Мороз и солнце
8 февраля 2026 г., 02:06
Примечания:
Дети не задумываются о том, как их поступки влияют на взрослых. Взрослые тоже не очень задумываются о том, как поступки детей на их влияют.
А стоило бы.
855 М30
Я пишу это дрожащими руками. Ты точно помнишь один наш разговор, на балконе, за несколько недель до захвата Кардиса. Тогда ещё отец парад новых машин принимал, а на меня совершили покушение. Я с гордостью заявила, что перестала бояться того, что меня могут убить. А ты удивлённо на меня посмотрел и бросил, что никогда такого не боялся. Мне кажется, ты совсем ничего не боялся. Никогда.
И она тоже не боится. Неделю назад она вышла в грозу на улицу, забралась на башню и попыталась поймать в какой-то стеклянный шар молнию. Она стояла на крыше с медным шестом и ловила молнию. Со скандалом и истериками её оттуда сняли, и пару часов назад она повторила это. Её ударила молния. И узнала я об этом тогда, когда Перцефона, с тлеющими волосами, обугленной одеждой и покрытыми сажей руками, ворвалась в мои покои. Было два часа ночи, и до шести утра она во всех красках описывала мне свои ощущения, а я слушала её в ужасе.
Её ударила молния, её прожгло насквозь, волосы пришлось состричь. У неё с ладоней сошли последние шрамы, когда я пару минут назад на них взглянула. Она весит четырнадцать килограмм – столько же, сколько и шест, который она выплавила в кузне, чтобы поймать молнию в шар, и ростом вдвое меньше него – всего метр с лишним. И она не боится смерти, но шугается моего крика и розг Агнес. Она ест вымоченные в яде яблочные персики и воротит нос от свежайшей запечённой тыквы. А я смотрю на неё и вижу ребёнка, маленького и беззащитного, и запрещаю ей гулять одной, потому что с ней может что-то случится. Но чем старше она становится, тем сложнее мне придумать что-нибудь, что может сделать ей простой смертный человек.
860 М30 Большую часть короткой беседы с первым капитаном речь Пертурабо звучала под аккомпанемент из стука в дверь на высоте чуть больше полутора метров – не было никаких сомнений в том, кто бы это мог быть. Первым делом с Форрикса пришлось снять все прошлые приказы – обязанность составить отчёт относительно всех возможных, даже самых абсурдных причин сбоя, была переложена на Иешуа, чтобы как-то задержать его появление в покоях – а после остановить Кидомора, когда он вызвался прогнать того, кто имел наглость так непочтительно пытаться ворваться в покои его Примарха. И потом, конечно, объяснить, кто же это на самом деле и что будет входить в обязанности Форрикса в ближайшее время. К чести первого капитана, Пертурабо не мог не отметить с каким профессионализмом и стойкостью он воспринял новую информацию. Хотя от него и не укрылось, как Форрикс широко распахнул глаз и сделал глубокий, задумчивый вдох прежде, чем хоть что-то ответить. Удивляться тут всё же было чему. Форрикс был одним из немногих, кому информацию о Перцефоне можно и, как здраво рассуждал Примарх, нужно было доверить. В силу своих личностных качеств Кидомор был способен воспринимать любую, даже самую сложную и абсурдную ситуацию как набор из множества простых задач и конкретных приказов, которые вполне был в состоянии отдавать себе сам, отчего не нуждался в постоянном присмотре. Вдобавок к этому он отличался поистине истовой преданностью своему отцу, а потому от него можно было ожидать вполне себе адекватного поведения по отношению к настолько… примечательному ребёнку. Пертурабо надеялся, что, в отличие от смертной прислуги, у Форрикса хватит силы воли на то, чтобы не потакать детским капризам, и чтобы с достоинством первым столкнуться со всеми возможными трудностями в воспитании юного дарования, с которыми сам Примарх сталкиваться не имел ни сил, ни времени, ни, что главное, малейшего желания. Требовать от Кидомора строгих рапортов о проделанной работе и почасового отчёта Пертурабо, поддавшись несвойственному ему приливу сочувствия, который был вызван тем, какое выражение приняло лицо первого капитана после того, как на горизонте замаячила вся полнота предстоящей задачи, не стал. Гораздо более чёткую и яркую картину Перцефона сможет ему предоставить самолично и, в отличие от Форрикса, у неё не будет ни единого повода привирать или скрывать правду. Несмотря на то, что от проходной его отделяло несколько комнат, а от коридора так и вовсе несколько толстых корабельных стен, Пертурабо всё равно улавливал отрывки начавшегося разговора, когда капитан его покинул. По непонятной для себя причине он то и дело фокусировался на едва слышимых звуках речи и всё никак не мог от них отвлечься, как будто ожидая, что ещё немного, и драма в коридоре разрастётся до таких масштабов, что не вмешаться будет просто невозможно. К счастью, звенящий писк раздражающего детского плача вскоре стих, судя по грохоту дверей покоев напротив, не закончившись, а просто оказавшись слишком далеко для того, чтобы его можно было услышать. С удивлением Пертурабо отметил достойное восхищения спокойствие в голосе Кидомора, пытавшегося успокоить непонятно по какой причине закатившую истерику Перцефону, и это только утвердило его в правильности выбора. Теперь, когда все маленькие проблемы были решены, хотя бы временно, настало время приняться за куда как более важные дела. Выяснить причину сбоя обычными средствами вроде диагностики или выбивания из адептов Механикум таинств машинного духа корабля не удалось, и теперь, когда они уже были в варпе, Пертурабо ощущал острую необходимость потратить неиспользованный запас любопытства хоть куда-то. И у него как раз был один солдат специально для такой мозговой разминки. Иешуа явился как раз вовремя – когда процессия из покоев, судя по шуму, отправилась куда-то дальше, по надеждам Пертурабо, в центральную библиотеку. Никто не встретил посетителя. — Мой господин, – Иешуа поклонился, едва сделав шаг в покои, и исподтишка огляделся, ища Примарха. Завидев того в отделённом коридором зале, он с нервозной поспешностью приблизился к Пертурабо и встал чуть дальше, чем предполагала негласная вежливость. Это был явно плохой знак. Пертурабо встретил сына хмурым, но лишённым злобы или раздражения взглядом, слишком сильно желающий зарыться в новую проблему и избежать лишних мыслей, чтобы тратить сосредоточенность на эмоции. — Докладывай, – коротко приказал он. — Как вы и сказали, мой господин, ни жрецы Марса, ни технодесантники, ни смертный корабельный персонал не выявили никаких причин для сбоя. С технической точки зрения его как будто не было. Пертурабо скучающе вздохнул. — А что-нибудь из того, чего я ещё не знаю, ты мне не скажешь? Что библиариум думает обо всей этой ситуации? Иешуа как-то странно замялся, потупился и сглотнул, непонятно, на самом деле, чем так сильно встревоженный. Отчитывать его было не за что, и Пертурабо не собирался искать повод. К тому же, конкретно Гац-Нори пользовался его снисхождением, хоть и довольно скрытым, и потому имел ещё меньше поводов вести себя в его присутствии, как не далее как полчаса назад высеченный пион. — Я… Прикажите пригласить Харона? — Иешуа, я спрашиваю тебя, – Пертурабо устало сложил на столе локти и нагнулся чуть ближе к легионеру. – Ты, лично ты, можешь мне что-нибудь сказать? Когда-то так ему нравившаяся, теперь тревога подчинённых и легионеров в его присутствии постепенно начинала не то что раздражать, а скорее печалить Пертурабо. Ушли годы на то, чтобы вытравить из Астартес генетическое желание играть с ним в дочки-матери, но теперь, когда следов от их особой связи почти не осталось, на него возымела привычку накатывать какая-то странная, иррациональная меланхолия. Если офицерский состав ещё как-то справлялся с тем, чтобы прятать свою боль от недостижимости отцовской любви за железной выдержкой, рядовые воины пока не могли похвастаться таким же отношением. С прищуром наблюдая за тем, как незаметно, наверное, даже для самого себя, корчится в его присутствии Иешуа, Пертурабо задумался об одной из старых дискуссий с Форриксом, полагавшим, что любовь побуждает к честной службе сильнее страха. Дисциплина первой роты была образцовой, но, сколько Пертурабо ни наблюдал за тренировками и ни слушал коротких историй в редких неформальных беседах с первым капитаном, он так ни разу и не заметил никаких признаков братской любви. Исключительно профессиональные отношения между военными, служащими в одном подразделении. Как и должно быть. Он им не отец, он их генерал, их командующий. Он их господин и повелитель, как и задумывал Император. А Перцефона? Что делать с ней в этой системе? Её Император задумывал? Предполагал, хотя бы? — Другие библиарии отрапортовали о коротком психическом всплеске. Когда я высказал это предположение сержанту технодесантников, он сказал, что никакая псионическая атака не смогла бы пробиться через внутренние поля Геллера. Такой сбой не был бы глобальным. — Насколько сильной могла быть предполагаемая атака? Что говорит Харон? Более чем способный фокусироваться в мыслях на одном, а в разговоре на совершенно другом, Пертурабо продолжал попытки решить заковыристую головоломку, в которой в не очень красивый, но вполне выполняющий свои функции механизм теперь необходимо было поэтапно встроить новую, нестандартную и неожиданную деталь. Почему-то идея о том, чтобы угнетать – он удивился, когда слово возникло в его голове – Перцефону