AM/PM

Путешествуя во снах, я, в какой-то момент, начал тонуть в теплой и липкой массе, которая медленно, но верно превращалась во что-то абстрактное. Сухим и шершавым комком жажда подступала к горлу. Сознание, нехотя отлипая от дна забытья, поплыло наверх — навстречу гулу в ушах, тяжести в висках и призрачному, но настойчивому запаху салата, алкоголя и сигаретного дыма. Где-то рядом кто-то смачно и с присвистом храпел, кто-то сопел. Что-то теплое и мягкое свернулось у меня под боком. Я лежал, не шевелясь, прислушиваясь к медленному стуку собственного сердца, которое, казалось, колотило где-то в районе горла. С трудом разлепив глаза, я протер их - по ощущениям это было похоже на обработку век наждачкой. По голове словно били кувалдой. Я огляделся. Настенные часы в Полининой комнате показывали около часа пополудни. Яркий солнечный свет светил в окно, выжигая сетчатку. Я поморщился и перевел взгляд. На мне была черная мятая рубашка, с несколькими отсутствующими пуговицами ближе к воротнику, черные брюки, а также один рваный носок. У меня под боком, словно пригревшись, спала Катя, свернувшись в позе эмбриона. Она едва слышно сопела, так что мне потребовалось некоторое время, чтобы убедиться, что та жива. Из одежды на ней была лишь футболка и нижнее белье. Я продолжил оценивать обстановку. В кожаном кресле, рядом с перевернутой (как и зачем?!) новогодней елкой, сидя спал Бяша в пыльной футболке и рваных болоньевых штанах. В его руке была давно истлевшая сигарета, а на подлокотнике была частично сбитая горка пепла. Его голова свалилась вбок, а изо рта текла слюна. Его (также, как и мой) несменный товарищ Рома, территориально находясь на коврике и, будучи без футболки, лежал лицом в пол и храпел. Пол был деревянным, потому и без того громкий звук «бензопилы» громыхал на весь дом. Казалось, от этого сотрясаются стены. И, наконец, Полина — непосредственно хозяйка дома. Она лежала на диване на боку, частично прикрывшись какой-то простынкой. Верхняя часть тела оставалась на виду и… там ничего не было. Я уставился на обнаженные сиськи Морозовой и несколько секунд не мог оторвать взгляда. Моя челюсть отвисла и с грохотом упала на паркет. Это было самое прекрасное и, в то же время, похабное зрелище, что мне приходилось видеть. Мыслительный процесс будто остановился, настолько это было великолепно. Наконец, когда я все же снова смог двигать глазными яблоками, по очертаниям подо тканью, которую накинула на себя Полина, я понял, что и там вовсе нет никакой одежды. Зачем она разделась, оставалось только догадываться. Либо же попробовать вспомнить. Так ли иначе, думаю, остаток дня будет весьма и весьма неловким для нас всех. Подобрав челюсть с пола, я аккуратно приподнялся, стараясь не разбудить мирно спящую Катьку, и слез с кровати. Я подошел к дивану и аккуратно накрыл Морозову до шеи. Пробормотав что-то невнятное еще будучи во сне, она повернулась на другой бок. Вздохнувши, я оглядел комнату и поплелся на кухню, пошатываясь, словно плот по весенней реке. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью, а яркий солнечный свет, режущий глаза даже сквозь занавески, казался личным оскорблением. Надо для начала что-то сделать со своим сушняком. А позднее, судя по всему, — еще и со всеобщим похмельем. Несмотря на мои ожидания, на кухне был относительный порядок. Несколько пустых бутылок на столе и грязных тарелок в раковине — ничего критичного. Основной бардак, очевидно, был не здесь. Однако запах был весьма стойким, почти что густым: вчерашняя жареная картошка, окислившийся майонез, оливье и что-то сладковато-алкогольное. - Потом, — пробурчал я себе под нос и направился прямиком к раковине. Я сунул голову под ледяную струю из-под крана, потом долго и жадно пил прямо из ладоней, смывая ту самую «наждачку» из горла. Вода была до безумия холодной, божественной и, хоть отдавала хлоркой, словно возвращала меня в мир живых. - Теперь надо что-то делать с остальными… — подвел я итог. Учитывая, что пил я меньше всех, вероятно, я еще легко отделался. Да и вообще, я был весьма удивлен тому, что никто не заблевал «танцпол». План созрел мгновенно и казался гениальным в своей простоте: спасительный рассол. Не тот магазинный уксусный раствор, а правильный, из-под соленых огурцов или помидоров, собранных с домашних грядок. Бабушкин рецепт