AM/PM

Комар, залетевший сквозь дыру в москитной сетке, назойливо пищал под ухом. Казалось, тот даже не собирался никого кусать, его целью было лишь выбесить всех в доме. Ярко-рыжее солнце медленно приближалось к горизонту. Этим летним вечером установился полнейший штиль, и, вкупе с аномальной майской жарой, все вызывало какое-то странное раздражение и нервозность, даже несмотря на то, что осталась всего неделя учебы, после которой мы все отправимся в отпуск на три следующих месяца. - …ну вот и получилось так, что по физре в этом году у меня четверка, кошмар! Все остальное на пять, — дверь из кухни отворилась и до меня долетел обрывок фразы Смирновой. Я оторвал взгляд от окна. - Да забей, какое это вообще значение имеет. Мы ж еще не заканчиваем школу, — Полина зашла вслед за Катей, держа в руках заварочный чайник, — Тош, принеси еще три чашки. Я лениво оторвал свою пятую точку от стула и пошел в направлении кухни. Переступив порог, я быстро нашел их глазами, и, забрав хрупкий сервиз, потопал обратно в комнату. Рома с Бяшей, вернувшись после очередного перекура, единовременно со мной вошли в гостиную с улицы. - О, чаек в жару? — Игорь потянулся и рухнул на стул, по пути чуть не снеся локтем торшер. — Это по-нашему, по-русски. Я подошел к столу, где почти все были в сборе и вернулся на свое место. Морозова водрузила заварник в центр стола. Тот был старый, с частично облупленной эмалью. Даже с закрытой крышкой чувствовался какой-то «сложный» запах: отдавало чем-то аптечным, мятой и еще какой-то сладковатой зеленью, от которой у меня сразу зачесалось в носу. - Значит, — Полина строго обвела нас взглядом, разливая отвар по чашкам — внимание. Это успокоительный сбор. Рецепт бабушкин. Пить медленно, по глоточку раз в несколько минут. Штука убойная. Катя с подозрением покосилась на заварник. - А почему у него цвет такой… странный? Цвет и вправду был специфичным. Салатовая база с едва голубоватым оттенком. - Потому что натуральный, — отрезала Морозова, бережно разливая прозрачную жидкость цвета демантоида по крошечным фарфоровым чашкам. — Там корешки, травки и все такое прочее. Бабушка в своих записях упоминала, что настоящий успокоительный пахнет так, что всякие мошки на лету засыпают. Комар, до того момента терроризировавший всех в доме, спикировал куда-то под стол и притих. Смирнова проводила его презрительным взглядом. Рома и Бяша многозначительно переглянулись. Пятифанов молча пододвинул к себе чашку и накрыл ее ладонью, прикидывая размер порции. - Полин, — Рома сощурился, — вот ты говоришь «по глоточку». Но мы тут люди простые, рабоче-крестьянские, так сказать. Если наша цель — успокоиться, то зачем растягивать удовольствие? Надо, чтобы оно быстрее подействовало. Прежде чем Морозова успела возразить, Рома и Бяша, звонко чокнувшись чашками, залпом выпили подостывший отвар, словно то были стопки водки. Пятифанов задумчиво почесал подбородок. - На вкус как… дома у бабушки… - Ты о чем? — не поняла Катя. - Ну знаешь… там лекарства всякие, — он громко икнул, едва не пробив звуковой барьер, — цветочки засушенные… - Отвар как отвар, — пожал плечами Бяша, — как ромашка от кашля, не более. Полина, чинно отпив маленький глоток, вздохнула и трагически опустилась на диван, словно лишилась последней надежды на цивилизованное чаепитие. - Ну, я предупреждала. Минут через двадцать их накроет, — тихо обреченно сказала она, глядя на них, будто на пациентов, самовольно принявших лошадиную дозу экспериментального препарата. Смирнова едва отхлебнула из чашки, словно сомелье. Казалось, та едва смочила губы. - Язык чуть немеет, — заметила она, — интересно… Следующие минут пятнадцать ничего не происходило — разве что солнце наполовину закатилось за горизонт и красило комнату в соответствующие яркие оттенки. Рома вдруг начал очень пристально разглядывать свои руки, то сжимая их в кулак, то растопыривая пальцы, словно видел их впервые. Бяша, наоборот, по-прежнему чувствовал себя нормально… на первый взгляд. - Слышь, Тох… — голос у Ромы стал какой-то ватный и замедленный, — а у тебя руки всегда были… такого цвета? - Какого? - Ну… с перепонками. Я не успел даже понять вопрос, как глаза Пятифанова закрылись, и он стремительно клюнул лицом вперед — прямо в тарелку с «Юбилейным». Раздался глухой хруст. Одно печенье прилипло ко лбу, словно третий глаз. Через секунду из тарелки донесся размеренный, богатырский