так же, как Астартес, показалась ему до отвращения неприятной, нездоровой и ненормальной, будто противоестественной. Невозможно было поставить между этими двумя явлениями знак равенства, но по непонятной причине, вместе с формированием отношения к Перцефоне, это сравнение куда-то сдвигало и его отношение к легиону. — Харон утверждает, что этот сбой может быть спокойно списан на подготовку к переходу в варп, но… Пертурабо не дал ему договорить, прервав его поднятием руки. — Мы не были в варпе на тот момент и были далеко не на последнем этапе подготовки к переходу. — Да, мой господин, – Иешуа коротко поклонился. Кажется, Пертурабо сбил его с хорошей мысли своей вставкой. На самом деле, в этих его словах не было никакой злонамеренности, только и исключительно желание побыстрее перейти к сути дела. Он не перебил Иешуа чтобы заткнуть, он перебил его, чтобы поучаствовать в беседе. Примархам большинство навыков, в том числе, как ни странно, и социальных, Императором были заложены при рождении, и потому Пертурабо было очень странно находить себя в ситуациях, когда его когда-то столь многими любимый талант оратора и всепоглощающая харизма давали сбой. Когда он был юношей, его пылкость в разговорах и способность со всем жаром удариться в любую интеллектуальную дискуссию прощали ему всё наплевательство на этикет, и он так от этого и не отвык. Вежливость, все эти бесполезные и невероятно долгие любезности не виделись Пертурабо необходимыми ни в молодости, ни в зрелости. Он избегал чрезмерно назойливых в своей услужливости сыновей так же, как сторонился тех, кто не проявлял к нему должного уровня почтения, и это странное лицемерие позабавило его, когда он принялся за самоанализ. Своё отторжение уважения как вещи несуществующей и неподдающейся какой-либо адекватной структуризации Пертурабо видел как черту, возвышающую его над обычными смертными, и одновременно с этим оказался тем, кто так же подвластен негласным социальным правилам, как и все остальные. Находясь в обществе тех, кто полагался к нему близкими к равным, Пертурабо ещё более странно обнаруживать в их поведении сходства с обычными людьми. — Продолжай, – пробормотал он, откидываясь в кресле. Там, где сейчас стоял Иешуа, не так давно сидела Перцефона. Ещё одна странная параллель, сходство, намёк на равенство, который Пертурабо сильно смущал. — Я поговорил с одним из магосов… – неуверенно произнёс Иешуа, напряжённо хмуря брови. – Он сказал, что, если в библиариуме есть талантливый техномант, то ответы стоит искать у него. — Калофис подтвердил это предположение? — Я не обсуждал это с ним, мой господин. Пертурабо прокрутил в голове список своих библиариев. Совсем небольшой, по сравнению с тем, что предлагал Магнус – почти смехотворный в своём масштабе. Пертурабо тщательно отобрал туда наиболее способных представителей от каждой отдельной фракции, внеся некоторые поправки в то, как распределял искусства его брат. Среди его легионеров нашлись те, в ком могли бы пробудиться достойные времени на обучение техноманты, но никого, кто смог бы привлечь его внимание. Он вспомнил о том, что именно в этой сфере псайканы у него нашлось больше всего кандидатов. Большинство технодесантников, известных мастеров математики и инженерии с поголовно отвратными личностными характеристиками, так или иначе подходили. Но ничей талант не выходил за пределы того, что можно было бы списать на простую природную предрасположенность к строгим наукам. Способность по звуку определить, что именно пошло не так в двигателе лэндрейдера, не была таким уж чудом, по мнению Пертурабо, так как он с этим справлялся, не имея никакого зарегистрированного психического потенциала. Магнус же в свою очередь отвечал ему, что наличие потенциала для развития и наличие навыков как таковых – это две крайне разные вещи, и с ним даже можно было с определенной скидкой в этом согласиться. Он также утверждал, что смертные и даже Астартес с небольшими психическими силами редко когда замечали за собой свои сверхъестественные таланты, так как человеческая культура обозвала многие проявления варпа предрасположенностью, харизмой, эмпатией и так далее. Здесь уже спорить и соглашаться было не о чем, так как они с Магнусом в этой дискуссии были бы в критических разных весовых категориях. — В нашем библиариуме нет тех, кто преследовал бы тайны именно техники. Есть телекинетики, которым проще даётся работа с металлом или камнем, но не техноманты как таковые. Среди всех, кого я знаю, никто не смог бы сделать ничего подобного. — Что насчёт Камнерождённого? Они продолжали беседу, пока Пертурабо отчаянно пытался отыскать ответ на задачу в своей памяти. Но как бы он глубоко ни зарывался, пословно вспоминая беседы с братьями и сыновьями, нигде не находилось упоминания о носителе такого удивительного таланта. — Он бы не смог, мой господин. И даже если бы мог, то не стал бы. Это совсем не в его парадигме. Что правда, то правда. Фулл Бронн был на редкость гениальным воином, и столь же редкостным лентяем. Во всём легионе не найдётся того, кто смог бы посоперничать с ним в отлынивании от любой возможной работы и в наплевательском отношении ко всему миру. Солтар показывал нос только для того, чтобы тут же зарыться им в землю новой планеты, выкопать что-нибудь особенное и утащить к себе, попутно распинаясь в килограммах макулатуры в виде отчётов Примарху о том, сколь удивительна порода, почва, рельеф и ископаемые каждого нового мира. Пертурабо приходилось едва ли ни лично усаживать его в центр стратегиума, чтобы вытащить клещами полтора гениальных предложения, после чего легионер снова пропадал ещё до того, как успевал получить всегда совершенно заслуженную похвалу. — Дай мне с комода из третьего ящика бумажку, – попросил Пертурабо, складывая руки под подбородком. Иешуа принялся с неадекватной для Астартес осторожностью рыться в ящичках. Найдя необходимую форму, он поднёс её Пертурабо вместе с ручкой, взятой с того же комода. — Сходи в хор астропатов, – пробормотал Пертурабо, быстро царапая официальное разрешение. – Перескажи Шань-Зебрани свой разговор с магосом. — Старшему астропату? — Да. Передай ему, чтобы сохранил всё в секрете, но выяснил, от кого мог исходить сбой. Если никого не найдёт, будем искать другие причины. Пертурабо протянул свёрнутый лист Иешуа, и тот принял его с поклоном, в котором не было никакой нужды. — У тебя же нет больше никаких идей? — Нет, мой господин. Я… хотел бы отметить свою уверенность именно в этом предположении. Чутью Иешуа стоило доверять. Талантливый эмпат, сколь бесполезным бы ни был на фронте, сохранялся рядом как раз для таких особенных, требующих тонкого подхода ситуаций. — Можешь идти. Гац-Нори снова поклонился и развернулся, чтобы тихо покинуть Пертурабо, но тот его остановил. — На что мне про тебя мог жаловаться Форрикс? – неожиданно вспомнил Пертурабо. – Где ты был во время сбоя? Иешуа замер, и, в силу того что он был повёрнут к столу спиной, Пертурабо не мог видеть его лица. — Заперт в библиариуме, мой господин. Я… обсуждал с Хароном то, что произошло, и не отвечал на вызовы Первого Капитана. — Форрикс старше Харона по званию. Если он тебя ищет, – с холодом произнёс Пертурабо, – значит, тебя ищу я. — Я приму это к сведению, мой господин. Иешуа ретировался быстрее, чем Пертурабо с ним попрощался, хоть он и не собирался этого делать. Теперь к вороху проблем рисковал добавиться бесконтрольно блуждающий по кораблю на редкость сильный псайкер. И хотя эта проблема решалась довольно быстро и легко, она так раздражала Пертурабо в своей скучности. Варп никогда не являлся областью его интереса, и никаких врождённых навыков Пертурабо для искусства предложить не мог. Можно было сколько угодно обсуждать псайкану с Магнусом, выискивая в древних текстах малейшие упоминания разнящихся по степени невозможности чудес, но это было ничем большим, чем праздные беседы. Магнус, всё же, любил поговорить, а Пертурабо любил послушать. Эмпиреи никогда не манили его так, как брата. Не отпугивали, но отвращали своей такой же абсурдной, как и все социальные конструкты, натурой. Он не мог и не желал глубоко зарываться в дела библиариума, не жаловал при себе советников с дарами провидения и не водил близких дружб с астропатами, чем страдали и страдают все люди власти, от Примархов до первобытных царей на аграрных мирах. Когда судьба всё же сводила его лицом к лицу с этими вещами, будь то тонкости социальные или сугубо духовные, Пертурабо старался от них отстраниться и честно бороться с симптомами, оставляя болезни тем, кто посвятил свою жизнь врачеванию. Его отчаянное отрицание, выразившееся даже в демонстративном отказе от окон на флагманском корабле, для него самого легко объяснялось тем, как достало его в каждом зеркале и луже видеть мерцание звёздного вихря над головой. Для других же хватало оправдания в виде его характера. Причуды гениальных детей, которым прощается непонимание нужды простых смертных в лицезрении закатов и прочих вежливостей. Причуды, из которых дети, по природе своей, обещались вырастать. Пертурабо зажмурился и сжал кулаки. Ему срочно нужно было какое-то занятие. Что угодно, любая деятельность, которая займёт его достаточно надолго, чтобы из головы исчезли все лишние мысли. Сколько времени потребуется Иешуа чтобы всё уладить? Зная его