Юг в объятьях севера

      Ночь окутала маленький домик, расположенный на окраине небольшой деревушки, почти у самой кромки леса. Тёплый свет множества зажжённых в эту ночь свечей пробивался сквозь старенькие окна, рассеивая окружающую тьму. Невиданная роскошь и небывалое расточительство, позволенное лишь сегодня, в честь празднования столь важного события для обитателей скромного жилища.       Внутри всего несколько человек: cовсем ещё юная пара, что всего несколько часов назад обменялась брачными клятвами, связывая друг с другом собственные жизни, и родители омеги, что восседают за потертым деревянным столом, по обе стороны от супругов. Они прислушиваются к звукам, доносящимся снаружи. Топот копыт раздаётся всё громче, выступая в роли предвестника надвигающейся беды. Омега поднимается со своего места и проходит к окну. — Они здесь, — голос сохраняет спокойствие, несмотря на всеобщую тревожность, сгущающуюся в крохотной комнатке. Юноша неотрывно наблюдает за тем, как снаружи вырастают тени всадников, чьи силуэты стремительно вырисовываются на фоне ночного леса. — Юнги, иди сюда, — супруг поднимается следом и тянет омегу на себя, пряча хрупкое тело за собственной спиной.       Закон о праве первой брачной ночи звучит как проклятие для каждой любящей пары здешних земель. Этот варварский обычай мрачной тенью ложится на души омег, что становятся жертвами столь бездушных правил. Каждый юноша, рано или поздно облачённый в белое одеяние, становится в эту ночь лишь предметом сделки. Вещью без права голоса. А их альфы отныне являются не только мужьями, но и молчаливыми свидетелями выработанной годами жестокости и полного безразличия к чувствам тех, кого клялись любить до самой смерти.       Первый тяжёлый удар по двери вынуждает присутствующих собраться у дальней стены, прижимаясь друг к другу практически вплотную. Второй удар, куда более сильный, заставляет задрожать хлипкую дверь. Альфы выступают вперёд, закрывая собой слабую часть семейства ровно в тот момент, когда раздаётся третий удар, срывающий дверь с петель. Та с грохотом падает на пол, больше не препятствуя чужакам, явившимся забрать омегу для собственного новоиспечённого господина.