храп с присвистом. - Ого, — выдохнула Катя, — он спит. - Да ладно, — я сделал второй аккуратный глоток. И вправду, язык на мгновение онемел, после чего его так же быстро отпустило, — помогите его перетащить. Мы вчетвером переместили его в соседнюю комнату и уложили на заправленную кровать. Вернувшись в гостиную, мы снова расселись по местам. Бяша вернулся на свое кресло, вальяжно в нем развалившись и прикрыв глаза. - Бяш, ты как? — на всякий случай спросила Смирнова, помахав ладонью у него перед носом. Он не ответил. Его глаза раскрылись, и Игорь, казалось, перестал моргать. Я пригляделся и заметил, что с ним что-то не так. Дело было не в позе и не в молчании. Глаза. Его зрачки расширились настолько, что от радужки остались лишь тонкие беловатые ободки, и теперь он напоминал какую-то диковинную глубоководную рыбу, всплывшую с километровой глубины. - Эй, — я подошел ближе и попытался растолкать его за плечо, — ты чего? Бяша медленно, очень медленно, как в замедленной съемке, повернул голову ко мне. Его лицо оставалось абсолютно «никаким», но глаза… глаза жили какой-то своей, отдельной и очень насыщенной жизнью. - Тох… — произнес он еле слышно, и голос у него был такой, словно тот звонил мне по спутниковой связи с МКС, — ты только посмотри… - Куда? - На воздух, — он вытянул руку и провел пальцами по пустоте. — Он мягкий. Как Жулька. И пахнет цифрой восемь. Мы с девчонками переглянулись. Морозова сделала еще один маленький, почти микроскопический глоток из своей чашки и задумчиво прищурилась. - Однако, — усмехнулась она. — А цифра восемь чем пахнет, Бяш? - Лыжами, — не задумываясь ответил тот. — Старыми. Которые на антресолях лежат. И еще немного орешками. Лесными. - Поразительная точность, — Катя фыркнула и присела на подлокотник дивана, поджав ноги. — Полин, сознавайся: ты туда какой-то диэтиламид подмешала? Он же обдолбанный донельзя. - Там только натуральные ингредиенты! — возмутилась Морозова. — Бабушка собирала их лично. В экологически чистом районе. - А экологически чистый район — это где? Чернобыль? — не унималась Смирнова. — Потому что природа там, поговаривают, знатная. Бяша, до этого увлеченно разглядывавший что-то на потолке, вдруг резко повернулся в мою сторону. Я аж вздрогнул — настолько это движение было неожиданным и механическим, словно у куклы повернули голову. - Антоха, — сказал он с какой-то торжественной, — ты очень красиво звенишь. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только доносящимся из спальни богатырским храпом Ромы. - Я — что? — переспросил я. - Звенишь, — повторил Бяша с абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Как трамвай. Я практически обомлел. Что бы в этом отваре ни было, Игорь в текущий момент времени испытывал свой первый и самый невероятный трип в жизни. Катя, сидевшая на подлокотнике, уже откровенно давилась смехом, прижимая ладонь ко рту. Даже Морозова, которая пыталась сохранять серьезное выражение лица, подозрительно подрагивала уголками губ. - Какой трамвай? — со снисходительной интонацией, словно разговаривая с маленьким ребенком, спросил я. - Который… мусорное ведро, — закончил Бяша, скрестив руки, с видом человека, полностью удовлетворенного своим объяснением. Пауза длилась ровно секунду. Потом Катя не выдержала и заржала в голос, сползая с подлокотника прямо на пол. Полина, покосившись на это безобразие, лишь покачала головой, хотя ее плечи уже откровенно тряслись. - Погоди, Бяш, — я продолжал подыгрывать. — Почему именно трамвай? И при чем тут мусорное ведро? Он посмотрел на меня как на идиота, словно я спрашивал очевиднейшую вещь в мире. - Ну как… ты звенишь… металлически так, — он покачал головой. — Но не противно. А нормально. Четко, я бы сказал. Как трамвай… который мусорное ведро. И ведро это, Антоха, не простое, — он поднял палец вверх. — Знаешь, че делает? - Страшно предположить, — честно признался я. - Оно звенит, — прошептал Бяша, словно та дичь, что он втирал, была государственной тайной, — как трамвай. Круг замкнулся. Тем временем Смирнова, уже лежавшая на полу, простонала что-то нечленораздельное и замахала руками, показывая, что ей нужно время прийти в себя. Полина отставила чашку в сторону и теперь смотрела на Бяшу как на пациента психушки, который сбежал из столичного дурдома. - Знаете что, — сказал я, — по-моему, пришло время выяснить, что именно мы все сейчас пьем.