торопливую, тревожную натуру, он вполне может управиться до вечера. Значит, у Пертурабо есть как минимум часов семь. Резко поднявшись с кресла, он широкими шагами направился в мастерскую. У него было достаточно маленьких не доведённых до реализации проектов, которые удачно встанут в открывшийся промежуток свободного времени. Спокойствие, приносимое созиданием – если его удастся осуществить – ему тем более пригодится, при всех возникших… затруднениях. Ген-замок на двери в его обитель отреагировал на его присутствие без малейшего торможения – ещё один повод задуматься о том, как сюда удалось проникнуть маленькой проказнице, ведь то, что глючит, обычно и работает медленнее. Только сама железная дверь, больше напоминавшая заслонку для бункера, для истерзанных нервов Пертурабо отходила в сторону слишком медленно, хоть разумом он и понимал, что с последнего раза ничего не изменилось. Он сделал шаг внутрь и тут же заблокировал за собой дверь и широким движением провёл по всем основным световым переключателям. Мастерскую залил приятный золотой свет, перемежавшийся бестеневыми белыми участками над верстаками, и от короткого вдоха чуть спёртого, пропахшего стружкой дерева и теплом гнутой стали, воздуха Пертурабо, как ему показалось, готов был отрастить крылья. Всё не так плохо. Всё действительно не так плохо. Пока он проходил к одному из дальних шкафов, чтобы порыться в отложенных на потом конструктах, что-то тёмное бесшумно приземлилось на пол сбоку от него. Пертурабо схватил с верстака острое зубило и резко развернулся, готовый ударить непрошенного посетителя. Но тот оказался вне зоны досягаемости. Между широких столов из массива дерева и наспех собранных табуретов из обрезков металла вальяжно расхаживал чёрный кот, которого последний раз Пертурабо видел в ныне разрушенном саду на балконе малой библиотеки дворца. На грациозном теле, почти идеально повторявшем движения настоящего животного, лоснилась ненастоящая шерсть – драгоценный, угольно-чёрный подпушек с живота ялпида, бесценный мех, которым могли позволить оторочить зимние одежды лишь самые богатые аристократы Олимпии. Когти, проступившие меж мягких лап, когда автоматон, словно красуясь, потянулся, сияли полированным обсидианом. Мастерски исполненный, с такой большой любовью когда-то собранный механизм сложился внутрь себя с заметным одному лишь Пертурабо шорохом смазанных поршней и принялся водить резиновым языком по подушечкам лап из коровьей кожи, а потом ими же протирать идеально симметричную морду. Каллифона не любила ни птиц, ни рыб, ни собак. Она любила котов. Дурных, непредсказуемых, неподдающихся по мнению Пертурабо никакой дрессировке, котов. И в молодости он потратил месяцы на то, чтобы создать для неё эту идеальную игрушку. Он откинул зубило обратно на верстак, и от лязга автоматон повёл проволочными под мягкой оболочкой ушами. Одно ухо, видимо, загнутое во время секретного проникновения на корабль, не разогнулось обратно до конца, застыв в одном положении. Пертурабо приблизился к своему подарку и, схватив под челюстью, ощупал ухо. Где-то в глубине искусственной черепной коробки механизм застревал в пазу, должно быть, проволока погнулась внутрь. — Она ведь назвала тебя Алекзандером, да? В честь полководца, – пробормотал Пертурабо, пытаясь кончиком ногтя подлезть сквозь толстый мех и подкладку к внутренностям механизма. Но в своё время он приложил слишком много усилий, чтобы никакая, даже самая переполненная любовью ласка, не нарушила работу автоматона, поэтому подобраться к пазу без инструментов не было никакой возможности. — Иди сюда, – словно разговаривая с живым существом произнёс Пертурабо, без церемоний подхватывая автоматона на руки и размещая его на верстаке. – Заодно снова приведём тебя в товарный вид, раз у тебя новая хозяйка. У него не было никаких сомнений насчёт того, как именно автоматон пробрался на корабль. Обладая довольно простым, следующим заложенным алгоритмам механическим мозгом, рукотворный кот не смог бы сюда попасть никак иначе, как с той, кому закономерно достался по наследству. Оставлять такое чудо Данакту было бы слишком расточительно, и Пертурабо даже позволил себе короткую улыбку, осознавая иронию того, как к нему вернулось всё то ценное, что он оставил в родном доме. Автоматон, заклиненный воткнутой в загривок отвёрткой, не двигался, и смотрел в пустоту глазами из отполированных до зеркального блеска изумрудов. Препарируя механическое тело, Пертурабо про себя восхищался тому уровню самоотверженности, который когда-то в нём нашёлся. Создать и запрограммировать такую игрушку, и ладно бы для войны, но для потехи одного-единственного человека, даже обладая ресурсами всей объединённой Олимпии, ему стоило колоссальных усилий, и ведь сидел же, корпел над ней нередко сутками напролёт. Для Каллифоны Алекзандер и правда был просто игрушкой. Забавной куколкой, которой полагался шелковый воротничок и мягкие кожаные тапочки, дабы присутствовать подле хозяйки на званных вечерах в достойном виде. Он лакал из глиняной кошачьей миски машинное масло, самостоятельно смазывая и очищая, как мог, собственные автономные системы; мяукал тонко настроенным вокалайзером в нёбе и рокотал приглушённым пуховым одеялом мурлыканием танка. Ни Каллифоне, ни кому-либо ещё Пертурабо не рассказал о том, какими ещё талантами наградил с такой любовью созданную безделушку. Прекрасные обсидиановые когти раз в случайно генерируемый промежуток времени в пух изрывали углы дорогих столов и шелковые скатерти; глазки-драгоценности расширялись безумно сложной системой внутренних лепестков, когда кот гонялся за лазерной указкой или клубком ниток. Но не для игр ему были даны все эти многочисленные датчики, продуманные сценарии поведения и гигантские для такого тельца блоки памяти, записывающие всё, что видела игрушка. Автоматон был защитником. Крошечным, очень отчаянным последним рубежом. Если не смогут защитить стражники, обсидиановые когти выцарапают налётчикам глаза; коралловые зубы разобьются, вырывая глотки убийц. Если не заметят пионы, если упустит на мгновение из виду врагов Каллифона, игрушка неминуемо доложит на уже давно не включаемый, древний когитатор во дворце о посягательстве на наследницу; завопит сиреной вокалайзер, а юркое тело разобьёт бокал с отравленным вином неловким движением хвоста. Но от слов Примарха механический кот, не умевший никогда симулировать речь и не задуманный таким, защитить не сумел. Пертурабо просмотрел блоки памяти по той дате, и не обнаружил ничего, кроме пожурившей напоследок кота Каллифоны, со вздохом выставившей подарок за дверь у подножья западной башни. Летать автоматон не умел. Встроенного оружия, кроме клыков и зубов, также не имел. Он не смог прийти на помощь своей хозяйке тогда, когда смерть её всё же настигла. Подарок оказался бессмысленным с практической точки зрения. Зато сохранил десятки лет воспоминаний. Мирные годы Олимпии, воркование Каллифоны с прислугой о женских делах, которые кот подслушивал с её колен. Десятки, сотни записей были из больниц. А потом на случайных кадрах, которые Пертурабо беспорядочно перематывал, начало появляться детское лицо. С пухлыми щеками, сощуренными от радости глазами маленькая Перцефона не давала автоматону покоя, и записи были полны детского визжания, лепета и слёз. Пертурабо очистил блоки памяти, не желая оставлять соблазн в зоне досягаемости. Он никогда не желал нарушать личное пространство Каллифоны, и пусть её тайны, прошепченные вечером под бокалами вина, останутся тайнами. Он было испытал сожаление о том, что так равнодушно избавился от последнего хранилища воспоминаний о старой жизни, но тут же отогнал эту мысль. Во-первых, автоматона нужно было настроить на новый сервер, а во-вторых, у него оставалась та тонкая книжонка, до которой всё не доходили руки. Там, наверное, будут и пикты. А, если нет, их можно будет заказать со следующей флотилией снабжения. Надо было подумать о них раньше. Он всегда приходил к этому выводу в короткие моменты ностальгии. Прочистив и смазав автоматона через технические отверстия на корпусе, голове и лапах, Пертурабо приладил на место выправленное ухо и принялся вносить в код изменения, необходимые для того, чтобы Алекзандер получил доступ к корабельной сети. Из старых проектов пришлось взять блоки самообучающихся алгоритмов и быстро поменять их так, чтобы автоматон лучше имитировал поведение животного. Наличие новой хозяйки требовало также некоторые изменения в конструкции контроллера, чтобы, при желании, к глазам и ушам кота Пертурабо мог получить удалённый доступ, а к его лапам – контроль. На его радость, примитивность механизма была такова, что с этой задачей он справился удивительно быстро, и универсальный в своей простоте автоматон проглотил все блоки кода с других проектов и при тестовом запуске функционировал более чем удовлетворительно. Оставалось только проверить удалённый доступ, и для этого игрушку Пертурабо без особой осторожности выкинул из покоев и отправил в центральную библиотеку, где должна находиться хозяйка. И что-то подсказывало ему, что по обнаружению одной только проверкой связи дело не обойдётся. Но теперь у него было занятие, что ни сказать, настоящее развлечение, и он мог спокойно забыть обо всех важных вещах, всенепременно требующих его бесценного внимания.