от всех бед. Я начал рыскать по шкафчикам, осторожно звеня посудой. За спиной раздался скрип половицы. Я резко обернулся, на мгновение испугавшись, что проснулась Полина и с похмелья зашла сюда в чем мать родила. И тогда неловкости не избежать. Но в дверном проеме стояла Катя. Она прислонилась к косяку, прикрывая глаза от света ладонью. На ней была только та самая длинная футболка, достававшая до середины бедер. Привычной косы не было — лишь распущенные волосы, доходившие почти до колен. - Ты... что тут делаешь? — хрипло спросила она. Ее голос звучал так, словно она глотала битое стекло. - Спасаю человечество, — буркнул я, наконец находя на дальней полке трехлитровую банку с кристально-чистой жидкостью и плавающими внутри огурцами и помидорами. — Или то, что от него осталось. Рассол. Наше все. Смирнова медленно, как инопланетное существо, не так давно освоившее гравитацию, подошла к столу и приземлилась на стул. - Он воняет, — констатировала она, безразлично глядя на банку. - От всех нас воняет, — усмехнулся я, откручивая крышку. Резкий, пряный аромат ударил в нос. — Но здесь полно электролитов, которые позволят нам восстать из мертвых. Так что настоятельно рекомендую. Будешь? Она молча кивнула. Я налил рассол в две относительно чистые кружки и протянул одну ей. Мы выпили почти синхронно, чутка закашлявшись. Однако, спустя несколько секунд, начало становиться лучше. - Спасибо, — тихо сказала Катя, поставив кружку. — А что... там с остальными? - Бяша храпит в кресле, Рома — лицом в пол и тоже храпит. Полина... — я запнулся. Смирнова подняла на меня лукавый взгляд, в котором мелькнула тень понимания. Она, кажись, все помнила. - Полина, — продолжил я, — мирно спит на диване. Я... ее укрыл. - Умница, — она усмехнулась уголком рта, и это было первым признаком возвращения к жизни. — Иначе Пятифанов, когда проснется, может от восторга сознание потерять. Снова. Она некоторое время молчала, глядя в окно. - Что мы вчера творили, Антон? Я помню песни под гитару, помню, как Бяша пытался показать фокус с исчезающей колодой... и помню, как Морозова заявила, что ей жарко. - И пошла раздеваться под бурные овации, — кивнул я, с ужасом вспоминая. — А Рома кричал «Бис!» - А ты, — Смирнова посмотрела на меня с внезапной ясностью, — пытался ее остановить, но споткнулся о спящего Бяшу и грохнулся. Воспоминание ударило с новой силой. Да. Теперь я вспомнил этот момент. И свою собственную, не уступавшую по своей эпичности, попытку вмешаться. - Значит, — медленно проговорила она, — сегодняшний день мы посвящаем ликвидации последствий. Первое: похмелье. Второе... — она махнула рукой в сторону комнаты. - Второе — поиск ее одежды, — заключил я, — пока она не проснулась. Мы с Катей выпили по второй кружке, уже без кашля. Рассол делал свое дело — туман в голове понемногу рассеивался, уступая место простой, тупой головной боли, с которой уже можно было существовать. - Ладно, Шерлок, — Смирнова потянулась, и суставы хрустнули. — Займемся расследованием. Пункт второй: одежда. Если она не на ней, и не валяется на виду в комнате, то вариантов немного. Ванная. Балкон. Или... — она бросила многозначительный взгляд в сторону спящего Пятифанова. - Не думаю, — я помотал головой. — Он, конечно, Рома, но унести и спрятать — это не его уровень. Он бы, наоборот, вывесил на люстру как трофей. Давай искать. Мы, крадучись, словно партизаны, двинулись обратно в комнату, стараясь не наступать на скрипящие половицы. Картина почти не изменилась. Бяша во сне ухмыльнулся и что-то пробормотал про «карточный долг». Пятифанов теперь храпел с посапыванием и не так сильно. Полина спала, как младенец, укрытая до подбородка. Катя жестом указала мне в сторону ванной, а сама направилась к балкону. Я осторожно приоткрыл дверь в совмещенный санузел. Одежда Морозовой — черное платье, колготки, белье — была аккуратно сложена стопочкой на крышке унитаза. Сверху, как вишенка на торте, лежала записка. Кривой, пляшущий почерк был знаком — Бяша. Я взял клочок бумаги и прочитал вслух, едва сдерживая хриплый смех: «Полина! Ты заснула в ванной, мы тебя еле оттуда вытащили. Одежду отнес в безопасное место, а то Рома уже глазеть начал. С добрым утром! Гений-спаситель Бяша». В этот момент со стороны балкона донесся сдавленный смех Смирновой. Я вышел к ней. На старой сушилке для белья, среди