***

      Юнги смиренно ступает за идущим впереди слугой, проходя по холодным и слабоосвещённым коридорам совсем недавно захваченного замка. За ними следуют два стражника, лишая даже малейшего шанса на бегство. Слуги ещё не успели привести всё в порядок, а потому, куда ни кинь взгляд, всюду виднеются следы недавних сражений. И пусть замок был сдан спустя всего день после начала наступления, разрушения неминуемо коснулись его стен. Омега морщится, ощущая остаточный запах гари, витающий в воздухе. Он, словно яд, пропитывал собой некогда процветающие земли, заставляя из раза в раз вздрагивать и сжиматься от страха в ожидании новой угрозы. От былой спокойной жизни не осталось и следа.       Война. Это слово стремительно разносится по всей южной части материка. Войне сопутствовала смута и междоусобицы. Никто теперь не боялся наказания за посягательство на чужие земли. То, что их король давненько начал лишаться рассудка, уже давно ни для кого не являлось секретом, и вот теперь, всего несколько месяцев спустя, он, по слухам, и вовсе лишился остатков здравомыслия. Хаос. Хаос накрыл не только столицу, но и все близлежащие города. Он распространялся стремительно, словно чума, разрушая всё, что встанет на пути. Каждый, кто имел хоть какое-то подобие войска, старался ухватить себе участок землевладения, награбить побольше, заполучить власть, пусть и мнимую.       Север всегда казался им чем-то далёким и абсолютно недосягаемым. Люди, жившие там, ценили свой собственный жизненный уклад и мироустройство и никогда не стремились к тому, чтобы налаживать контакт с «тёплыми» землями. Бессмысленно воюя друг с другом, южные лорды не сразу восприняли опасность, что надвигалась с далёкого севера в лице молодого полководца. Альфу, которому удалось в кратчайшие сроки собрать под своими знамёнами почти все крупные северные дома. Он, пользуясь всеобщим раздором и слабостью юга, двинулся в наступление, захватывая города, замки и поселения, расположенные на пути к столице, практически не встречая сопротивления. Ослабленные после нападений друг на друга, они просто не могли дать достойного отпора.       С каждым днём, вопреки чужим пересудам, его армия только росла. Помимо соплеменников, к нему теперь присоединялись и южане, уставшие от бесконечных распрей и бессмысленного кровопролития. Люди искали спокойствия и защиты. Искали сильного лидера, который сможет остановить творившееся вокруг безумство. Намджун стал тем, кто всё это им мог гарантировать. И пусть местные лорды считали его дикарём, лишённым всяческой чести, он был сильным воином и умелым стратегом, что изучал их привычки, вычислял слабости и страхи, от битвы к битве укрепляя собственную репутацию и без труда удерживая захваченные ранее позиции.       День ото дня он продвигался к центру «тёплых» земель, где мягкий климат юга и его плодородные почвы ярко контрастировали с холодными и «мёртвыми» просторами северной родины. Он не искал славы. Ему не нужны были богатства и почести. Он добивался лучшей жизни для собственного народа. Боролся не просто за более благоприятные территории. Боролся за их жизни. За их будущее. И, что самое важное, в этой борьбе он был не один. За его спиной неизменно находились верные воины, готовые отдать жизнь за саму идею лучшего существования для своих близких.       О нём говорили все. Слухи наполняли земли, разносимые как соратниками, так и врагами. Они были абсолютно противоречивыми, начиная от внешности и заканчивая деяниями, всё кардинально разнилось, искажалось, переходя из уст в уста. Но не было на юге человека, будь то древний старик или совсем несмышлёный ребёнок, кто не знал бы о хладнокровном северянине. Знал и Юнги. Только теперь ему, ведомому законами древности и чужой прихотью, предстоит столкнуться со «слухами» лицом к лицу и лично увидеть того, о ком голоса людей не смолкают.       От раздумий к реальности юношу возвращает тихий скрип открывающихся перед ним дверей. Секунды хватает для того, чтобы осознать, что его привели к купальням замка. Лёгкий толчок в спину от одного из стражников, и Юнги делает последний шаг вперёд. Двери за ним закрываются с гулким стуком, эхом разносящимся по стенам. Он бегло осматривается, стоя рядом с зашедшим вместе с ним слугой.       Это было довольно просторное по меркам купальни строение с высокими потолками, мраморными плитами на стенах и полу. В центре помещения находилось довольно большое углубление с аккуратными ступенями, ведущими прямиком в воду, от которой сейчас исходил пар.       В воздухе витает запах множества эфирных масел, что заполняют собой всё имеющееся пространство, не давая сосредоточиться на одном конкретном. Внутри кружат ещё несколько слуг. Хлопочут они ровно до тех пор, пока из-за одной из колонн не слышится спокойный, с легкой хрипотцой голос: — Оставьте нас. Юнги оборачивается к источнику звука, оказываясь чуть ли не вплотную прижатым к стоящему поблизости мужчине. Юноша невольно вздрагивает и инстинктивно делает шаг назад. Альфа, что предстал перед ним, был практически на две головы выше самого омеги. Юнги цепляет взглядом грубые шрамы, пролегающие по чужому лицу, ярко контрастируя с гладкой кожей, и слегка ёжится от проницательного взгляда «драконьих» глаз. Он и раньше не верил большинству распространяемых слухов, а теперь, видя их основного фигуранта воочию, может самолично убедиться в лживости рассказанного. Никаких тебе алых, как сама кровь, глаз. Никаких звериных когтей и чешуи, присущей морским чудовищам северных вод. Обычный человек, что изучает его слишком очевидно, блуждая по телу без всякой утайки. Юнги чувствует себя товаром, выложенным на рыночном прилавке, и ему до невыносимого хочется скрыться. Уйти вместе с покидающими это место слугами. Омега отводит взгляд, разрывая зрительный контакт и провожая их взглядом.       Оставшись с альфой один на один, не может сдержать дрожи в конечностях и мысленно ругает себя за то, что поддается страху, даже несмотря на то, что все слова о внешности этого человека лживы. Будь у него хоть что-то из «ужасающих отличий», омеге было бы куда проще оправдать себя, но их нет, а потому он попросту старается уговорить своё тело не показывать истинных эмоций, заведомо понимая, что эту битву выиграть ему будет непросто. Тишина, стоящая вокруг, начинает давить на уши. Он предпринимает несколько тщетных попыток заговорить, хватая воздух губами, словно рыба на безводье, прежде чем наконец произносит слегка дрогнувшим голосом: — Г… — приходится сделать усилие над собой, дабы собраться и произнести хоть что-то членораздельное. — Господин… — больно сжимает руки в кулаки, отчего на внутренней стороне ладоней остаются глубокие полумесяцы от ногтей. — Я наслышан о том, что вы милосердны и справедливы… — Если собрался о чём-то просить, то лесть — худшее из всех возможных вариантов, что ты мог выбрать.       Юнги на секунду кажется, что его кожа плавится под взглядом почти что чёрных глаз. Ему не нравится осознавать, насколько мужчина крупнее и насколько сам он бессилен перед взрослым воином. Не нравится осознавать собственную слабость. Он жалеет о том, что вообще позволил себе открыть рот, не дождавшись на то позволения. — Мой господин, я не собирался льстить вам и противиться вашей воле... — вновь пытается начать говорить, но тушуется под всё ещё изучающим его взглядом. Альфа скользит им по белокурым локонам, что были сильно растрепаны и перепачканы землёй так же, как и некогда белоснежное одеяние, местами разорванное. Мужчина подходит ближе, протягивает ладонь, которая при желании могла бы закрыть всё омежье лицо целиком, и достаточно бережно вытягивает пожелтевший лист из спутавшихся прядей. От воина не ускользают ссадины на теле и алые капли на ткани, запекшаяся кровь и грязь под ногтями. Всё это довольно отчётливо говорит о том, что юный омега, вопреки собственным словам, сопротивлялся, не даваясь в руки пришедшим за ним воинам. — Мне плевать на ваши законы и обычаи, — губы мужчины трогает усмешка. — В моём распоряжении достаточно омег, и у меня нет никакой нужды в том, чтобы забирать чужого, — подцепляет подбородок пальцами, вынуждая поднять голову вверх и посмотреть на себя. — Но я не выношу обманщиков. Не будь твой муж трусом, и явись он ко мне сам до проведения церемонии, и даю слово, ты бы здесь не оказался никогда. — Вы бы убили его, — и секунды не думая. — И потому вы решили, что если сокроете собственное преступление, то сможете себя обезопасить? — слегка сдавливает подбородок большим и указательным пальцами. — Решили, что так сможете избежать уготованной вам участи, но при этом подвергли опасности не только себя, но и собственные семьи, — слегка склоняется, сокращая расстояние между лицами. — К чему мне было бы убивать обычного селянина? На самом деле, я бы никогда даже не заинтересовался свадьбой двух крестьян. И знаешь, что самое отвратительное во всем, что происходит сейчас? — ответа не следует, а потому альфа заканчивает сам. — Вас предали свои же люди. — Что?.. — омега смотрит неверяще. — Ко мне явился один из местных, долго и упорно добиваясь аудиенции только ради того, чтобы сообщить о содеянном. Вы достойные подданные своих господ, что рвут друг друга на части. Ради шанса получить награду, явиться с доносом и подвергнуть опасности людей, с которыми жил бок о бок долгие годы. И в самом деле отвратительно, не находишь? — отпускает чужое лицо и отстраняется. — Ты стоишь здесь, потому что один мужчина поставил свою жизнь выше твоей, хотя дал клятву перед богами беречь тебя, а второй продал за несколько серебряных монет. Что первый, что второй в очередной раз убеждают меня в правильности выбранного мною пути, но мне жаль, что тебя использовали, как разменную монету, — альфа рассматривает омежье лицо, явственно любуясь аккуратными чертами и светлой кожей, столь редкой для простого крестьянина. Аккуратный нос, в меру пухлые губы и совершенно лисьи глаза, смотрящие на него отрешённо. Мальчишке не повезло родиться красивым, ведь очевидно, что будь он менее хорош собой, северянин попросту подержал бы его у себя, припугнул бы в назидание другим и отпустил бы с миром, так и не прикоснувшись к запретному. Теперь всё иначе и его ум посещают совершенно иные мысли. — Ты знаешь, о ком я говорю, верно? Знаешь, кто вас предал? — ему не нужно слышать ответ, всё прекрасно читается на юном лице, но омега утвердительно кивает. — Что будет с моей семьей? — еле слышно, собственный голос не слушается. — Не хочешь сперва спросить, что будет с тобой? — Нет, — качает головой отрицательно. — Вы их не тронете? — Это зависит от тебя, — делает вид, что задумывается. — Я мог бы, к примеру, забрать жизнь твоего мужа, чтобы впредь другим не приходило в голову пытаться меня обмануть, и тогда я тебя не трону, — заведомо знает, что тронет. Абсолютно уверен в том, что омега на такой шаг ни за что не решится. — Нет! — восклицает, смотря испуганно.       Не разочаровывается. — Помоги мне, — мужчина усмехается, кивая на собственную одежду. Юнги не сразу понимает, что именно от него требуется, а осознав, вздрагивает, сдерживая порыв отойти. Намджуна забавляет замешательство, отражающееся на личике омеги, забавляет то, как часто он моргает, как набирает полные лёгкие воздуха, силясь сказать хоть что-то. Альфа смотрит пристально, практически не моргая и явно давая понять, что не шутит. Юноша медлит, даже слишком, проходит, наверное, с минуту, прежде чем он протягивает руки к воину и дрожащими пальцами развязывает шнуровку на кожаном жилете. Чертовски медленно. Намджуну в какой-то момент кажется, что омега специально тянет время, дразнит его, но альфа терпеливо ждет. Пока терпеливо. Юнги развязывает завязки на жилете и аккуратно спускает его с широких плеч, после бережно укладывая тот на мраморную лавочку, находящуюся сбоку. Омега останавливается, смотрит куда-то в область груди мужчины, боясь поднять взгляд, но зато отчетливо ощущает чужой на собственном теле, что свободно гуляет по нему, изучая без всякого смущения. Мужчина явно ожидает продолжения, а потому омега принимается и за пуговицы на широкой рубахе. Пальцы не слушаются, каждая пуговка дается ему с трудом. Альфа не оценивает его медлительности. Юнги ощущает это, пожалуй, излишне отчётливо, непроизвольно отступая назад, когда альфа в несколько движений избавляется от рубахи, отбрасывая ту на пол. Омега цепляет взглядом мощный разворот плеч, плавно переходящий в крепкие руки, на которых отчётливо выделяется вязь венозных дуг, массивную грудную клетку, рельефный торс, покрытый лёгкой растительностью, единой дорожкой уходящей вниз, к паху. Множественные шрамы самых разных форм и размеров, словно карты, запечатлевшие на себе историю его жизни, были немым подтверждением всех пережитых им битв.       Юноша отводит взгляд, как только руки мужчины опускаются на шнуровку штанов, ослабляя завязки. Слышит, как альфа избавляется от остатков одежды, прежде чем ступить в воду, скрывая собственную наготу под её толщей. — Раздевайся и иди сюда, — произносит, усаживаясь на одну из выточенных под водой ступеней. Юнги остается неподвижным. — Не советую вынуждать меня делать это самостоятельно, — предупреждает, хоть и понимает, что мальчишка, давший отпор его людям, не станет сопротивляться ему самому, зная, что родные могут пострадать от любого неверного поступка.       Омега сглатывает и поднимает взгляд на мужчину, который на него в этот момент не смотрит, предпочитая изучать одну из мраморных стен. Даёт ему время на то, чтобы поступить благоразумно. Не пытается лишний раз напугать, смотря на обнажающееся тело. Юнги сглатывает и мешкает, но в полной мере осознаёт, что не хочет, чтобы его раздевали силой. Не хочет выводить мужчину из себя, не зная, на что тот способен в порыве ярости. Все ещё помнит о собственной семье. Юноша избавляется от безвозвратно испорченного свадебного одеяния, стягивая ткань рваными, нервными движениями. Торопится войти в воду, желая поскорее спрятать тело от возможного альфьего взгляда, который тот не спешит возвращать к нему. Блондин опускается на ступени с противоположной от мужчины стороны. Из-за невысокого роста вода достаёт ему практически до горла, тогда как тело альфы скрыто ей едва ли до груди. — Приведи себя в порядок, — кивает на многочисленные флаконы, оставленные на бортике.       