***
— Перцефона? Очень, очень медленно, как цунами накатывает на спящий город, Форрикса охватывала тревога, а после и настоящая паника. Он обошёл оба этажа библиотеки, заглядывая в каждый тёмный угол, под каждый читальный стол и в каждое техническое помещение, даже сервиторные ниши осмотрел, но нигде не мог найти девочку. То, с какой лёгкостью она от него улизнула, было достойно уважения. Мысль о том, что Пертурабо, в силу своих габаритов, логически не должен быть таким же сверхбыстрым и сверхловким, как он был сверхсильным, когда-то посетившая Кидомора, была теперь им в ужасе отринута. Потому что, если такое могла вытворить она, значит, тем более мог и Примарх. Правда, Пертурабо был больше склонен к театральности, и его уход обычно было сложнее не заметить. Перцефона же испарилась тихо, и в силу того, что её шаг не сопровождался грохотом огромного доспеха, разносившегося на пару секций вокруг, отыскать её будет сильно сложнее, чем было бы Примарха. Отправляясь из библиотеки на поиски своей пропажи, Форрикс старался успокоить беснующийся разум тем, что чтобы с Перцефоной ни случилось, вряд ли это причинит ей сильный вред. А вот не причинит ли любое случившееся с Перцефоной вред самому Кидомору, он уже не был так уверен. История стремится к цикличности, и Форрикс снова отправлялся искать того, кто не хотел, чтобы его нашли, по десятикилометровому флагману легиона. Эта тенденция начинала его раздражать. Возможно, Бракара всё же стоило посвятить в то, кому приносился тот роскошный обед, и заодно поставить его сторожить выход из библиотеки, чтобы любые попытки побега были пресечены на самых первых этапах. Потому что если Иешуа хотя бы имел какие-то стандартные зоны обитания вроде библиариума или своей собственной каюты, то у Перцефоны такой привязки не было. Она могла пойти буквально куда угодно, оказаться в какой угодно ситуации и, что могло быть самым худшим, кого угодно в процессе повстречать. От этой мысли Форрикс непроизвольно ускорил шаг, первым делом направляясь в гостевые покои подле обители Примарха, где поселили Перцефону и где ей так страшно не нравилось. Почему-то идея о том, что это маленькое, не по годам одарённое создание будет своими примаршьими глазами смотреть не на него, пока он объясняет ей теоремы, а на кого угодно другого из его братьев, вызвала в Кидоморе жгучую, абсолютно иррациональную, но оттого не менее сильную ревность. Конечно, тот факт, что Пертурабо запретил знакомить Перцефону с кем-либо, а нарушение его прямых приказов всегда строго каралось, тоже играл роль в охватившей капитана тревоге, но в ту короткую секунду она не показалась ему такой значимой. Если бы приказа не было, он всё равно предпочёл бы оставить Перцефону исключительно себе одному. В первую очередь, конечно, чтобы защитить от любого пагубного влияния со стороны братьев, на которых война оставила более глубокий след, чем на нём самом. Никому на корабле явно не был нужен маленький, умеющий незаметно пропадать из виду Примарх, которого кто-нибудь особо сердобольный обучил управляться с болтером или каким другим оружием. Ладно болтер, варп с ним, учитывая вес и отдачу, вряд ли урон будет страшнее одного попадания куда-либо, но ведь было ещё и холодное оружие! Форрикс, впрочем, совершенно не волновался о том, что Перцефона может кого-нибудь на корабле пристрелить или заколоть. Не в его манере было переживать за братьев сверх необходимого. Гораздо больше его тревожило то, что при обращении с любым оружием всегда есть риск причинить вред самому себе, и, если с ней хоть что-то случится, он себе этого никогда не простит. Конечно, в покоях этого свалившегося Кидомору, как снег на голову, безобразия не оказалось. Он подумал было о том, чтобы доложить Примарху, но, Трон, если он узнает, что Форрикс буквально потерял его дочь, он её больше никогда и никуда с ним не отпустит! Зная Примарха, он даже контактировать им запретит, и этого Форрикс допустить никак не мог. От одной этой мысли ревность в нём разгорелась пуще прежнего, ведь, если Перцефона будет не с Форриксом, она будет с кем-то другим. Кто-то другой будет слушать бесконечный гундёж обо всём сразу и ни о чём конкретно. Кого-то другого будут спрашивать про то, что случилось с их глазом или рукой, и кто-то другой будет восторженной славными битвами девочке рассказывать о своих боевых шрамах. Кто-то другой будет чему-то её учить, и точно, чтоб всех этих идиотов в аэроблок выбросило, обучит неправильно! На кого-то другого будут смотреть эти удивительные, точь-в-точь как у Пертурабо, светло-светло голубые глаза, и у кого-то другого будет всё внутри ходуном от этого взгляда ходить и рушиться привычный порядок вещей. Кто-то другой обнаружит, что от маленького ребёнка похвалы и восхищения, тепла и радости, доброты и вежливости добиться куда как проще, чем от закалённого в боях и суровой жизни Примарха, и кто-нибудь точно будет не восхищаться, а нагло эксплуатировать это! Потому что Форрикс знает своих братьев лучше, чем Пертурабо знает своих сыновей. Он видел и знает точно, что увидит в будущем, худшие человеческие качества, проявляющиеся в, казалось бы, таких простых вещах, как взаимодействие с другими людьми. Он видел, как ветераны подло ябедничают на тех, с кем проливали кровь ещё в Системе Сол, Примарху и Форриксу лично, чтобы выслужиться в их глазах. Он видел совершенно не тренировочные бои в клетках, где до кровавой мешанины разбивают лица тех, кто посмел отобрать у другого отделения честь первыми войти в осаждаемую крепость. Он видел и лично участвовал в децимации, неужели нужно что-то ещё?! Неужели те, кто убивал собственных братьев, проявят хоть толику милосердия к сестре? Воображение рисовало Кидомору отчётливые, кошмарные картины возможных и более чем вероятных исходов событий, и его прошибал холодный пот каждый раз, когда он невольно представлял себе остекленевшие на ещё по-детски пухлом лице голубые глаза. Он метался по палубам в отчаянной, безмолвной мольбе Императору о том, чтобы Перцефона нашлась как можно скорее. Неважно, как глубоко зароется пыль в эти просто до идиотизма смешные в его глазах кудри или как испачкается платье, неважно, из какого технического узла он её вытащит, лишь бы вытащил. Он отмоет и расчешет ей волосы, заплетёт что-нибудь простое, как умеет, даже платье новое самолично сошьёт, лишь бы найти её целой и здоровой, пусть и испачканной во всём, что можно найти в перемычках корабля. Прошерстив уже которую секцию бесконечного корабля и перепугав всех оставшихся смертных сервов, следивших за чистотой и сохранностью оборудования, Форрикс со всего разбегу налетел на Харкора, чинно прогуливавшегося куда-то по направлению к гидропонике. — С дороги, – рыкнул он, отталкивая триарха, и даже не вспомнив о своём обычном самоконтроле. Вот только Харкор, ошарашенный таким его поведением, остановил Форрикса и принялся допытываться, что произошло, то и дело его догоняя. И Форрикс, будь всё это проклято, не мог признаться, связанный приказом, а, если бы мог, то всё равно не стал бы. Ни в чём не повинного Харкорка Кидомор покрыл последними словами, приказав на правах первого капитана прекратить несанкционированное преследование, и убедил его, что никакой тревоги не объявлено, никаких новых сбоев не случилось и пусть вообще триарх идёт, куда шёл, и не мешает ему. Харкор, ошарашенный и осаженный, отступил. Было ли дело в вызове, который отвлёк его явно сильнее, чем таинственные заботы брата, или в том, что Форрикс совершенно искренне готов был треснуть его ничем не защищённую морду керамитовым кулаком, лишь бы он от него отстал, Кидомор не знал и думать об этом не хотел. Одно счастье, что Харкор Перцефону не нашёл. Форрикс был уверен, что сразу по лицу братьев поймёт, видели ли они её или нет, и, к счастью, в змеиных глазах брата он ничего такого не увидел. Потому что Харкор уж точно бы Перцефону от себя уже никогда не отпустил, и обставил бы всё так, что Форрикс чуть ли не сам её ему на поруки отдал. И он испортил бы это маленькое чудо так же, как Олимпия и её жители испортили Пертурабо; так же, как Пертурабо портил легион. Форрикс замер на перекрестье коридоров, поражённый отчётливостью этой мысли, этого образа последовательности в ретроспективе таких простых, закономерных событий. Император задумал Примархов разными, приспособленными, как сложнейшие машины, для разных видов войны, и некоторые черты характера Пертурабо наверняка были заложены изначально, но точно не все. Великий Ангел Сангвиний прожил жизнь куда хуже, но Девятый легион не подвергался децимации. Феррус Манус и Вулкан, разделявшие многие черты генетического отца Кидомора, в том числе и в стиле