заледеневших на морозе простыней, болталась... футболка Пятифанова. Та самая, которой на нем не было. - Нашла возможную причину того, почему Рома сейчас спит топлес, — Катя указала пальцем. — Вывод: раздевалась не только Полина. Был, судя по всему, массовый порыв. - Ладно, допустим… — озадаченно пробубнил я. — Значит, одежку ее мы нашли. А где все остальное? И где, не менее важно, мой второй носок? Я точно приходил в двух. Мы вернулись в комнату и принялись осматривать периметр с новой целью. И почти сразу нашли. За перевернутой елкой, на нижней ветке в углу висел мой второй носок. А внутри... мои отсутствующие пуговицы от рубашки. - Бинго, — я присел на корточки, снимая носок с ели, — похоже, наш «гений-спаситель» не ограничился транспортировкой одежды. Он, видимо, пытался и первую помощь оказать. Безуспешно, впрочем-то. Внезапно храп Ромы оборвался. Он крякнул, пошевелился и, не открывая глаз, произнес густым, низким голосом: - Кто там шароебится? Свет... свет слишком громкий. Выключите. - Это солнце, кретин, — отозвалась Катя, поднимаясь. — Вставай, налью тебе рассольчика. - Я даже опохмеляться не хочу, не говоря уже о вашем блядском рассоле, — заныл Пятифанов, наконец перевернувшись на спину и протерев глаза. — Я хочу умереть тихо и с достоинством. Что со мной? Я чувствую, будто мне весь вечер молотком по ящику… Он не договорил. Его взгляд, блуждавший по потолку, упал на диван. На спящую Морозову. На аккуратную простынь, под которым угадывались... контуры. Мозг Ромы, еще не вышедший из режима «отказ», с трудом обрабатывал информацию. Его лицо выражало крайнюю степень концентрации. - Это... — он медленно приподнялся на локте. — Это Полина? - Да, — сухо ответил я. - Она... спит? - Блестящее наблюдение, — язвительно подытожила Смирнова. - И она... под одеялом? — в его голосе зазвучала надежда, смешанная с ужасом. Катька вздохнула, подошла к нему и вручила кружку, которую незаметно налила, пока он боролся с реальностью. - Пей. И не задавай глупых вопросов. Пока что. Пятифанов послушно выпил, скривился, как от яда, но через секунду его глаза стали чуть более осознанными. Он бросил еще один осторожный взгляд на диван, потом на нас, на Бяшу в кресле, на свою собственную голую грудь. Понимание, горькое и полное, начало заливать его, как тот самый рассол. - Хм, — сипло буркнул он. — Я... начинаю припоминать кое-что. И мне уже стыдно. Очень. В этот момент Бяша громко всхлипнул во сне и съехал с кресла на пол с мягким стуком. Он проснулся от собственного падения, сел и огляделся дикими, ничего не понимающими глазами. - Где... где Поля? Я ее спас! Я спрятал! Я — герой! Мы все молча смотрели на него. Даже Рома. - Бяша, — тихо, но очень четко произнесла Смирнова. — Ты — идиот, хоть и с благими намерениями. Вставай, я налью тебе рассол. Тебе положена двойная порция. Солнце, неумолимо жгучее, продолжало свой путь по небу, и в его лучах теперь танцевала пыль, поднятая нашими ночными подвигами. Бяша, получив свою порцию антидота, сидел на полу, прислонившись к дивану, и смотрел в пространство с выражением человека, только что пережившего квантовый скачок. - Значит, я герой? — переспросил он, глядя на Катю. - Ты — причина, по которой нам сейчас нужно будет объяснять Полине, почему ее платье лежало в туалете, а не хотя бы около нее, — поправила она, уже кипятя воду в чайнике для кофе. — Но да, в твоей голове это, наверное, равно героизму, — она почесала подбородок, — с другой стороны, сняла она свое платье добровольно… Я тем временем высыпал пуговицы из носка на ладонь и скептически их разглядывал. - Их всего три. Где еще одна? - Может, проглотил кое-кто? — хрипло предположил Пятифанов, уже сидя на ковре и косо смотря на Бяшу. — В порыве спасательной деятельности. Он же у нас «гений-спаситель». В этот момент на диване произошло движение. Простынь зашелестела. Морозова потянулась, сонно кряхтя, и медленно открыла глаза. Первые секунды ее взгляд был абсолютно пустым и невинным. Она уставилась в потолок, потом, не поворачивая головы, скользнула глазами по комнате: Антон с пуговицами, Катя у подоконника, Рома на полу, Бяша, прилипший к дивану… Ее брови чуть дрогнули. Бяша отпил свой рассол из чашки, и в гробовой тишине комнаты этот звук показался куда громче, чем обычно. Мы все продолжали смотреть на Морозову. Затем ее взгляд