Омега повинуется, берёт первый попавшийся из представленного множества и первым делом принимается вымывать грязь из собственных волос, промывая длинные пряди густой пеной. Он отчётливо ощущает взгляд, следящий за каждым его движением, но старательно игнорирует, не позволяя себе взглянуть в ответ. Будто бы если он не встретится с ним глазами, не произойдёт ничего страшного. Будто бы северянин не придёт в движение, желая сократить образовавшееся между ними расстояние. Закончив с волосами, он переходит на тело, старательно смывая кровь и грязь с кожи, действует медленно, тянет время, и, вопреки омежьим страхам, альфа не торопит и слова не говорит, не двигается, только смотрит, изучая участки, доступные взгляду при движении.       Спустя время, прерывая молчаливую игру, в помещение входит слуга. Всего на минуту. Мужчина в возрасте опускает поднос с кувшином вина и двумя металлическими кубками рядом с уже стоящими на бортике флаконами. Оставляет на лавочке подле аккуратно сложенную чистую одежду, забирает снятую грязную и торопится уйти после кивка Намджуна, дающего понять, что им больше ничего не нужно. — Назови свое имя, — просит, как только они вновь остаются одни. — Разве вам оно неизвестно? — омега заставляет себя посмотреть на мужчину. — Известно, — кивает, разумеется, зная имена всех тех, кто нарушил местный закон, благодаря длительным речам предателя, но он непременно желает услышать его от омеги лично. — Юнги, мой господин. — Чем ты занимаешься, Юнги? — Как и все, — передёргивает плечами. — Разве может быть в жизни крестьянского омеги что-то необычное? — старается сохранять спокойствие в голосе. — Ухаживаю за домашним скотом, выращиваю урожай. У нас совсем небольшой участок земли, а потому мы не продаем ничего продовольственного, оставляем всё для себя и запасаемся на зиму. — И это всё? — ему не слишком-то важно знать о жизни его семьи, расспрашивает лишь для того, чтобы немного отвлечь и дать расслабиться, говоря о чём-то привычном. — Мы с папой шьём одежду и неплохо вышиваем на ткани. Иногда ткём ковры и продаём их на местной ярмарке, — он немного задумывается прежде, чем озвучить последующее. — Мне нравится охотиться, но мой навык далёк от совершенства, — замолкает на секунду и добавляет, словно оправдываясь. — Отец не одобряет моего интереса, поэтому мне редко удается практиковаться в этом. — На севере омегам позволено не только охотиться, но и полноценно держать в руках меч, если таковое желание имеется, — встречает заинтересованный взгляд своим и продолжает. — Никто не гонит их воевать, но каждый омега, считающий себя северянином, умеет обращаться с оружием. Пока их братья, отцы и мужья отсутствуют дома, они должны быть способны постоять за себя и своих близких, — видит восхищение, вспыхнувшее в лисьих глазах. — У наших омег мужества в разы больше, чем у тех, кто у вас зовёт себя альфами, — хмыкает. — Вы ведь недавно здесь, разве можете вы с такой уверенностью говорить о здешних людях? — слегка хмурит аккуратные брови. — Вы ровняете всех между собой и совершенно забываете о том, что дело не в местности, а в самих людях. Среди нас также есть достойные и смелые жители. — Я и не говорил о всех. Ты вот, несмотря на внешнюю хрупкость, сопротивлялся нескольким воинам сразу. Я наслышан о том, как ты боролся, не желая следовать за ними сюда, — мужчина отклоняется назад, облокачиваясь спиной на прохладный бортик. — Более того, я предложил тебе уйти взамен на жизнь твоего трусливого суженого, но ты остался здесь, вопреки собственным желаниям. — Любой поступил бы так же. — Не любой, — качает головой отрицательно. — Вы бы позволили умереть человеку, которого любите? — Я бы не позволил любимого человека забрать, — хоть голос и остаётся спокойным, Юнги видит, как в его глазах пламя разгорается. — Сколько бы воинов ни пришло, я бы не отдал своего омегу никому. Будь то местный лорд или чужеземный захватчик. Тебе стоит хорошенько подумать о том, правильный ли выбор ты сделал. — Вам легко говорить, — поджимает губы, смотря на альфу исподлобья. — За вашей спиной войско. Множество воинов, что убьют всех и уничтожат всё, следуя вашей прихоти. Явись к вам мой альфа, стали бы вы сражаться с ним один на один? — выдыхает, перебирая прядь влажных волос пальцами. — Сомневаюсь, что вы сочли бы этот жест достойным внимания. Да даже если бы вы вступили в бой, что было, если бы вы проиграли? — видит, как усмешка трогает губы альфы, явно уверенного в собственном превосходстве. — Если бы вы проиграли, ваши поверенные не оставили бы в живых человека, убившего их предводителя. — Мы уважаем достойных воинов. Многие из них примкнули к нам, видя, что их жизни и умения ценят, а не используют, как живые щиты, отправляя на верную, бессмысленную смерть. — Вы так уверены в своих людях? — понимает, что позволяет себе лишнее, но продолжает, не видя раздражения в собеседнике. — Вы стремительно продвигаетесь вперёд, не оставаясь надолго в захваченных вами землях. Как можете вы знать, что творится там после вашего ухода? Как можете знать, что творят ваши люди, оставленные наместниками? — Быть может, тебе непривычен тот факт, что люди могут оставаться верными даже тогда, когда за ними не наблюдают круглосуточно, но в своих людях я уверен. Так же, как уверен в их действиях, выполняемых под моим именем, — слегка склоняется вперёд, всматриваясь в омежье лицо. — Любой из тех, кто пошёл за мной, готов без раздумий отдать свою жизнь, если будет такая необходимость. Да даже если я просто этого пожелаю. Никто из них не будет творить бесчинства из прихоти, упиваясь данной властью, — понимает, что омега собирается что-то возразить, и останавливает жестом. — Но, поверь, если кто-то решится на подобное, будет самовольно мучать людей без причины и обходиться с ними несправедливо, то этот человек не останется жить, как бы близок ко мне ни был. — А сами вы? — спрашивает тихо. — Пусть моя жизнь и не имеет ценности, разве я заслуживаю того, чтобы мной распоряжались, как вещью? — Я уже говорил, поступи вы иначе, я бы даже не взглянул на твоё лицо. Ни на миг бы не заинтересовался в том, чтобы забрать себе. И даже так, несмотря на очевидный обман, я поступаю с тобой милосердно, — видит разочарованную усмешку, исказившую красивое лицо. — Я мог бы убить вас всех. Мог бы оставить тебя здесь. Мог бы отдать своим воинам, но нет. Уже утром ты вернёшься домой. Вернёшься к мужу. К семье. Вернёшься и увидишь их живыми. Увидишь невредимыми, что немаловажно. И пусть сейчас тебе кажется это несправедливым, со временем ты поймёшь, что я мог обойтись с тобой куда более жестоко, — подзывает омегу к себе указательным пальцем. — А теперь иди сюда, — вопреки словам, омега вжимается спиной в бортик, стараясь сделать расстояние между ними более ощутимым. — Помоги мне помыться, — успокаивает тем, что не тронет его. По крайней мере не сейчас.       Омега смотрит на него с явно читаемым недоверием, но берёт один из флаконов, выбирая другой из принципа, не желая делить один и тот же запах на двоих с мужчиной, и медленно приближается, понимая, что выбора в его случае нет, даже если альфа его сейчас обманывает. Он подходит почти вплотную и проходится взглядом по чёрным волосам, те общей массой были распущены, но кое-где пряди были заплетены в косы, в которых поблёскивали небольшие металлические украшения. — Расплети, — даёт одобрение, понимая, о чём думает юноша. Омега отставляет флакон на бортик, сбоку от мужчины, и принимается сначала убирать немногочисленные украшения, а после, абстрагируясь от чужой близости, ловко расплетает туго затянутые косы, от которых волосы приобрели лёгкую волну.       Воин скользит взглядом по открывшимся острым ключицам, поднимаясь вверх по изящной шее. Пользуясь моментом, несколько раз глубоко вдыхает, распознавая омежий запах среди прочих оттенков эфирных масел, что витают в воздухе. Аромат сладковато-холодного жасмина приятно оседает в лёгких. Столь нежный и прекрасный цветок идеально подходит хрупкому юноше, которого Намджун этой ночью собирается испортить. Лишить той непорочности, что должна была достаться одному лишь альфе. Нареченному. Любимому. Супругу. — Тот альфа... — тихий голос вырывает из мыслей. — Несколько раз просил моей руки у родителей, но те отказывались, несмотря на выкуп, что был куда больше, чем моя семья могла бы запросить, — губы омеги трогает печальная улыбка. — Они ценят моё мнение и, несмотря на общепринятые устои, не выбирали жениха, исходя из собственных интересов. Они в первую очередь руководствовались моими желаниями и чувствами, — омега перебирает жёсткие волосы пальцами, расплетая последнюю из кос. — Его эго и без того было задето после неоднократных отказов, но он, видимо, думал, что я просто не хочу обзаводиться собственной семьей, что юн и глуп и это всего лишь дело времени. И, узнав о том, что свадьба состоится, не смог смириться с тем, что я выбрал другого альфу, — поднимает взгляд, позволяя Намджуну ближе рассмотреть голубые, напоминающие льды его родины глаза. — Как я и говорил, вам не стоит судить всех здешних людей по поступкам одного альфы, действующего исключительно из соображений личной обиды и ненависти. Ни один другой житель, узнавший о случившемся, неважно, будь это я или любой другой омега из поселения, не пришел бы к вам с доносом. Не предал бы людей, что годами жили с ним бок о бок. — Среди моих войск есть множество южан, примкнувших... — Я знаю, — кивает. — Знаю, но вы всё же не воспринимаете их, как равных себе. Вам кажется, что здешний народ априори хуже северян, и я не могу до конца понять ваших мотивов приходить сюда, если на вашей родине всё так замечательно, как вы мне описываете. — Ты не выглядишь глупым. Наивным, быть может, но точно не глупым, — сидит неподвижно, позволяя омеге промывать собственные волосы. — Тебе, как крестьянину, не понаслышке известно, как тяжело переживается зима. В моих краях зима круглогодично. Почва мертва и непригодна для возделывания. И пусть мы привыкли выживать в такой среде, я хочу облегчить жизнь для будущих потомков. Для всех детей севера. Хочу дать им жизнь, которой у нас самих не было. — Какой ценой? Неужели дети юга недостойны жизни? Их будущее не имеет значения? — Я не собираюсь истреблять южан, — альфа останавливает его руку, ощутимо сдавливая запястье. — Вы делаете это прямо сейчас, — слегка морщится от хватки. — Каждую минуту, пока вы сидите здесь и говорите со мной, ваши войска продвигаются всё дальше, безостановочно сметая всё, что встанет на пути. — Ты драматизируешь. Идёт война, и она невозможна без людских жертв. С обеих сторон, — голос становится ниже, но не теряет былого спокойствия. — Но война не будет длиться вечно. Когда всё закончится, сколько потребуется лет? Десять? Двадцать? Это ничто в сравнении с продолжительностью существования человеческого рода. Со временем не будет разделения на юг и север. Образованные союзы будут порождать общих детей. Всё забудется. Мы будем единым народом. — Эти мысли всего лишь утопия, — хочет высвободить руку, но, понимая тщетность собственных попыток, останавливается. — Эта утопия станет нашей реальностью. — Что, если вы погибните, так и не достигнув цели? — Моя жизнь не имеет ценности, — губы трогает усмешка, и он отпускает омежью руку, позволяя продолжить начатое. — Если я умру, есть те, кто подхватит мой меч, продолжая начатый путь. Моя сила в тех, кто разделяет мои цели и идеалы. Быть может, однажды мы с тобой снова встретимся и сможем обсудить выстроенный мной мир. — Быть может, — омега кивает, не решаясь продолжить спорить. — Не думал, что вы станете обсуждать подобные вещи со мной. — Почему нет? — альфа мягко перемещает омежью ладошку с волос на плечо, давая понять, чтобы переходил на тело. Юнги ощутимо вздрагивает, касаясь разгорячённой кожи, но руку не одергивает. — Мои планы не являются тайными. Мир начинается с простых людей. Чем больше из них поймут меня и сделают выбор, определяясь со стороной, которой будут следовать, тем меньше потерь будет в дальнейшем. Тем быстрее всё это закончится.       Юнги согласно кивает, проводя ладонями по альфьим плечам, омывая кожу, и чётче, чем хотелось бы, ощущает твёрдость мышц, под нею сокрытую. — Хотите вина? — старается придумать причины, чтобы увеличить расстояние между ними, пусть и на короткий срок, и облегчённо выдыхает, получая утвердительный кивок. Юнги наполняет кубок, судорожно соображая, как ещё можно потянуть время, о чём заговорить, чтобы оттянуть для себя неизбежное. — Налей себе тоже, — запускает пятёрню в волосы, зачёсывая назад мешающие пряди. — Я не пью. — Налей, — возвращает взгляд к юноше, говоря требовательно.       Омега наполняет вином и второй, едва-едва покрывая донышко. Он возвращается обратно, притягивая мужчине кубок, заполненный почти до краев. Альфа делает небольшой глоток, не сводя глаз с омеги. Ведёт внутреннюю борьбу с самим собой, не поддаваясь желанию притянуть поближе к себе и ощутить мягкость нежной кожи под пальцами. Знает, что напугает. Знает, что омега будет сопротивляться. Знает, что тот совершенно не готов принять его. И пусть морально он не настроится никогда, но чисто физически воин может помочь ему справиться. В его планы уж точно не входило рвать его, и вода была не лучшим спутником в близости, имея свойство вымывать естественную смазку. Место явно неподходящее для первого раза.       Юнги переминается с ноги на ногу, так и не притронувшись к содержимому собственного кубка. Альфа делает очередной глоток и зовёт слугу, что неизменно ожидает снаружи. — Отведи его в мои покои, — просит, как только мужчина оказывается в поле зрения. — Иди, — кивает Юнги и отводит взгляд, давая выбраться из воды вне сопровождения альфьих глаз.       Пожилой омега помогает ему обтереться, игнорируя попытки сделать это самостоятельно, а после накидывает на тело белоснежную рубаху в пол, состоящую из лёгкой, местами полупрозрачной материи, расшитой тонкими серебряными нитями, образующими собой изящный узор. Омегу передёргивает от осознания того, что вещь ранее явно принадлежала кому-то из омег здешних господ и не факт, что хозяин этой роскоши все ещё дышит. Юнги уходит следом за слугой, больше ни разу не взглянув на альфу.