видения войны и подходе к ней, никогда не были со своими сыновьями так же строги, как отец Четвёртого. Рогал Дорн и его почему-то теперь обязательно ненавидимые Имперские Кулаки, ведя те же войны, не несли тех же потерь. Эта параллель была такой логичной, такой простой и очевидной. Привыкшие считать себя обособленными, по-хорошему другими, Железные Воины всегда оставались абсолютно такими же легионерами с абсолютно, по сути своей, обычным Примархом. Вопрос стоял лишь в мелких отличиях, в деталях, тех самых, что отличали Пертурабо от Сангвиния, Вулкана и Дорна. Форрикс не знал, насколько правильным был ответ, который слишком уж быстро возник в его разом опустевшем сознании, но он был правильным для него самого. Главное отличие Железных Воинов было в том, что все они, отборные технические гении, мастера тысячи искусств, те, чьей стойкости позавидовала бы Гвардия Смерти, были поголовно несчастны. Счастье было его ответом. Он за несколько часов бега по кораблю выжимал из тела и доспеха максимум ради счастья. Ради мимолётного взгляда светлых голубых глаз, таких, которыми, наверное, Сангвиний смотрит на своих сыновей, ради заливистого смеха, который раздаётся из залов Гордости Императора, ради вопросов, на которые с радостью и отеческой теплотой отвечает Алый Король. Ради ладони на плече после тяжёлого боя, ради праздника победы, которых они не проводили, ради счастья лишь ожидать новой войны, а не маяться за пределами поля боя от безделья. Кидомор гнался за моментами искренней радости, за воспоминаниями о тех секундах, когда он впервые увидел Пертурабо, а тот ещё не успел в них разочароваться. Он не мог ни при каких условиях поставить знак равенства между Перцефоной и Примархом, но почему-то два образа неожиданно смешались в его голове, совмещаясь и разделяясь одновременно на что-то совершенно новое. Все случайные мысли, все пропитанные болью глупости, которые он в себе ненавидел, наверное, так же сильно, как сам Пертурабо, соединились в эти до смешного простые заключения о собственной жизни. Последние короткие строчки, которые можно написать перед тем, как кончается одна часть книги и заканчивается другая. Кидомор так отчаянно желал вновь ощутить это искренне, ничем не замутнённое счастье, почти блаженство, и не был готов им ни с кем делиться, даже, кажется, с самим Пертурабо. Потому что Пертурабо он тоже ни с кем делиться не хотел, ни со своими братьями, ни с другими Примархами. Кидомор, бесконечно эгоистичный в корне своей верности, ничего в этом мире не хотел больше, чем ответной верности. Он отчаянно жаждал быть для Пертурабо таким же центром мира, каким Пертурабо был для него. Но, по определению неспособный этого достичь, Кидомор ухватился за шанс стать таким для Перцефоны. Прожить вместе с ней то, что проживают отцы, братья и сыновья, поиграть хоть с кем-то в то, что Примарх жестоко обзывал «дочки-матери», и сразу быть на всех возможных ролях, как в детских играх с куклами. Тяжело дыша, Форрикс отступил к стене и опёрся на неё с грохотом удара керамита о металл. Он потянулся рукой к аугметике над глазом и отсоединил кабель от нейропорта, частично себя ослепляя. Тяжесть навалившегося одиночества, чувства собственной ничтожности от осознания своего эгоизма, отчаянного страха и какой-то непонятной, сосущей боли в груди прижала его к обшивке корабля, и он не мог пока найти в себе сил от неё отлипнуть. Потому что не должно быть у космических десантников два Примарха. Потому что эти богоподобные создания прямиком из древних легенд не должны были давать жизнь тем, кто будет как они. Может быть, поэтому Император даровал им легионы сыновей, чтобы Примархи не плодили направо и налево внуков Повелителя Человечества, и не разрушали такой, оказывается, хрупкий фундамент сотен часов индоктринирования и кондиционирования. В голове Кидомора эта продуманная тысячей гениев схема рухнула в одночасье, стоило в ней застрять внешнему обстоятельству. Он столько часов потратил на то, чтобы вытравить из себя свои глупости, чтобы отречься от всего человеческого, что так или иначе во всех них осталось, столько сил на это убил, и вплоть до этого момента не утрудил себя задаться вопросом, зачем всё это делал. Зачем и во имя какой цели он и его братья так отчаянно изгоняли из себя то, что сближало их с теми, кого они призваны защищать? Зачем было распускать слух о том, что Астартес не ведают страха, тогда как они просто обучены и приспособлены к удивительному самоконтролю? Почему Пертурабо не позволяет возвращающимся на Олимпию сыновьям, отставленным ли из-за ранений или отличающимся специфическими талантами, воссоединяться со своими семьями, как делают это Саламандры? Из-за чего в легионе зодчих, пропускающих тренировки ради пары лишних часов в скрытых за тысячью замков мастерских и кузнях, так стыдно вслух признаться о том, что Кидомор лепит из глины горшки и кухонную утварь, а не куёт мечи и молоты? Почему они, так гордящиеся своей прямотой, отрицают настолько очевидную истину, как собственную человечность? Почему Форрикс, уже скоро как десять лет собирающийся, так и не поговорил с Пертурабо о том, какой след на легионе оставила децимация, и о том, что с этим надо что-то сделать? Почему Иешуа – спокойный, талантливый, интересный, по-настоящему живой – на всех собраниях братьев лишний и всеми за свою самую настоящую и искреннюю человечность гонимый? Почему они все осознанно отказываются от счастья быть людьми? Возобновляя поиски своего счастья в осоловевшем остервенении, Форрикс думал только о том, насколько дурацкой казалась ему теперь идея легионов и Примархов как таковых, и того, кем они друг другу должны были приходиться. И существующие только ради войны, бесконечно гениальные и столь же бесконечно несчастные, Железные Воины были апогеем этого абсурдизма, острым углом стола, на котором стиралась скатерть, показывая уродство спрятанного дерева. Кидомор считал себя идейным сторонником того, что Астартес не были людьми. Он видел в этом их силу, видел в этом нечто такое, что возвышало его и его братьев над обычными смертными, и потому пестовал в себе в первую очередь смирение. Он был уверен, что не нуждается в таких банальных вещах, как удовольствие, счастье или смысл жизни, и уж точно ему-то ни к чему была эта «игра» в межличностные отношения. И тут на него упала Перцефона, и Форрикс за вечер превратился из простой машины для войны во что-то новое, что-то очень опасно похожее на простого смертного. Превратился в страшного эгоиста, в склонного увлекаться преподавателя, в ревнивца, в сварливого старика, в непутёвого старшего брата. Во что угодно, но только не в то, ради чего его создавали. Это был глоток свежего воздуха, кажется, первый за десятки лет похода. С самой Терры он жил великими идеями, благом для всего человечества и высшими целями, и был уверен, что ему этого достаточно. Как житель подулья, всю жизнь питавшийся лишь плесенью с туннельных стен, он, впервые попробовав мясо и овощи, не мог больше без отвращения смотреть на то, что раньше казалось ему совершенно нормальным. Астартес действительно не были людьми, они были во сто крат хуже. Они были неполноценными, ущербными, поголовно ограниченными, выращенными, чтобы быть несчастными чудовищами. И Форрикс понял, что совсем не хочет таким быть. Он не чудовище. У него есть личность, есть интересы, предпочтения, есть увлечения. Он лепит из керамики кружки и тарелки, он умеет играть на скрипке, потому что когда-то зачем-то эти обычные люди, которых они так презирают за слабость тел и душ, ему её подарили, и с Олимпии он притащил купленную за гроши у восхищённого им торговца кифару, но всё боялся умолить кого-то из братьев с Олимпии научить его с ней управляться. Он предпочитает разговаривать с Пертурабо об искусстве, когда нет острой необходимости говорить только о войне. Он скучает по Азеку Ариману, потому что тот был таким же глотком свежего воздуха, только ещё более коротким и затхлым. Потому что Азек был таким же монстром, как и Форрикс, хоть и в меньшей степени. Потому что Азек Ариман не протирал бы осторожно пыль с этой кифары, а пошёл бы и попросил смертного серва, который у него хотя бы был вместо механического полутрупа, обучить его на ней играть. А Перцефона была совсем из другого мира, из нормального мира, и Кидомор отчаянно хотел с этой секунды как можно больше времени существовать в нормальном мире, возвращаясь на службу только тогда, когда будет там действительно нужен. Он не найдёт её на этом корабле. Это просто невозможно. Ему не помогут даже камеры, потому что они не покрывают все потенциальные места, где Перцефона могла оказаться. В вентиляциях нет камер. В