упал на саму себя. На складки простыни. На ее собственные плечи, выступающие из-под ткани. Медленно, с величайшей осторожностью, она приподняла край простыни и заглянула под нее. Лицо ее стало совершенно бесстрастным, как у сапера, обезвреживающего бомбу. Она опустила ткань, вернула голову на подушку и уставилась обратно в потолок. - Мне, — произнесла она наконец тихим, хриплым от сна голосом, — снился очень странный сон. Будто я… ну, в общем. Это был сон, да? В комнате повисла гробовая тишина. Бяша замер, боясь выдохнуть. Рома затаил дыхание, готовый в любой момент провалиться сквозь пол. Я зажал в кулаке пуговицы, чувствуя, как они впиваются в ладонь. - Не… не совсем, — выдавила из себя Смирнова, поворачиваясь к подоконнику спиной. Полина закрыла глаза, сделала глубокий вдох и выдох. - Понятно. А где моя одежда? - В ванной! — выпалил Бяша, не в силах выдержать напряжение. — Я ее спас! Там записка! От меня! Морозова снова открыла глаза и медленно повернула голову в его сторону. Ее взгляд был тяжелым, как свинец. - Спас. От кого? - Ну… от… — Бяша беспомощно замолчал. - От моих… гхм… взглядов, скажем так, — мрачно закончил за него Пятифанов. — Если быть точным, от взглядов моего бессознательного тела. Я, кстати, тоже не в курсе, где моя футболка. Но, кажется, догадываюсь. - На балконе, — сообщила Катька. — Кто-то повесил ее сушиться, однако на улице морозы под минус тридцать, так что… Полина снова вздохнула. Потом, с решимостью обреченного, она резко приподнялась, крепко закутавшись в простыню, как в тогу римского императора. Ткань волочилась за ней по полу, когда она, не глядя ни на кого, гордо и прямо проследовала в ванную. Дверь закрылась с негромким, но многозначительным щелчком. Мы все выдохнули. - Она нас всех убьет, — философски заметил Рома. — Меня — первым. Потом Бяшу. Тебе, Антон, возможно, дадут фору. Катя, думаю, выживет. У нее лицо невиновного. - У меня лицо разумного человека, который не раздевался на публике. Это к тебе с Морозовой, если что, относится, — уточнила Смирнова, ставя на стол заварочный чайник. — Но да, план «ликвидации последствий» провалился. Теперь план «выживание». Из ванной донесся звук льющейся воды, затем скрип дверцы шкафчика. Пару минут спустя дверь открылась. Полина вышла. Она была одета в свое черное платье, волосы наспех собраны в небрежный хвост. Лицо было свежим, умытым, а взгляд — острым и ясным, как январский лед. Она обвела нас этим взглядом, и под ним стало очень тесно и неуютно. - Итак, — сказала она, и голос ее звучал уже ровно, без хрипоты. — Мы имеем: пропавшую пуговицу, заледеневшую на балконе футболку Ромы и… — она посмотрела на Бяшу, — …одного самопровозглашенного спасателя, который, по всей видимости, в процессе «спасения» утратил и ту небольшую оставшуюся часть здравого смысла, оставшуюся с прошлого года. Кто расскажет, что именно мы праздновали и почему елка стоит вверх тормашками? Мы переглянулись. Рассказывать пришлось по очереди, сбивчиво и перебивая друг друга. Про гитару, про фокус Бяши, про то, как ей стало жарко… Морозова слушала, стоя у окна, скрестив руки на груди. По мере рассказа ее щеки порозовели — не сколько от стыда, а, казалось, от внутреннего смеха, который она отчаянно пыталась подавить. Когда мы дошли до момента с ее импровизированным стриптизом и моим падением через Бяшу, уголки ее губ дрогнули. - Значит, я была звездой вечера? - Ага. Солисткой, — кивнул Пятифанов с искренним, почти благоговейным восхищением. Полина покачала головой, наконец позволив себе легкую улыбку. - Ладно. Рассол выпили? Кофе будет? - Будет, — ответила Катя, уже расставляя тот самый чайный сервиз, годами стоящий в серванте и ожидающий «особого случая». - Тогда следующий пункт программы, — объявила Морозова, подходя к перевернутой елке. — Восстановление символа праздника. А потом… — она посмотрела на всех нас, и в ее взгляде появилась знакомая всем решимость, — …потом я делаю нормальный завтрак. И мы все вместе вспоминаем, куда могли деться мои сережки. Я их на стол клала, кажется… Похмельное утро медленно, но верно превращалось в обычный, немного нелепый, но уже совершенно новый день. Самый первый день нового года, который, как выяснилось, мы все-таки встретили вместе. Что, в общем-то, и было главным. Даже важнее пропавших сережек, пуговиц и всего такого прочего.