***

      За окном разразился гром, сопровождающий сильный ливень, накрывший собой замок и все близлежащие территории. Огромные деревья скрипели и гнулись от сильнейшего ветра. Юнги, стоящий посреди просторных покоев, поёжился. Огонь, полыхающий в камине, сейчас ничуть не спасал от пронизывающей сырости и осеннего холода. Внутри было чисто, большую часть помещения занимала огромных размеров кровать, застеленная сразу несколькими шкурами. У входа стояло два высоких подсвечника, которые сейчас были зажжены и освещали комнату тёплым светом. В углу вещевой сундук, рядом с ним небольшое кресло и ещё одна шкура на полу, совсем рядом с камином.       Внимание юноши привлекает массивный стол, расположившийся у дальней стены. Он некоторое время медлит, прежде чем решается подойти ближе. Столешница, вырезанная из цельного куска камня, завораживала. Омега не может представить, сколько сил и времени потребовалось на то, чтобы выполнить столь искусную работу. Перед ним развернулась миниатюрная карта здешних окрестностей, с выбитыми очертаниями крупных замков, лесов, равнин, гор и рек. Он проводит ладонью по поверхности, ощущая все неровности выступов и углублений, демонстрирующих все мельчайшие детали ландшафтов значимых мест. Слышит, как дверь открывается с едва различимым скрипом. Слышит тяжелые шаги, что с каждой секундой раздаются всё ближе. Чувствует, как запах, стойко ощущаемый в комнате, усиливается с приближением его носителя. Задерживает дыхание, не позволяя себе вдыхать терпкий, дурманящий аромат пачули, когда сильные руки опускаются на талию и крупные ладони без труда смыкаются, опоясывая её целиком. — Умеешь читать? — низкий шёпот раздаётся у самого уха, опаляя кожу горячим дыханием, и альфа кивком указывает на стол, где, помимо самих мест, высечены и их названия. — Очень плохо, — произносит на выдохе, — но я и без того знаю, что именно здесь обозначено, — старается не обращать внимания на чужую близость, ища положительное в том, что тело альфы, что прижимал его к собственной груди, горячее и омега больше не мёрзнет. — Очень красиво. — Очень, — соглашается, смотря на аккуратный профиль, обнимает юношу одной рукой и прижимает к себе покрепче. Второй же бережно собирает струящиеся по плечам волосы, откидывает на одну сторону, открывая себе доступ к шее, к которой, не сдерживая порыва, мягко прикасается губами.       Юнги страшно. Он замирает, не в силах пошевелиться, сердце бьётся с такой силой, что, кажется, вот-вот проломит реберную клетку. В ушах стоит непрекращающийся звон, мешающий придумать тему для разговора, повод ещё немного потянуть время. Юноша сглатывает ком, что встал в горле, впиваясь в него огромными иглами, мнимо царапающими стенки гортани, и с легкой хрипотцой выдавливает из себя лишь жалкое: — Господин… — от очередного прикосновения покрывается мурашками от макушки до кончиков пальцев. Делает попытку вырваться из рук, но терпит неудачу. Альфа разворачивает его к себе лицом и поднимает вверх, словно он совсем ничего не весит, довольно бережно усаживая на край столешницы.       Омега поднимает глаза, делая усилие над собой, чтобы посмотреть на возвышающегося над ним мужчину. Он же, в свою очередь, тянет пальцами завязку рубашки, расположенную на груди юноши, отчего та незамедлительно поддается и ткань медленно опускается вниз, обнажая левое плечо и сильно выступающую ключицу. Альфа игнорирует совершенно животное желание вгрызться зубами в нетронутое ранее тело и оставить на нём собственные отметины. Нельзя. Ещё не время. Он подцепляет ткань пальцами, открывая второе плечо, и позволяет рубашке вовсе соскользнуть вниз, оголяя тело омеги до самого пояса. Сам Намджун не торопится раздеваться, оставаясь в лёгких штанах и накинутой на тело, незастёгнутой рубахе, демонстрирующей лишь тонкую полоску кожи.       Омега опускает голову и нервно кусает губы, царапает ногтевой валик большого пальца указательным, поддевая ногтем образовавшийся заусенец. Вжимает голову в плечи, слыша треск разрываемой альфой ткани. Остаётся перед ним совершенно открытым и ничем не защищённым. Взгляд воина обжигает кожу, заставляя сердце неприятно сжиматься от накрывающего разум страха, пока мужчина изучает открывшееся перед ним стройное тело, пересчитывает выступающие ребра, опускается к узкой талии, затем к по-омежьему, слегка округляющемуся низу живота, задерживается на крепких бедрах и, не сдерживаясь, скользит по ним руками, проводя незримую линию от коленей вверх почти до самых ягодиц. Сжимает с силой и тянет, вынуждает развести ноги в стороны и становится между ними. — Будь послушным сегодня, хорошо? Я не хочу делать тебе больно, — видит, как дрожат чужие губы. — Посмотри на меня, — требовательно. Омега поднимает голову, смотрит из-под густых ресниц, пока в глазах поблёскивают медленно, но верно собирающиеся в уголках слезы. Мужчина опускает ладонь на его лицо, аккуратно прикрывает глаза и ощущает влагу на ресницах внутренней стороной ладони. Юнги погружается в темноту, слышит лишь стук дождя, потрескивающие дрова в камине и собственное сбившееся дыхание. Его губ касается что-то мягкое и тёплое. Он не сразу понимает, что его губы накрывают чужие, а пришедшее осознание и вовсе парализует. Намджун целует практически невесомо, пожалуй, даже нежно, вызывая абсолютное непонимание в омеге, что, кажется, даже дышать перестал, не то что двигаться. Все ещё лишенный зрения, он прислушивался к собственному телу, с ужасом осознавая, что не испытывает отвращения. Он был благодарен тому, что глаза его были закрыты, ведь так он мог сохранять иллюзию того, что всё это происходит не взаправду. Всего лишь бурная фантазия, сон, что угодно, но не реальная жизнь, в которой ему приятны поцелуи северянина, что силой забрал его из дома. Влажный язык мажет по его нижней губе, и омега непроизвольно впивается руками в широкие плечи. — Открой рот, — шепчет. Юнги отрицательно качает головой, сглатывая вязкую слюну, заполняющую рот. «Что с тобой творится, Юнги?» — не понимает сам себя, ругает мысленно, ощущая, как мурашки без остановки бегают по телу. Запах альфы становится всё более тяжелым и отчетливым. Давящим. Проникает внутрь, заполняет собой омежьи лёгкие, отчего разум покрывается лёгкой поволокой, выстраивая ранее хаотичные мысли во вполне себе понятное «подчиняйся». — Нет, пожалуйста… — еле слышный шёпот, за которым следует судорожный вдох. — Не заставляй меня повторять, — голос альфы звучит жёстче, чем прежде, отчего внутренний омега Юнги подбирается и тихо скулит, опускает голову и жмётся к земле. Предает хозяина, заставляет подчиняться и его, покориться альфьей силе, вопреки желаниям разума. Он размыкает губы и практически сразу чувствует горячий язык, по-хозяйски проникающий в рот.       Дыхание омеги вмиг сбивается, и тот, пугаясь собственных эмоций, непроизвольно сжимает зубы, прикусывает чужой язык, взамен получая лёгкий шлепок по бедру, а после и возможность видеть. Они встречаются взглядами и смотрят друг на друга неотрывно. Юнги дышит часто и сбивчиво, всё ещё сжимая плечи альфы руками. Омеге кажется, что он принял какое-то наркотические вещество, иначе как ещё можно объяснить то, что всё происходящее сейчас не кажется омерзительным? Почему, смотря на альфу и чувствуя его прикосновения, он не испытывает отвращения?       Намджун не дает ему погрязнуть в собственных мыслях, склоняется, касаясь шеи Юнги губами, а после ещё раз и ещё, медленно спускаясь к впадинке между шеей и ключицей, на которой тот запечатляет лёгкий укус. Он опускает ладонь на грудь и давит. Юнги медленно отклоняется назад, ведомый его действиями, пока не соприкасается разгоряченной кожей с прохладой камня. Намджун склоняется над ним и мажет губами по телу, оставляя незримые, горящие следы. Его ласки далеки от понятия нежности, но омеге, ранее не знавшему близости, хватает и их. Блондин закрывает глаза, ощущая, как кожа плавится от кратких прикосновений губ и лёгких укусов. Сильные огрубевшие руки на собственном теле кажутся до безбожного правильными, пусть и сдавливают порой до боли, оставляя после себя пугающие обычного человека отметины.       Омега мог бы притворяться, убеждая по крайней мере самого себя в том, что ему всё происходящее чуждо, но собственная же возбуждённая плоть не даёт возможности этого сделать. Он жмурится до белых пятен перед глазами, чувствуя, как между ног собирается влага. Румянец расходится по щекам, когда он представляет картину, представшую в этот момент перед глазами северянина. Омега вражеских земель, распластанный на миниатюре в будущем захваченных альфой окрестностей, истекающий смазкой, что так грязно собирается под ягодицами, заполняя собой углубления, выбитые в камне. Юнги приоткрывает глаза, когда мужчина отстраняется от него, любуясь открывшемся видом, пока снимает с руки массивные серебряные кольца, с тихим стуком укладывая те на поверхность рядом с обнажённым телом. Проводит пальцами меж ягодиц, растирает выступившую смазку и давит на сокращающееся колечко мышц. — Нет, — омега машет головой отрицательно и предпринимает попытку сдвинуть ноги вместе. — Да, — выдыхает, опираясь локтем на стол и опускаясь ниже так, чтобы у Юнги не было шанса закрыться.       Намджун растягивает его непозволительно долго. Дразнит то ли омегу, то ли самого себя, но не может оторваться от желанного тела. Двигает пальцами, разводит их внутри, оглаживая мягкие стенки и слушая, как омега судорожно выдыхает и скребётся ноготками по каменной плите под собой. Альфа припадает к аккуратным соскам, лижет и покусывает во время всего процесса подготовки, доводя до того, что те набухают, краснеют, и новые прикосновения к ним граничат с болезненными. Он не притрагивается к возбуждённому омежьему члену, игнорирует его существование, не желая, чтобы омега кончил раньше проникновения. Оставляет заметный укус вокруг левой ареолы, вытаскивает влажные от смазки пальцы и выпрямляется, смотря на юношу, что перед ним предстал абсолютно открытым и беззащитным.       