перемычках, куда даже обычный смертный не пролезет, нет камер. Ему оставалось только вернуться к Примарху и доложить о том, что случилось. Выслушать тираду, отправиться с позором поднимать тревогу, может, что-то ещё. Или Пертурабо его на месте понизит до рядового. Повезёт, если не убьёт. А может было бы и к лучшему, если убьёт. Не хотелось Кидомору больше жить ту ущербную, ненормальную жизнь, которой он раньше жил. И если она закончится до того, как он успеет в неё вернуться, тем же лучше. Он проходил последний круг по жилой секции, как раз мимо офицерских покоев, когда услышал со спины тихий оклик. Это снова был Харкор. Форрикс глянул на внутренний хронометр и понял, что бегал без остановки почти десять часов. И со вторым триархом, кажется, тоже успело случиться какое-то бесконечно несчастное осознание, потому как от величественного, делового Харкора в этой неловкой, скромной фигуре не осталось и следа. — Первый капитан? – снова позвал Харкор, подходя чуть ближе. Он выглядел как-то уж очень забито, и от печали его молодое лицо казалось почти мальчишеским. — Что опять? – устало спросил Форрикс, которому уже было некуда торопиться. Он остановился посреди коридора с почти одинаковыми раздвижными дверьми, где размещался старший офицерский состав легиона. Ничем, кроме небольших венков и вензельков, выгравированных над панелями ввода и означавших капитанов великих рот и кузнецов войны, эта секция не отличалась от сотен других на этом и других кораблях, и искать тут Перцефону было так же глупо, как и в любой другой секции флагмана. Могла ли Перцефона тут заблудиться? Могут ли Примархи и им подобные в принципе где-то потеряться? Это казалось Форриксу невозможным, но мог ли он теперь доверять тому, что там ему раньше «казалось»? Слишком занятный остаточной волной собственных размышлений, Кидомор не сразу заметил, что Харкор молчит и просто мнётся слишком уж далеко от него. Выглядело так, будто он собирался чихнуть и всё никак не мог. — Вы её искали, да? Когда мы встретились возле гидропоники. Форрикс широко распахнул глаза и на секунду застыл. Ему не потребовалось больше, чтобы понять, о ком идёт речь. Кидомор схватил Харкора за шею и припечатал к стене, наваливаясь на легионера всем весом терминаторского доспеха. Задушить Астартес было невозможно, но в тот момент Форрикс готов был доказать обратное. — Где она?! – заорал он, наклоняясь к лицу Харкора, сквозь плотно сжатые зубы втягивающего воздух. – Отвечай! — Ушла! Ушла! – просипел Харкор. Его голос теперь был совсем настоящим, шипящим, абсолютно змеиными, каким и был сам триарх. – Тебя искала, придурок! Отпусти! Форрикс ещё раз для убедительности ударил Харкором об стену, а после резко отпустил, позволяя тому сползти на пол. Триарх устоял на ногах и, потирая шею, злобно уставился на Кидомора. — Куда ушла? – всё с той же угрозой в голосе спросил Форрикс. Но Харкор, кажется, знал, что есть вопрос и поважнее. — У нас общая цель, капитан. И с ней всё отлично, я напоил её молоком с мёдом, и она заявила мне, что хочет к тебе. — Почему ты меня не вызвал? Харкор замялся и прокашлялся. — Возникли… трудности. Форрикс сощурил глаза. — Тебя отчитывал Примарх, – добавил Харкор, отводя глаза. – Ты знаешь, какое потом состояние. Было сложно представить, что такого могла сказать Перцефона, что так сильно расстроило бы Харкора, что он аж позабыл об их так называемой общей цели. Но вот уж на что, а на моральное состояние конкретно этого брата Кидомору было совершенно плевать. — Она ушла искать меня? — Полагаю. Я шёл следом, чтобы… ты понимаешь. Вы разминулись в этом коридоре. Форрикс огляделся. На первый взгляд не обнаружилось ни единой щеколды, куда Перцефона могла влезть. Оставались офицерские покои, но и туда она бы не смогла проникнуть из-за ген-замка. Только успев додумать эту мысль, Форрикс прыснул от собственной тупости. Ген-замки, конечно, не станут Перцефоне никакой помехой. — Где ты её нашёл? Харкор благоразумно сделал шаг назад от Первого Капитана. — В тренировочном зале. Она была с Голгом. Форрикс закатил глаза. — Конечно, конечно, – пробормотал он себе под нос. – Куда ещё он мог привести ребёнка? Нет ведь ничего лучше, чем вручить маленькой девочке болтер… — Именно это я и пытался ему донести. Я еле как её у него забрал! — А где Эразм её взял ты, конечно, не спросил? — У меня были дела поважнее, чем отслеживать всю цепочку событий. Скажи спасибо, что я не отнёс её астропатам, как собирался изначально. С лязгом керамита Форрикс сжал кулаки. — Да что с тобой?! Что ты думаешь мы с ней сделаем? Совсем из ума выжил?! Бросаться на братьев как какой-то… — Я бы на твоём месте молчал. Харкор демонстративно махнул на Форрикса рукой, но совету всё же последовал и мысль заканчивать не стал. Он упёр руки в боки и покачал головой. — Форрикс… это… – он сощурился и всплеснул беспокойными руками. – Ты же видел, да? Ты же понимаешь, о чём я? Форрикс нехотя кивнул. Он отлично понимал. Он мог быть любого мнения о Харкорке, но дураком тот не был. — Эразм вообще… я… я даже описать это не могу. Я хотел… отвести её к Примарху, а она сказала, что не пойдёт. И мы… не пошли к Примарху, – Харкор с неровной улыбкой пожал широкими плечами. Это утверждение было абсурдным само по себе. Желание или нежелание ребёнка куда-то идти не могло оказать никакого влияния на намерения Астартес. — Да… – протянул Форрикс, чтобы хоть что-то сказать. Если не из солидарности, то из желания выговориться. – Ей и… в покоях у неё не нравится. К себе привёл, накормил. Я думал, мы… поладили. Харкор сдавленно засмеялся. — А мне она сказала, что я… – он снова улыбнулся и запнулся, будто само воспоминание вызывало у него боль, – что я противный. — Ты противный. Не дави мне на жалость, без тебя проблем достаточно. — Нет, Форрикс, ты не понял, – быстро заговорил Харкор. – Я… да мне плевать, что я тебе противен. Я могу быть всему миру противен, и мне будет так же плевать. Но здесь… мне как будто сам Примарх это сказал, понимаешь? Я чуть на месте там не разрыдался, как мальчишка. Ты представляешь, какой это кошмар? Форрикс вполне представлял. Было сложно, но он смог привыкнуть к тому, что иногда Пертурабо его оскорблял, когда в шутку, когда серьёзно. И всё равно на некоторые особо заковыристые выражения Кидомор продолжал реагировать как… мальчишка. Краснел, зеленел, белел и только благодаря многолетней выдержке не сбегал с позором из стратегиума. Таковы уж были Примархи. — Представляю. — С этим нужно что-то делать. Мы должны собрать совет с Примархом, решить… Форрикс прервал его на полуслове. — Всё уже решено без тебя. Перцефона под моей ответственностью. Тебя и Голга это не касается, можете забыть об этой встрече. Возвращайся к своим обязанностям, Триарх. — Нет! – воскликнул Харкор. – Это не какой-то мелкий приказ или военный вопрос. Речь идёт обо всём легионе! Ты вообще себе представляешь, что будет, если… — Лучше всего я представляю, что будет, если ты решишь приложить к этому свои руки. Здесь тебе не тиранский двор, чтобы плести интриги, и я не позволю тебе вмешивать в это её. — Ты ставишь мне в вину интриги? Ты, со своим алчным альтруизмом? Не тебе ли должна половина легиона за твоё «умелое лидерство и мудрое наставничество»?! Про себя Форрикс подумал, что лучшего времени, чтобы в очередной раз начать их старую песню о главном, было, конечно, просто не найти. — Лучше уж я научу её помогать людям и ждать от них того же, чем ты приучишь её злоупотреблять положением и силой. — Замечательно! Теперь у нас Первый Капитан на правах Первой Няньки распоряжается судьбой примаршьего отпрыска! С чего ты вообще взял, что Пертурабо назначил тебя за ней следить не потому, что ты просто первым подвернулся? Ты всегда вокруг него крутишься, за любую дурь берёшься, лишь бы выслужиться! Форрикс приложил керамитовую перчатку ко лбу, пытаясь охладить горящее лицо. Харкор, такой же подкошенный после встречи с Перцефоной, как и сам Кидомор, никоим образом не помогал ни в самоуспокоении, ни в поисках. — Приказ Примарха – не допустить встречи Перцефоны и кого-либо кроме меня. Меня не волнует ни твоё мнение по этому поводу, ни твоё к этому отношение. Харкор надулся и замолчал, отворачиваясь. — Она может быть в чьей-то каюте, – проговорил он с надтреснутым спокойствием. — Спасибо, без тебя бы я не догадался. У Харкора не было универсального ключа, который давал бы доступ к любому помещению на корабле без согласования, поэтому тот отправился проверять свою каюту, пока Форрикс перебирал консоли, проверяя логи, когда какие двери открывались. В одном только Харкор был прав в своей отвратительной интриганской прозорливости – Перцефона была проблемой, была