли, ставни на окнах закрыты. Ранчо, которое всегда было символом радости и детства, выглядит сейчас как осаждённая крепость. — Ранчо опечатано, — продолжает ведущий. — Следователи проводят обыск. По неподтверждённым данным, изъяты личные вещи певца, включая одежду и видеозаписи. Эксперт в студии мужчина в очках с толстыми стёклами, с папкой в руках, полной бумаг разъясняет зрителям, что теперь будет. Медицинское освидетельствование, допросы, очные ставки. «Если обвинения подтвердятся, Майклу Джексону грозит до восьми лет тюремного заключения». Он говорит это спокойно, будто речь идёт не о живом человеке, а о статистике. Я смотрю на экран. Не двигаюсь,не дышу. Потом рывком хватаю трубку телефонного аппарата. Пальцы дрожат, когда набираю номер телефона. Гудок. Длинный. Второй. Третий.Кажется, что прошла вечность, прежде чем в трубке раздаётся его голос, далёкий, будто из другой вселенной. — Алло? — Майкл, — стараюсь говорить ровно, но голос срывается, ломается на середине его имени. — Включи телевизор. — Что случилось? — В его голосе возникла тревога, он не знает. Не может знать. — Просто включи. Молчание. Я слышу как он идёт по комнате, как шуршат его мягкие шаги по ковру, как щёлкает кнопка пульта. Долгая пауза, такая долгая, что слышно, как бьётся мое сердце, и как Сумрак трётся о об ноги. Потом его голос. Чужой, пустой, будто говорит не он, а механизм, который имитирует человеческую речь. — Я вижу, — говорит он. — Я вижу. — Майкл, я прилечу. Я сейчас же... — Не надо, — перебивает он. Быстро, резко, будто слова режут ему горло. — Пока не надо. Здесь...начнётся скоро ад. Я не хочу, чтобы ты в этом участвовала. — Мне плевать на ад, — я почти кричу. — Я не брошу тебя. — Я перезвоню, — говорит он. И кладёт трубку. Я смотрю на трубку, слышу вибрацию которую он производит. На экран телевизора, где всё ещё показывают его лицо, его Неверленд, его карусели, его жизнь, которую сейчас разбирают на части перед всей планетой. Сумрак запрыгивает на колени, трётся носом о подбородок, но я не чувствую. Внутри пустота. И одна мысль, холодная, как лёд: он там один. Совсем один. А я здесь, за тысячи километров, и не могу даже обнять его. Майкл Я не спал всю ночь. Сидел в кресле у окна, поджав под себя ноги, и смотрел, как медленно сереет московское небо. На диване тихо посапывал Билл,старый солдат умел засыпать в любых условиях, даже когда мир рушился. На столике у пианино лежали исписанные листы — новая песня, которая родилась из боли этой ночи. «Stranger in Moscow». Я не пел её вслух. Только шептал слова, пока слёзы текли по щекам, а пальцы находили клавиши в темноте на пианино которое здесь стояло. Телефон молчал. Я сам отключил его после того, как Сара сказала: «Я прилечу». Я не хотел слышать чужие голоса. Не хотел читать заголовки. Не хотел знать, что там, за тысячи километров, мое имя уже стало синонимом чего-то грязного. Я думал о Саре. О её голосе, когда она сказала: «Я лечу». О том, как она не спрашивала разрешения. Просто поставила перед фактом. Она всегда так — тихая, спокойная, но когда нужно — стальная. Я люблю её за это. И боялся. Потому что знал: теперь её тоже будут тащить в эту грязь. Закрыл глаза и попытался представить, как она собирает чемодан в своей маленькой квартире. Как Сумрак трётся о её ноги, не понимая, почему хозяйка мечется по комнатам в такое позднее время. Как она берёт билет, паспорт, ключи. Как закрывает дверь и спускается по лестнице, чтобы сесть в такси. Я хотел, чтобы она была здесь. И хотел, чтобы она осталась там, в безопасности. Но выбора уже не было — ни у меня, ни у неё. На рассвете я наконец провалился в тяжёлый сон без сновидений.