Юнги хватает ртом воздух и мелко дрожит, томно смотря на возвышающегося над ним мужчину. Заметно плывет от близости и давящего запаха чужих феромонов, и взгляд его совершенно далёк от осмысленного. Он в полной мере не осознает, что вообще делает. Инстинкты преобладают над собственным разумом. — Иди сюда, — произносит хрипло, подзывая омегу к себе, и тот привстает, тянется совершенно доверчиво, обнимая широкие плечи и позволяя мужчине поднять себя вверх, усаживая на собственные бедра.       Намджун несёт его к постели, и омега, как заворожённый, ведёт носом вдоль мощной шеи, потираясь кончиком о запаховую железу. Они останавливаются у постели, и воин медлит, не желая выпускать из рук ластящегося юношу, а когда всё же опускает спиной на мягкие шкуры, не видит в глазах и толики прежнего страха. Омега смотрит на него из-под опущенных ресниц и призывно протягивает руки, желая вернуть жар альфьего тела. Хочет, чтобы он горел вместе с ним.       Зверь альфы беснуется, от чужого желания и покорности с ума сходит. Рвётся к нуждающемуся в нём омеге. Намджун и сам хочет того же, а потому скидывает рубашку, после развязывает шнуровку штанов, избавляясь и от них. Нависает сверху, отчего кровать проседает от его тяжести. Опускается ниже, придавливая стройное тело к шкурам. Направляет член рукой и давит тазом, практически сразу проталкивая головку внутрь. Юнги невольно сжимается, сдавливая естество мужчины и не давая тому двигаться дальше. — Расслабься, — шепчет у самого уха и вновь давит бедрами, силой проталкиваясь внутрь горячей глубины. — Больно... — сдавливает чужие бедра, в тщетных попытках свести ноги вместе. — Больно, господин... — вцепляется руками в покатые плечи, сжимая те ногтями с такой силой, что оставляет глубокие отметины. Чувствует, как член погружается всё глубже, растягивая его до невыносимого сильно. Альфа не останавливается, наоборот, давит сильнее, одним цельным движением входя внутрь по самое основание, и слышит жалобный скулёж под собой. — Тише... — поглаживает по бедру успокаивающее. — Разведи ноги и не сжимайся. Ты делаешь больно и мне, и себе, — касается губами скулы. — Юнги, — зовет почти что ласково.       Омега прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Старается расслабиться, следуя словам мужчины, но выходит только тогда, когда воин ведёт языком по шее и принимается вылизывать запаховую железу, пуская приятную волну возбуждения по телу. Блондин разводит ноги шире, давая возможность двигаться, но не ослабляет хватку на плечах, по-прежнему с силой сжимая кожу. Воин полностью покрывает собой его тело, и омега плавится от чувства тотальной защищённости. Будто и в самом деле, если бы Юнги принадлежал ему, то никто и никогда бы не смог к нему подобраться. Ни за что не осмелился бы притронуться. Северянин двигается резко, причиняет боль не привыкшему к подобному ритму телу, но Юнги, к собственному ужасу, нравится. Омега тихо стонет от каждого глубокого толчка и откидывает голову назад, давая больше доступа к покусываемой альфой железе. Закрывает глаза, незаметно для самого себя подаваясь навстречу грубым толчкам. Прислушивается к пошлому хлюпанью собственной смазки, что обильно выделяется при наращивании ритма, стекая по покрасневшим от трения коротко стриженных паховых волос ягодицам.       Альфа отстраняется от шеи и сдавливает рукой горло так, что дышать становится практически невозможно. — Открой глаза, — требует. Ему кажется, что омега, жмурящийся от его толчков, находится не здесь. Кажется, что представляет вместо него другого мужчину. Думает о муже, избегая нынешней реальности. Необъяснимо для себя бесится от этих мыслей. — Смотри на меня.       И Юнги смотрит. Смотрит неотрывно, стараясь даже не моргать. Он жалобно скулит, пытаясь вдохнуть практически полностью перекрытый для него кислород, неизменно вторя практически беззвучное «господин». — Намджун, — почти что рычит. — Скажи это, — хочет слышать собственное имя, срывающееся с чужих уст, а не обезличенное слово. Зверь внутри него воем заходится, раз за разом к мыслям о чистом омежьем запахе возвращает, словно безумный по шее взглядом скользит, с упоением отмечая, что супруг на Юнги собственную метку не оставил. Своим не сделал. В чужие руки совершенно нетронутым отдал. — Нам... — прерывается из-за очередного резкого толчка. — Джун... — хрипло.       Альфа отпускает его горло, перемещает ладонь на челюсть, сильно сдавливает и впивается в губы, настойчиво проникая в рот языком. Омега целует абсолютно неумело, вновь задыхается, не в силах правильно вдохнуть, но старается повторять движения воина. Старается делать всё правильно, даже не понимая, насколько сильно мужчину срывает осознание того, что он у мальчишки во всём первый. Что его сущность поддаётся ему, сама в руки тянется, ласки просит. Ощущает, как омега изливается, пачкая животы семенем, и учащает толчки, безостановочно вдалбливаясь в податливое тело. Юнги хоть и находится где-то на периферии сознания, но понимает, к чему всё идёт, равно, как и осознает, что альфа выходить не собирается. — Не... т... — голос тонет в настойчивом поцелуе. — Нельзя... Мой господин, нельзя... — старается вывернуться, кусает чужие губы, пытаясь договорить. — Намджун, пожалуйста... — воин не слушает, углубляет поцелуй, заглушая мольбы. Делает ещё с десяток фрикций и замирает, кончая глубоко внутри. Придавливает дергающегося омегу собственной тяжестью, не давая вырваться. Позволяет сцепке случиться. Юнги всхлипывает от боли, накрывающей тело, когда узел увеличивается внутри, растягивая его невыносимо сильно. Физическая боль отходит на второй план, уступая место животному страху перед тем, что после сцепки может случиться. Он не отвечает на альфьи поцелуи, не пытается больше вырваться. Не реагирует даже тогда, когда мужчина поворачивается набок, утягивая следом за собой, чтобы больше не давить собственным весом. Воин обнимает его за талию, прижимает вплотную к себе и скользит ладонью по бедру. Закидывает ногу на себя, чтобы снизить давление на сокращающееся на его узле отверстие. Скользит по боку свободной рукой, насколько это возможно, нежно оглаживает. Старается успокоить.       Вся его мнимая осторожность заканчивается ровно в тот момент, как узел спадает. Он даже не думает покидать омежье тело, продолжая скользить членом по их перемешанной смазке и сперме, пока смирившийся юноша, словно зачарованный, растирал выступившие капельки пота по крепкой шее. Он прикрывает глаза, прислушиваясь к совершенно непотребным хлюпающим звукам, издаваемым собственным телом. Сам не замечает, как касается губами линии альфьей челюсти, покрывает ту поцелуями, чувствуя покалывание лёгкой щетины. Сам двигает тазом, опускаясь на крупный член до основания. Сам даёт негласное позволение себя из рук не выпускать. Сам собой обладать позволяет.       Юнги сбивается со счёта, сколько раз за ночь северянин брал его. Сколько раз по-животному жёстко вдалбливался, неизменно заканчивая акт сцепкой. Омега не чувствовал собственного тела от усталости, терялся в ощущениях настолько, что уже не понимал, в какой именно позе им владеют. Некогда чистая кожа пестрила от многочисленных засосов, укусов и синяков, а голос давным-давно охрип от криков.       Альфа оставляет его тело только к рассвету, и омега просит позволения помыться, прежде чем вернуться домой. Он следует за сопровождающим его слугой на трясущихся ногах, сгорая от стыда от осознания, что все встречающие их люди знают, чем именно он занимался и для каких целей был привезён. Он моется долго и тщательно, но даже это не помогает смыть запах альфы, намертво в него въевшийся. Омега отказывается от помощи, одевается в принесённую одежду самостоятельно. Та совершенно простая и ничем не примечательная, разительно отличающаяся от полупрозрачного изящества, в которое его одевали ночью. Оно и к лучшему.       Юноша собирает волосы сзади, перевязывая те тканевым пояском, и выходит к ожидавшему снаружи слуге. Они вместе выходят во двор, где уже ожидала повозка, рядом с которой стоял и северянин. Мужчина просит оставить их одних, и возничий вместе со слугой торопятся отойти подальше. Намджун смотрит на омегу неотрывно, а тот глаз от земли не отрывает. — Возьми, — протягивает тяжёлый мешочек, судя по характерному звону, наполненный монетами. Омега не сдерживает усмешки. — Господин решил оплатить купленную им вещь? — не принимает. — Как благородно. — Я тебя не покупаю, но для твоей семьи в текущее время деньги не будут лишними. — Оставьте свои благие намерения при себе. Вместе с деньгами, — от вчерашней кротости не остаётся и следа.       Северянин бросает мешочек на землю, и часть монет разлетается в стороны, ударяясь о каменную кладку. Мужчина подходит ближе, подцепляет омежий подбородок пальцами и силой поднимает вверх, заглядывая в глаза. — Поумерь свою гордость. Сейчас она неуместна. — Иначе что? — смотрит снизу вверх, не разрывая зрительного контакта. — Не позволите мне уйти? Чего же стоит тогда ваше слово? — Я обещал отпустить, и я отпущу, — губы мужчины трогает ухмылка, он кладет ладонь на заднюю часть омежьей шеи, слегка сдавливает и склоняется, шепча на ухо. — Но знаешь что? — опускает свободную ладонь на живот и издевательски поглаживает. — Быть может, повезёт, и ты передашь своей семье дарованный мной подарок.       Юнги дёргается назад, а альфа отстраняется. В последний раз смотрит на мальчишку, прежде чем кивнуть возничему, давая разрешение вернуться, и уходит.       Взрослый бета помогает омеге забраться в повозку, усаживается впереди и погоняет лошадь. Они выезжают за пределы территории замка, направляясь к поселению, но останавливаются на развилке, не проехав и трети пути, потому что там юношу уже ждал обеспокоенный отец. Бета передаёт его в любящие руки, и мужчина помогает сыну пересесть на их собственную старенькую телегу. Они дожидаются, пока возничий скроется из виду. Альфа садится рядом с Юнги и направляет лошадь в противоположную от дома сторону. Он несколько раз оборачивается, проверяя, не едет ли кто-то за ними, а после обращается к омеге: — Получилось? — не может скрыть волнения в голосе.       Юнги тянется к волосам, развязывает поясок, распуская волосы, и ослабляет совсем незаметную, заплетённую снизу прядь. Омега вытягивает руку и разжимает ладонь, демонстрируя массивное серебряное кольцо с резным изображением герба северного дома. — Получилось.