угрозой. Она оказывала на Астартес ненормальное воздействие, соизмеримое с тем, как на них действовали родные Примархи, не чужие даже. Железные Воины были достаточно вежливыми и достаточно чувствительными к миру вокруг, чтобы оказывать должное почтение всем сыновьям Императора, но своих отцов каждый легион едва ли не боготворил, и это был факт, известный абсолютно всем, что ситуацию только сильнее портило. — Это приведёт к междоусобице, – провозгласил Харкор, пристраиваясь возле консоли, видимо, никого в своих покоях не обнаружив. – Ты это понимаешь? — Понимаю, – буркнул Форрикс. – Но только если не будет достаточного контроля. Харкор глухо рассмеялся. — Какого контроля? Твоего? Моего? Голга, может? Или нет, я знаю! Давай Фалька подключим к этому. Чтобы концентрация ауры Примарха на кубический сантиметр тела была минимальной. — Лорд Пертурабо знает, что делает, – отрезал Форрикс. — А ты в этом уверен? Кидомор резко повернулся на Харкора. — Ты на что намекаешь? — Я намекаю на то, что Примарх, скорее всего, знает о ней ещё меньше, чем мы. Или ты правда думаешь, что все эти девять лет он был примерным отцом, параллельно ведя Крестовый Поход? Форрикс на мгновение задумался и даже про себя согласился с тем, что для них всех Перцефона была неизведанным и непонятным явлением, с которым нужно было быстро учиться работать, иначе быть беде. Но не с тем, что это могло стать поводом сомневаться в приказах Примарха. — Как минимум, он понимает, на что она способна. — Понимает ли? Форрикс нахмурился. — Ты ставишь под сомнение компетенции Примарха? — В этом вопросе – да, – уверенно заявил Харкор. – Ты уверен, что он знает, как она влияет на нас? Уверен, что он знает, на что она способна? Врать было бы бесчестно, и потому Кидомор не нашёлся, что ответить, а Харкор продолжал. — Чем ты её кормил? Что вы читали? – проговорил он чуть тише и глубже. – Лорд Пертурабо знает, что юная госпожа предпочитает молоко с мёдом и яблочные персики? Знает ли он, что она не любит, когда её берут на руки? Форрикс поджал губы. — Ты не имеешь права обвинять его в этом. Это… не его компетенции. Харкор улыбнулся. — Вот именно, капитан. Это было почти смешно. Годы должны были приучить Кидомора не попадаться на эти удочки, но вот он в который раз сам озвучивал и сам же утверждал то, что Харкор хотел до него донести. — Это поправимо, – пробормотал Форрикс, возвращаясь к консоли. — Нет. Люди не меняются, даже Примархи. А мы ведь действительно не хотим гражданской войны. — Люди меняются, Харкор. Быстро и просто, под влиянием внешних обстоятельств. Жизнь равно развитие. — А если он решит от неё избавиться? – Харкор сложил руки на груди. – Что тогда будешь делать? Форрикс замер с занесёнными над клавиатурой пальцами. Это был очень хороший вопрос, который, как обычно делали тычки Харкора, уколол совсем не туда, куда он ожидал. И над ним стоило очень хорошо подумать, но… — Героически погибну на ближайшей войне, – проговорил Форрикс ледяным тоном. – С меня достаточно вашего дерьма. Логи показывали, что единственная дверь, которая открывалась в подходящее время, была дверью в его собственную каюту. — Ты закончил? Я всё ещё намерен придерживаться приказа Примарха о том, что контакты с посторонними для объекта противопоказаны. Харкор поднял руки в сдающемся жесте. — Ты всегда таким был. Безумно тупым в своей верности и вере. Спустись на землю, пока не обрушил на нас всех беду. — Ты закончил? Харкор махнул рукой и отвернулся, но уходить явно никуда не планировал. Форрикс положил лучшим вариантом не трогать его лишний раз, дабы не нарваться на очередную реформаторскую лекцию. Замок в свою каюту Кидомор открывал зажмурившись, а заходил нарочито тихо. Перцефона обнаружилась при первом же взгляде в тёмную комнату – маленькая фигурка, которую кто-то из двух идиотов остриг и нарядил в лохмотья, свернулась на откидной койке вокруг кота и мирно спала, пока взрослые решали свои идиотские проблемы. Форрикс издал вздох облегчения и после медленно подошёл ближе, склоняясь над девочкой. — Фо`икс…? – послышался тихий сонный голос. — Да, это я. Спи. Перцефона перевернулась на другой бок вместе с котом, который ещё немного поворочался после такого, и уснула обратно, утонув половинкой лица в огромной подушке. Форрикс опустился на колени подле койки и сложил руки на краю, так, чтобы неприятный на ощупь керамит не касался девочки. С минуту он провёл в полной тишине, через горжет принудительно приглушая рокот силовой брони, вводя её в режим энергосбережения, чтобы насколько возможно снизить количество шума в каюте. Краем глаза он увидел, как в проёме остановился Харкор, всё так же держащий руки сложенными на груди. Кидомор напрягся, ожидая нарочито громкого вопроса или другой подобной подлости, но брат на него даже не смотрел. Прислонившись виском к механизму двери, он неотрывно глядел на Перцефону, видимо, утонувший где-то глубоко в своих мыслях. Очень разные в намерениях и мнениях, они объединились ради общей цели, связанные глубоко в душах совершенно одинаковыми желаниями. И, как и вокруг Примарха, даже в самой безопасной обстановке неизменно собирая защитное построение, тут они так же разделились, чтобы обеспечить существу, не нуждавшемуся наверняка в их опеке, защиту. Возможно, и совет состоится, и разговор с Примархом, и перераспределение обязанностей, но в тот момент всё это отошло на второй план. Успокоенный своей находкой, Форрикс в задумчивости сидел на полу подле койки, устроив на согнутом колене заряженный болтер. А за дверью спокойствие маленького безобразия хранил Триарх Харкор, змеиным шипением прогоняя из коридора даже тех, кто имел полное право там находиться, дабы ни один лишний вздох не потревожил теперь столь драгоценный покой.***
Перцефона проснулась растрёпанной и голодной. Утро её, случившееся по олимпийским традициям ближе ко второй половине дня, началось с недовольного гундежа и потирания глаз. На абсолютно не прыгучей кровати Форрикса спать было очень некомфортно, и она не шла ни в какое сравнение с перинами при дворе, но после небольшого утреннего потягивания все последствия неудобного ложа были вправлены на место. — Доброе утро, – послышался полный липкой теплоты знакомый голос. Перцефона вздрогнула и отшатнулась от оказавшегося слишком близко лица Харкора, а не Форрикса, как она ожидала. Она не могла знать о бесшумной перепалке по воксу, случившейся ближе к половине дежурства над ней, в которой гордые Кузнецы Войны спорили о том, необходима ли их дозору стандартная четырёхчасовая ротация. И, даже если бы узнала, она бы точно решила, что дело в том, что Железным Воинам почему-то очень нравится соблюдать многочисленные правила. — А Форрикс где… – пробормотала Перцефона, хмурясь. Улыбка слетела с лица Харкора и тот поднялся с пола, окликая брата из-за двери. И стоило Кидомору показаться в проёме, Перцефона тут же вспомнила и о потенциальном наказании, и о том, что после всего случившегося им предстоит сидеть под замком и скучать, и её и без того по неизвестной причине крайне несчастное утро стало совершенно невыносимым. Алекзандер спрыгнул с кровати и выскочил за дверь до того, как она успела закрыться, оставляя хозяйку наедине с её дурацкими человечьими проблемами. Хотя, по мнению Перцефоны, он так же заслуживал наказания за побег, так как, не сбеги он, не сбежала бы, несомненно, и она, ведь именно это было её изначальным оправданием. — Выспалась? Перцефона подтянула коленки к груди и кивнула, складывая руки поверх ног и следом кладя на них голову. Вот сейчас он будет ругаться и… — Я тебя вчера очень долго искал, – спокойно произнёс Форрикс, присаживаясь возле кровати. По своему обыкновению, она ничего ему не ответила, потому что не было смысла оправдываться, даже если сделать это очень хотелось. — И не стыдно тебе сбегать от взрослых? – вставил Харкор. Перцефона метнула в его сторону злобный взгляд исподлобья, не выражающий ни капли раскаяния – лишь признание в совершенном преступлении. — Нет, – буркнула она. Форрикс тихо рассмеялся. — Я в этом даже не сомневался. Как думаешь, что теперь будет? — Мы будем сидеть под замком и скучать, – пробормотала Перцефона. Астартес переглянулись. — Это вовсе необязательно, – заговорщицки произнёс Харкор. – Мы можем… Договорить он не успел. Из коридора послышался шум шагов, и поначалу тихое эхо голоса скоро превратилось в громовой бас. — Что вы устроили?! Я что, по-вашему, служитель почты или посыльный?! Какого варпа я не могу доораться ни до Примарха, ни до Трезубца?! Форрикс и Харкор метнулись к двери, и Перцефона заметила, как на их лицах отразилось сначала удивление, а потом гнев. Обменявшись злыми взглядами в