***

• За несколько дней до этого •

— Мы могли бы просто его отравить, — предлагает Хосок, на которого сейчас смотрели сразу четыре пары глаз. — И как ты вообще себе это представляешь? — Дохён тяжело вздыхает. — Он слишком самоуверен. После каждой одержанной победы празднует по несколько дней, а где празднества — там алкоголь, множество людей и лишнего шума. Это-то нам и на руку, — активно жестикулирует, объясняя. — Вместе с ним подохли бы и его приближенные, — альфа ходит по комнате, измеряя ту шагами. — Нужно подмешать яд в еду, в напитки. Они будут умирать в мучениях, будут блевать кровью, будут молить… — Так, стоп, — жестом останавливает его Джин. — Не слишком ли ты разошелся, народный мститель? — Разве я не прав? — Я не то чтобы против их смерти, но, если рассуждать здраво, вряд ли нам удастся остаться незамеченными в замке. За столь короткий срок мы чисто физически не сможем добиться доверия, чтобы нас допустили на кухню. Не думаю, что он глупец и его еду не проверяют, — омега тяжело вздыхает. — Более того, раздобыть яд такой силы, да ещё и тот, что не выдаст себя запахом и вкусом, практически невозможно за те несколько дней, что он пробудет в замке. Я уже молчу о нужном количестве. — И что ты тогда предлагаешь? — Хосок скрещивает руки на груди. — К чему все эти рассуждения? — Юнги стоит у стены, переводя взгляд с одного мужчины на другого. — Отец чётко дал понять, что именно нужно сделать. Никакого самоуправства. — Но если бы он умер... — не успокаивается Хосок. — Если он умрёт, ничего не изменится, — произносит тихо. — Глупо полагать, что война с севером держится исключительно на одном единственном человеке. Он, бесспорно, сплотил их и является символом, но что будет, если его убьют не в бою, а таким вот грязным способом? — ждёт ответа, но его не следует. — Не понимаешь? Все его сторонники обозлятся на нас, будут действовать куда более жестоко и кроваво. Будут мстить за его смерть. За то, что убили так подло. — Юнги прав, — соглашается до этого молчавший альфа. — И ты туда же, Миндже? — раздражённо выдыхает Хосок, получая утвердительный кивок в ответ. — И каков план? — Дохён смотрит на Юнги вопросительно. — Разыграем драматичную сценку. — Это какую же? — интересуется Джин. — Воспользуемся правом первой брачной ночи, — обводит взглядом всех собравшихся. — До глупого просто. Несчастные новобрачные. Я и... — кивает головой на Хосока. — Мой истеричный супруг. — Сам ты истеричный, — закатывает глаза. — Джин — мой папа. Миндже — отец. Счастливая маленькая семья, — усмехается уголком губ. — И предатель, — переводит взгляд на абсолютно невозмутимого Дохёна. — И каков сценарий? — спрашивает Миндже. — Мы молодые и безумно влюблённые, которые по собственной глупости решили избежать исполнения обычаев и провели тайную церемонию, скрываясь от местных господ, — омега задумывается, замолкая на несколько секунд, прежде чем продолжить. — Дохён — отвергнутый альфа, что решает доложить о содеянном, но, о, ужас, — демонстрирует утрированный испуг, — не успевает, ведь господин пал от рук северянина. — Роль предателя больше подошла бы Хосоку, — хмыкает Дохён, ловя на себе презрительный взгляд последнего. — Нет, — Юнги качает головой отрицательно. — Ты подойдёшь лучше. Ты спокоен и рассудителен, именно это и будет нужно, потому что предатель решает не останавливаться и осмеливается потребовать аудиенции у нового господина, где в красках распишет ему о случившемся, всеми силами убеждая в том, что такое прощать нельзя и влюбленные непременно заслуживают наказания. — Думаешь, сработает? — задумчиво произносит Джин. — Если правильно преподнести, то он, как минимум, заинтересуется. Насколько мне известно, на севере нет подобных законов. Думаю, ему станет интересно узнать об этом подробнее. Да и пусть и мелочь, но обман, вероятнее всего, сыграет на его гордости. Он ведь явно желает полного контроля над теми, кого захватил. — Что, если он просто убьет «предателя»? — Миндже бросает взгляд на Дохёна. — Риск есть, — Юнги также смотрит на альфу, — но не думаю, что он будет рубить с плеча, толком не разобравшись в ситуации. Именно поэтому и хочу, чтобы пошёл именно Дохён. Он сможет подобрать нужные слова для того, чтобы заинтересовать, но не выведет из себя настолько, чтобы захотелось лишить головы. — Я сделаю всё, что нужно, — Дохён, казалось, совершенно не переживает о собственной безопасности. — И что потом? — мягко спрашивает Миндже. — Как и положено. Омегу доставят в замок для исполнения закона или получения наказания за неповиновение. — Это слишком опасно, Юнги, — Джин явно напрягается. — Слишком мало времени, чтобы придумывать иное, — на самом деле времени практически нет. Омега в полной мере осознает все возможные риски, равно как и то, что собственный отец совершенно не расстроится, если Юнги провалится и обратно уже не вернется. — Он двигается слишком быстро, нигде подолгу не задерживается, а потому влиться в ряды даже простой, но приближённой прислуги практически невозможно. — Ты представляешь, что он может с тобой сделать? — Представляю,— кивает, — но, по слухам, он не приверженец бессмысленной жестокости и пыток. Не думаю, что он будет мучать обычного омегу. — Мучить, быть может, и не будет, но может ведь... — Джин замолкает, подбирая слова. — Может, — соглашается Юнги, — и именно поэтому мне нужна будет твоя помощь, — он достаёт простенькое кольцо из кармана штанов и демонстрирует омеге открывающуюся конструкцию, спрятанную в нём. — Мне нужно снотворное. Сильное. И, если повезёт, я подберу подходящий момент, чтобы его использовать и ускользнуть. — А если не повезёт? — Значит сделаю то, что потребуется. — Но, Юнги... — начинает было Хосок, но омега его останавливает. — Отец изъяснялся вполне четко. Ему нужно это кольцо. Любой ценой. — Не думаю, что он хотел, чтобы его сын... — Дохён учтиво пропускает слово. — С северянином... — Плевать он хотел на тело одного из многих своих бастардов, — омега старается выглядеть безразличным. — Тем более, когда враг стоит у самых ворот. — Не понимаю, на что вообще расчёт, — честно признается Хосок. — Задержать наступление, пока юг объединяет свои войска, — Юнги переводит взгляд в окно и шумно выдыхает. — С его печатью на сургуче разосланные командирам послания будут выглядеть более, чем правдоподобно. Если всё получится, то мы сможем выиграть несколько дней, и, когда его воины всё же стянутся к столице, её уже будет кому защищать. Пусть это и не гарантирует победы, но по крайней мере уравновешивает шансы. — Но шансы, что всё пройдет так, как нужно, до ничтожного малы, — Хосок хмурится. — Что, если он не уснёт? Что, если тебе не удастся найти кольцо? Что, если он заметит пропажу раньше, чем ты выйдешь за пределы замка? Что, если… — Хосок, — мягко останавливает его монолог Юнги, — мы в любом случае попробуем. Вы должны быть готовы, и, если я не выйду из замка к утру, у вас будет время на то, чтобы скрыться. Когда меня заберут, вы… — голоса слушателей смолкают, никто из них более не решается спорить, все внимают дальнейшую, придуманную для каждого последовательность действий.

***

• Настоящее •

— Я правда не понимаю, как собственный отец мог подвергнуть сына подобному риску, — честно признается Хосок, отпивая эль из металлической кружки.       Он вместе с Джином сидят в небольшой, почти пустой таверне при постоялом дворе, куда они добрались чуть больше суток назад. — Чему ты удивляешься? — Джин тяжело вздыхает, перебирая ложкой содержимое странной на вид похлёбки. — Ты же знаешь старика. У него в голове нет ничего, кроме собственной выгоды. — И всё же Юнги... — Один из многих бастардов, которые не имеют ценности перед законными наследниками, — мужчина пожимает плечами. — Тем более, омега, — поднимает взгляд на альфу. — Да, Юнги бесспорно красивый, и его можно было бы выгодно продать, подобрав нужную для продвижения партию, но с его-то характером... — хмыкает. — Инсон быстро смекнул, что Юнги не станет беспрекословно исполнять приказы и за какого-нибудь сморщенного старика не пойдет. Даже если силой заставили бы, он бы скорее глотку вскрыл. Либо себе, либо названному женишку. И кому от этого было бы лучше? — Джин отодвигает от себя тарелку, так и не решившись попробовать купленное блюдо. — Что в том, что в другом случае поползли бы слухи, и на других детей семейства вряд ли бы кто-то взглянул без опаски. — Но отправить сына прямиком в лапы северянина... — Жестоко? Да, пожалуй. Но только для того, кому не плевать. А так, беспроигрышный вариант. В случае удачи он станет героем, чей сын помог в кровопролитной войне, а если Юнги погибнет... — осекается, делая паузу прежде, чем продолжить. — Если погибнет, то Инсон избавится от одной из множества проблем, свалившихся на его голову. — Думаешь, у Юнги получится? — альфа делает очередной глоток, стараясь не демонстрировать собственное волнение. — Верю, что да, — омега скрещивает руки на груди и шумно выдыхает. — Он юный, привлекательный и нетронутый, что ещё нужно альфе, постоянно находящемуся в битвах? Я уверен в том, что он заинтересовался и оставил его подле себя. Вопрос в том, сможет ли Юнги выкрасть кольцо и выйти оттуда незамеченным и, что самое главное, невредимым. — Они ведь должны были уже приехать... — Время ещё есть. Мы будем ждать их до вечера, как и условились, и если они не вернутся, то будем двигаться дальше, как и было велено.       Хосок опускает взгляд и неохотно кивает.

***

      Юнги с Миндже останавливаются у постоялого двора, расположенного в приличном отдалении от замка. Омега спешивается с собственной лошади, аккуратно поглаживает ту по боку и передаёт поводья в руки подоспевшего мальчишки-работника, что дожидается того же жеста от Миндже, дабы отвести лошадей в конюшню. Они длительное время ехали практически без остановок, а потому оба были порядком вымотаны. Юнги мечтал поскорее помыться и проспать, как минимум, сутки. Но мечты остаются мечтами, ведь впереди ждут бесконечные расспросы. Он старается отвечать по делу, без подробностей и только тогда, когда обращаются лично к нему.       Спасибо Миндже за то, что принял основной удар на себя, около часа рассказывая Джину и Хосоку о том, как именно они уехали. О том, что их не преследовали. О том, что Дохён встретил их в оговорённом месте вместе с подготовленными лошадьми, чтобы они могли поехать дальше верхом, а не на разваленной телеге с полумертвой клячей. Рассказал и о том, что их нехитрый план сработал и Дохён вместе с кольцом уже занимается распространением фальшивых распоряжений.       Никто не решается расспрашивать Юнги о подробностях случившегося. Омега заговаривает сам, когда остаётся один на один с Джином, пока они идут наверх, к выкупленным на ночь комнатам. — Достань мне отвар, предотвращающий беременность, — произносит отстранённо, останавливаясь у одной из дверей. — Со снотворным не вышло? — спрашивать глупо, учитывая внешний вид, запах и общее состояние омеги. — Вышло. Я высыпал всё, и он выпил, но ничего. Абсолютно никакой реакции. — Возможно, я неверно рассчитал дозу, не знал ведь толком его рост и вес, а, быть может, у него просто сильное тело, и на него подействует с задержкой... — Джин поджимает губы и опускает взгляд. — Мне жаль, Юнги. — Это уже не имеет значения, — устало трет переносицу. — Пожалуйста, в этот раз рассчитай всё правильно. Лучше перестрахуйся и дай мне больше, но так, чтобы сработало наверняка. Я не собираюсь плодить подобных себе незаконнорожденных. Тем более, от него. — Это может быть опасно, последствия... — Джин. — Хорошо, сделаю. — Спасибо, — произносит, прежде чем скрыться за тяжёлой дверью выделенной ему комнаты.              Юнги не хочет возвращаться домой. Эта мысль приходит спонтанно и не исчезает из головы даже после бессонной ночи, полной размышлений. Осознание нисколько не пугает, пожалуй, даже не удивляет. Место его проживания никогда не являлось домом в привычном для людей смысле, но сейчас это ощущалось особенно сильно. Ему не хотелось возвращаться к отцу, не хотелось вновь оказаться во власти старика и бесконечно оспаривать его решения, отстаивая малые крохи личной жизни. Быть тенью прочих, куда более ценных детей. Вне зависимости от исхода войны его жизнь никак не изменится. Он выполнил данное ему поручение. Наверное, впервые не разочаровал отца собственным существованием, и теперь ему просто хотелось абстрагироваться от былого устройства.       Омега с трудом дожидается утра, чтобы сообщить о принятом решении. Пусть он и был незаконнорожденным, но отец был вполне себе состоятельным человеком, занимающим не последнюю должность при дворе. Из-за этого самому юноше полагалась личная прислуга, охрана и лекарь, пусть и в более скудном, чем у других детей количестве. Юнги никогда не считал их подчинёнными. Каждый из них занимал важное место в жизни. Каждый стал большей семьёй, чем родная. Кто-то был другом, кто-то оберегал по-отечески, но каждый так или иначе был рядом на протяжении нескольких лет. Прощаться тяжело, но необходимо. У каждого из них есть родные. Супруги, дети, родители. У них есть те, к кому стоит вернуться. Есть те, кого нужно забрать и увезти подальше от приближающихся сражений. Есть те, кто ждёт, и Юнги не в праве держать их подле себя, принимая решение остаться. Он обещает не пропадать и иногда присылать весточки, давая знать, что с ним всё хорошо. Что он справляется. Он крепко обнимает Миндже, долго говорит с Джином и заливисто смеется от дурацких шуток Хосока, прося не донимать ими молчаливого Дохёна уж слишком сильно. Жалеет, что не смог попрощаться с ним лично, но знает, что альфа поймёт. Юнги провожает взглядом стремительно удаляющиеся фигуры, пока те не скрываются за линией горизонта, и ещё длительное время не может сдвинуться с места, ощущая внутри неведомую доселе пустоту.