проёме, из которого доспех Кидомора довольно смешно, по мнению Перцефоны, выдавил Харкора, они выскочили в коридор, а подобный грому голос всё продолжал возмущаться. — Вы вообще в курсе, что у нас по кораблю, по всей видимости, бегает и срёт на наши приборы несанкционированный псайкер?! Или меня тут одного смущает, что у нас флагман сдох посреди подготовки к варп-прыжку?! Вы совсем с ума посходили, вы вообще где шлялись?! Перцефона сосредоточенно нахмурилась и первым делом сдвинулась в ноги кровати, но быстро поняла, что просто подслушать эту сцену будет непростительным упущением. На смешно ругающихся взрослых всегда надо было смотреть лично. — Примарх опять закрылся у себя, на корабле барахлит вокс, Гац-Нори как ошпаренный осаждает технодесантников расспросами о том, как соединить жопу с варпом и получить в результате техноманта, а вы уже вторые сутки здесь прохлаждаетесь?! Какого хрена вы в Трезубце, а я нет?! — Фальк, заткнись, ты не понимаешь… – Перцефона снова услышала, как Харкор пытается успокоить… тирана? Она помнила, что к роду Фальк принадлежал какой-то герой, которого, кажется, стулом одолел Пертурабо в юности, но это было почти сто лет назад, а память ей точно не изменяла. Нет, в этой сложной ситуации, портящей ей фоновым шумом и без того паршивое утро, необходимо было разобраться самолично! Форрикс предусмотрительно занимал своим огромным доспехом почти весь проём в каюту, стоя по стойке смирно, но Перцефона быстро нашла решение этой проблемы. Встав на колени, она проползла между ног капитана и посмотрела вверх, откуда продолжал доноситься незнакомый голос. — Слушайте, я предполагал, что вы двое любители так время провести, по вам обоим видно, но личная жизнь не должна сказываться на легионе и сейчас точно не лучший момент, чтобы… Астартес, которого называли Фальком, оказался просто огромным, и поначалу, когда она его увидела, она даже подумала, что перед ней какой-то маленький дредноут. Но у дредноутов, как следовало из рассказов Эразма, обычно не торчала из плеч вполне себе функционирующая и очень громкая – и очень большая! – человеческая голова, из чего следовал вывод, что Фальк дредноутом явно не был. Перцефона удивлённо приоткрыла рот. Это, наверное, был ещё один Примарх, но она точно не помнила ни одного, которого звали бы Фальком. Он казался почти комически большим для простого смертного и даже в сравнении с Форриксом в полной броне был просто огромным, а для Перцефоны, не смотревшей ранее с уровня пола на Пертурабо, он, казалось, вылезал за пределы мировосприятия. — А почему он такой огромный? – спросила Перцефона, запрокидывая голову на Форрикса, замолчавшего вместе с Харкором и так называемым Фальком. Форрикс пошире расставил ноги, и они встретились взглядами. Оба глаза, и здоровый, и больной, капитан закатил и неловко перешагнул через Перцефону в коридор, прислоняясь к стене. — Именем Императора… – вздохнул он с такой невыразимой печалью, что Перцефона собиралась было уползти обратно в каюту. — Жрать меньше надо потому что, – ответил за него Харкор, недовольно складывая руки на груди. Перцефона, всё ещё стоя на четвереньках, переводила взгляд между взрослыми, и до её всё ещё немного сонного сознания медленно доходило, в чём могла быть проблема. Вспомнив о том, что её никто не должен видеть, она торопливо поползла обратно в каюту. — Да сиди уже, что уж, – окликнул её Форрикс. – Встань с пола, что ты в самом деле, и так вся непонятно в чём… Он присел на одно колено, приподнял Перцефону за плечо и принялся в довольно грубой форме сбивать с её нового одеяния накопившуюся пыль. Грязи с Перцефоны насыпало порядочно, и капитан заявил, что первой частью неотвратимого наказания будет стирка. Будут ли стирать одежду или непосредственно саму Перцефону, он не уточнил, возможно, потому что в тот момент снова раздался уже знакомый баритон. — Ага… я понял… А хотя… Нет, наверное… – Фальк скорчил на своём огромном лице выражение огромного недоумения и наклонил огромную голову в сторону. – Я… Я хочу это знать? Вдобавок к громогласной речи, он, на традиционно олимпийский манер, очень активно жестикулировал огромными руками, и на секунду Перцефоне представилось, как он этими гигантскими лапищами её случайно задевает, и она отлетает куда-то к дальней стене коридора, что, учитывая разницу в габаритах, было очень даже вероятным вариантом. От Фалька, наверное, как от любого особо крупного объекта, обнаруженного в космосе, стоило держаться на почтительном расстоянии, во имя в первую очередь собственной безопасности. — Вариантов у тебя нет, ты уже знаешь. Фальк угукнул и снова затих, тенью нависая над Перцефоной и Форриксом. Без своих забавных выражений он потерял для Перцефоны всякий интерес, и она вернулась к более насущным проблемам. — А нас сильно накажут? – спросила она, пока Форрикс, сняв с одной руки перчатку, пытался пальцами расчесать образовавшиеся за время побега колтуны в волосах. — Да. Очень, очень сильно, – пробормотал Форрикс, качая головой. – Ты себе даже не представляешь, насколько. Перцефона хотела было покачать головой, но Кидомор за подбородок держал её так, чтобы она стояла ровно и не шевелилась, пока он проводит над ней свои странные манипуляции. Расчёсыванием это можно было назвать с большой натяжкой, и, после очередного клока вырванных ныне коротких кудряшек, не выдержавший возмущённого ультразвука из детского горла Форрикс удалился в каюту и принялся шарить по немногочисленным шкафам и полкам в поисках, как предположила Перцефона, расчёски или чего-то на неё похожего. Сама Перцефона, процессу расчёсывания склонная чаще сопротивляться, чем покоряться, гребешок предусмотрительно оставила на Олимпии и была даже рада тому, что, неспособные решить какую-то проблему Железные Воины – старшие братья, как подсказал постепенно привыкающий к новой реальности разум – имели свойство начинать возмущаться и философствовать, нежели искать нетривиальное решение. — Я вызову к нам Эразма, вместе с Примарху пойдём, – Харкор махнул рукой и скрылся в каюте неподалёку. – И не просрите ребёнка во второй раз, пожалуйста! – крикнул он. — Не просрём! – пообещал измученным голосом Форрикс. — Я не ребёнок! – пискнула Перцефона.ю Она насупилась, недовольная ни предстоящим наказанием, ни расчёсыванием, ни стиркой, и уже планирующая спросить, где её заслуженный завтрак приключенца – про голодовку в наказании речи не шло – но её поток недовольных мыслей оборвал Фальк. — Так, давай-ка мы с тобой познакомимся, – огромный воин с грохотом гигантских, под стать ему, доспехов присел на корточки перед ней и склонил в сторону голову. – Я – Барбан Фальк, старший Кузнец… неважно, впрочем. А как тебя зовут? — Я знаю, кто такие Кузнецы Войны, – повернулась к нему Перцефона. — Глупо было сомневаться. И как же тебя зовут? Скрываться, наверное, больше не было смысла, но Перцефона всё равно дождалась отмашки от Форрикса, разрешающего раскрыть эту страшную тайну. — Очень приятно. Ну-ка, подержи, – он протянул ей свой шлем, и Перцефона послушно взяла его двумя руками, непонимающе клоня голову в сторону. Фальк одобрительно кивнул и снял с бедра болтер. — И вот это подержи. Перцефона перехватила шлем поудобнее, а болтер попыталась устроить на предплечье и плече, чтобы он не вываливался из рук из-за размера. Оружие её чуть-чуть перевешивало, и на секунду она пошатнулась, едва не теряя равновесие, но быстро выравнялась, вспоминая уроки Эразма. — Та-а-ак… – Фальк вытащил из ножен на спине олимпийскую саблю, перехватил за лезвие и протянул Перцефоне. — У меня только две руки! – возмутилась она. — Так ты шлем-то надень! Предложение она нашла справедливым и неловким движением скорее окунула голову в шлем, нежели надела его, и острые нижние края упёрлись в плечи. До глазных линз она не доставала, но могла смотреть через верх вентиляционной решётки. Фальк передал ей меч и окликнул Форрикса, поднимаясь на ноги и радостно указывая на Перцефону: — Первый капитан, ну ты посмотри, красота же! Перцефона запрокинула голову, чтобы посмотреть на Фалька, вновь потеряла равновесие и со звоном металла грохнулась на спину, когда шлем, болтер и сабля окончательно одолели её если не тяжестью, то размером. Шлем скатился с головы, болтер больно приземлился на кнопочный нос, а сабля, звякнув, выскользнула из маленьких пальчиков. Кидомор выругался и бросился вытаскивать её из-под завалов под аккомпанемент из грома хохота Фалька, который, кажется, был единственным взрослым, который получал удовольствие от всего происходящего. Спасённая из-под болтера Перцефона заявила, что утро просто отвратительное, особенно за отсутствием завтрака, и Форрикс с ней согласился.