***

      Юнги постоянно двигается, старается избегать людных мест, предпочитая искать ночлег в почти что пустующих деревеньках. Люди, оставшиеся там из-за элементарного отсутствия средств для бегства, и старики, физически неспособные к длительным передвижениям и не желавшие оставлять родовые дома, охотно принимали путника. Кто-то за деньги, кто-то за оказанную в хозяйстве помощь, кто-то просто за возможность поговорить после длительного пребывания в одиночестве.       До него доходили слухи о том, что наступление северян задержалось, что южным лордам удалось собрать свои войска в столице, но даже это не помогло одержать столь желанную ими победу. Спустя всего неделю после начала осады столица пала и действующий король был свергнут силами узурпатора.       Юнги в полной мере осознает бесполезность собственных действий и утешает себя лишь тем, что мирных жителей весь ужас случившегося почти не коснулся. Естественно, среди людей было множество недовольных нынешним порядком вещей, но в большинстве своем среди них ходила положительная молва о том, что жизнь постепенно налаживается. Люди верили в то, что бесконечной войне и бесчинствам наступит конец. Верили в лучшее, спокойное будущее.       Омега задерживается в одном из опустевших поселений, где не осталось никого, кроме совсем пожилого альфы, которого никто даже не подумал забрать с собой. Несмотря на тяжесть своего положения, мужчина не унывал и, пусть с трудом, пытался выжить, продлевая отведённый ему срок.       Юнги множество раз порывался продолжить собственный путь, но совесть не позволяла оставить старика, по крайней мере, без должной подготовки к стремительно наступающей зиме. Их совместная жизнь спокойная и размеренная. Дни проходят в заготовке провианта, дров и сена для оставшейся скотины, толку от которой, если честно, Юнги не видел совсем. Старая корова и несколько кур, от которых давным-давно не было проку, но они для старика были сродни отсутствующей семье, а потому избавиться от них рука не поднималась. Омеге, пусть и с полным отсутствием знаний, но под чутким руководством альфы, удалось починить протекающую крышу старенького хлева, где теперь могла расположиться и собственная лошадь. Он, наверное, впервые в жизни собой гордился, как бы смешно это достижение ни выглядело со стороны. Более того, в отсутствии чужого осуждения и косых взглядов он охотился. Далеко не всегда удачно, но с каждым разом всё больше и больше совершенствуясь, следуя наставлениям ранее умелого старца.       Очередной вечер проходит в обыденном спокойствии, омега приносит дров и разжигает камин, слушая бесконечные истории из молодости альфы, что за короткий срок смог стать для омеги по-настоящему значимым. Когда старик засыпает, юноша выходит на улицу, кутаясь в лёгкий кожух и идёт к хлеву. Кормит животных и после длительное время вычёсывает гриву собственной лошади.       Привычная тишина нарушается топотом копыт сразу нескольких приближающихся лошадей. Омега слышит приглушённые голоса и возню, когда прибывшие люди спешиваются. Он выбегает наружу, даже не задумываясь о собственной безопасности, куда больше беспокоясь о человеке, что безмятежно спал внутри дома. Юнги замирает у выхода из хлева, видя нескольких воинов, стоящих у лошадей, и его спину.       Альфа ощущает присутствие мальчишки, почти сразу вычленяя его запах из множества сторонних, и сразу же оборачивается, тут же встречаясь со взглядом омеги своим. Приказывает спутникам ждать и срывается следом за скрывающимся внутри омегой. Тот понимает бессмысленность и даже не пытается бежать, когда северянин проходит внутрь, моментально заполняя собственным давящим феромоном стены хлипкой постройки. Животные при виде незнакомого человека заметно нервничают. Нервничает и Юнги, да только позволить себе этого показать не может. — Неужели господин самолично явился, чтобы убить меня? — омега отвешивает шуточный поклон, стараясь скрыть дрожь собственного тела. — Какая честь.       Намджун преодолевает разделяющее их расстояние за несколько широких шагов и в следующее мгновение прижимает блондина к деревянной стене, с силой сжимая хрупкое горло. — Кто ты такой? — голос словно сталью пропитан. — Простой южанин, господин, — это его «господин» звучит до невозможности фальшиво, притворно слащаво. — Кто. Ты. Такой? — он слегка отстраняет юношу от стены и вжимает в неё с новой силой так, что тот ударяется затылком и слегка морщится. — К чему эти допросы? — губы трогает улыбка. — Хочешь убить — убей. Или господин придумал для меня куда более суровое наказание? Будешь меня пытать? — голос хрипит из-за того, что альфа сильнее сдавливает горло. — Отдашь воинам? — не останавливается. — Я задал тебе вопрос, — вопрос, ответ на который ему самому давно известен. Вопрос, ответ на который он хочет услышать от омеги лично. — Что ты хочешь услышать? — говорить удается с трудом. — Моё имя тебе известно. Я его не выдумывал, — смотрит в глаза неотрывно. — Как и говорил ранее, я лишь омега, что не имеет ценности. Омега, которого использовали, словно вещь, и я позволил этому случиться. Об этом я тоже тебе не солгал, — пытается сделать полноценный вдох, но не выходит. — Тебя, наверное, задело? Задело то, что глупый мальчишка смог тебя обмануть и сорвать планы? Не было никакого мужа, не было семьи и предательства. Понравился разыгранный нами спектакль? — губы вновь расплываются в улыбке. — Понравилось думать, что я потерял разум от твоей близости, забыв о возлюбленном? Понравилось думать, что мой омега выбрал тебя и поддался? — альфа сдавливает горло с такой силой, что юноша по-настоящему задыхается, невольно цепляясь за удерживающую его руку, инстинктивно царапает кожу. Намджун наблюдает за тем, как омежье лицо искажается в болезненной гримасе, и выжидает несколько секунд, прежде чем вновь ослабить хватку. Юнги закашливается и жадно хватает ртом воздух, но стоит только немного отдышаться, как омега продолжает. — Я ненавижу тебя. И если бы я не должен был выкрасть кольцо, я бы никогда не принял тебя. Не позволил бы даже прикоснуться, — знает, что лжёт сам себе. Знает, что всё пошло далеко не по плану. Знает, что в самом деле отдался ему не только из чувства «долга». Знает, что поплыл от чужой силы. Знает, что пал перед давлением альфьего зверя. Пугается самой мысли о том, что так легко подпустил к себе северянина, тогда как на других мужчин даже не взглянул ни разу. Ни на секунду не задержал внимания. Он множество раз прокручивал в голове случившееся, и, как бы долго ни пытался найти оправданий, суть оставалась неизменной. Он сам этого захотел. Сам позволил проникнуть в свой разум и сердце. Сам позволил ему там остаться, из раза в раз возвращаясь к той ночи. К их близости. Изо дня в день чувствуя фантомные прикосновения на коже. Всюду ощущая его запах. Он смирился с собственными мыслями, смирился с произошедшим, но никогда не думал о том, что вновь его увидит. Гордость не позволяет вновь быть слабым. Не позволяет показать внутренние метания. Глупый мальчишка, так и не понявший, что воин видит его насквозь. — Если бы снотворное подействовало... — альфа перемещает руку к его лицу и закрывает ладонью рот, не позволяя продолжить. — Ты можешь обманывать сам себя так долго, как только пожелаешь, — низкий голос раздается у самого лица, — но это не изменит того, что ты принял меня, как бы сильно ни пытался убедить себя в обратном. Не изменит того, что сколько бы ни храбрился, ты по-прежнему дрожишь от одного только моего присутствия. Ты пытался изменить ход войны, но не изменил ничего, помимо собственной жизни, — склоняется к ушку и тихо шепчет. — Я не пил вино. И глотка не сделал, — чувствует, как участился ритм чужого сердца. — Я знаю, кто ты. Знаю, кто твой отец. Знаю о каждом, кто играл твою «семью». Знаю, где все они сейчас находятся. — Стоило тебя отравить, северянин, — последнее слово произносит с максимальным пренебрежением. Хочет задеть по крайней мере обращением. Наивно, по-детски, но так необходимо. Омега, словно дикий зверек, демонстрирует свои коготки, понимая, что из капкана, в который угодил по собственной глупости, вряд ли теперь сможет выбраться. — Стоило, — кивает. — Ты ведь обещал, что не тронешь их, — не скрывая ноток обиды в голосе. — И я не тронул. — Если все рассказанные тобой сказки о мирном сосуществовании правдивы, то помоги дедушке, что спит в доме, — просит довольно искренне. — Не дай ему умереть, северянин. — Не хочешь спросить, что будет с тобой? — заведомо знает ответ. — Нет.       Не разочаровывается. — Помнишь, что ещё я говорил в своих «сказках», южанин? — зеркалит обращение мальчишки и продолжает, не дожидаясь ответа. — Образованные союзы будут порождать общих детей, — заглядывает в глаза и усмехается, видя плескающуюся в них растерянность. — Я пришел не убить тебя, Юнги, — чувствует, как ладони упираются в грудь, пытаясь отстранить от себя. Позволяет мальчишке тешить себя мнимым сопротивлением. — Я ведь обещал, что мы снова встретимся и ты сможешь увидеть выстроенный мной мир, — берёт лицо за подбородок и приподнимает вверх. — Я передумал. Ты поможешь мне в его создании. — Ни за что. — Не припомню момента, в котором я спрашивал твоего мнения, — прижимается своим лбом к его, не сдерживая улыбки. — Я убью тебя, если останусь рядом, — давно пора бы понять, что стоит поумерить пыл и держать язык за зубами, но омега, кажется, совершенно ничему не учится. Все ещё пытается отодвинуть альфу от себя, скорее, делая вид, нежели реально прилагая усилия. Не желает выглядеть в его глазах побеждённым и совершенно не осознает того, что их личную войну проиграл отнюдь не он. — Ты можешь попробовать, — безропотно соглашается, прежде чем накрыть омежьи губы своими и заключить трепещущий юг в стальные объятия леденящего севера.