***

Из спальни все так же доносился размеренный храп Пятифанова. Из гостиной — неразборчивое бормотание Бяши. - Кстати, — заметила Катя, переступая порог кухни, — я бы на твоем месте записала за ним. Это ж готовый материал для какого-нибудь… артхаусного сюжета. - Или для токсикологической экспертизы, — добавил я, закрывая за нами дверь. Полина уже стояла у стола и с сосредоточенным видом открывала ту самую банку без этикетки, на боку которой от руки было выведено: «Успок. сбор №5 (сильно-крепкий)». - Давай сюда свои травки, «Менделеева», — Катя выдвинула ящик стола, выудила оттуда разделочную доску и положила на стол. — Будем разбираться. Морозова передала банку. Я нажал на выключатель, и кухня залилась желтым светом. В этом освещении содержимое выглядело еще подозрительнее, чем в полумраке гостиной. - Поль — сказал я, покрутив банку в руках, — банка с обратной стороны подписана. «Заваривать в кол-ве не более одной ч. л. на троих». Ты сколько заварила? - Порядка десяти столовых… — тихо пропищала Морозова. - «При передозировке — пройдет само». Само, значит… - Прекрасно. Просто замечательно. Полин, твоя бабушка, случайно, не работала в секретной лаборатории по разработке сыворотки правды? — почти проверещала Смирнова. - Она была агрономом! — возмутилась Морозова. — И вообще, это семейный рецепт. Быть может, там просто валерьянки многовато? - Только валерьянки? — Катя уже вытряхнула на доску изрядную горсть сушеной смеси. Пахнуло так, что у меня на секунду закружилась голова. — Сейчас проверим. Смирнова начала аккуратно выделять составные части смеси. Мы с Полиной, словно подмастерье, склонились рядом над столом. - Вот это — Катя выудила непримечательный корешок, — валерьянка. Это — мелисса и мята. Это основа, тут все скучно и безобидно. Перед ней уже выстроился ряд аккуратных кучек. Однако в центре доски осталась горсть какой-то трухи, из которой торчали маленькие, с ноготь размером, колючие коробочки. Они были бурые, сморщенные, усеянные острыми шипами — в точности как миниатюрные морские ежи. - А это еще чего? — Смирнова подцепила одну такую коробочку ногтем и поднесла к глазам. — Морозова, в доме есть справочник растений или какая-то такая хуйня? - Да, сейчас, — Полина быстро засеменила прочь и скрылась в гостиной за дверью. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим с Катей дыханием и далеким, монотонным гулом из гостиной — Бяша, кажется, перешел от трамвайной темы к более широкому осмыслению городского транспорта в целом. - Ох, Морозова… — бубнила Смирнова себе под нос, — что ж ты за… О, а это чего такое? Она замерла, держа в пальцах что-то маленькое, сморщенное, темно-бурое. Я придвинулся ближе. Там лежали несколько сушеных ягод — сморщенных, почти черных в свете лампы. Они походили на крошечные неправильной формы бусины. - Это… — медленно произнес я. — Это что-то другое. - Именно, — Катин голос стал ниже, серьезнее. — Это вообще на траву не похоже. Это, Тош, ягоды. И явно не смородина. Из гостиной послышался грохот и возмущенный голос Полины: «Бяша, поставь торшер на место! Это не поручень!» — а следом возмущенное бормотание Игоря про то, что «в транспорте велено держаться за поручни, а тут одни торшеры». Дверь распахнулась, и Морозова влетела на кухню, прижимая к груди толстую книгу в темно-зеленой обложке. Вид у нее был слегка взъерошенный, но решительный. - Вот! — она с грохотом водрузила книгу на стол рядом с разделочной доской. — «Атлас растений средней полосы». Катька принялась листать страницы, и мы с Полиной склонились над книгой. Желтые, слегка пожелтевшие от времени страницы мелькали перед глазами — ботанические иллюстрации сменяли друг друга: ромашка, календула, шиповник... - Смотрите, — вдруг сказал я, указывая на картинку. — Это оно? Там красовалась детальная иллюстрация растения с крупными, вытянутыми листьями и характерными колючими плодами, усыпанными шипами. Рядом — более мелкая прорисовка отдельной семенной коробочки. Один в один то, что лежало сейчас на разделочной доске. Смирнова поднесла книгу ближе к лицу и прочла вслух: - «Дурман обыкновенный. Все части растения сильно ядовиты…, содержат алкалоиды: скополамин, гиосциамин, атропин». — Она подняла глаза. — Дурман, Поль. Это, блять, именно он. Собственной персоной. Морозова, уже собиравшаяся что-то возразить, замерла с открытым ртом. Катя тем временем продолжала читать, водя пальцем по строчкам: - «При отравлении наблюдаются: расширение зрачков, покраснение кожных покровов, нарушение координации движений и речи, спутанность сознания, зрительные и слуховые галлюцинации...» — она сделала паузу и выразительно посмотрела в сторону гостиной, откуда как раз донеслось: «...да не буду я платить, у меня школьный проездной, женщина!» - Зрительные и слуховые галлюцинации, — повторила Смирнова. — Ну, с Бяшей мы это уже проходили. И с Ромой… недолго. Дальше: «...полная дезориентация в пространстве и времени, вероятна частичная амнезия». - Амнезия, говоришь? — переспросил я с надеждой. — То есть он, когда проснется, не вспомнит, что видел у меня перепонки? - Скорее всего, — кивнула Катя. — Но и всего остального не вспомнит. Его последним воспоминанием, вероятно, будет момент, как он в дом зашел. Бяши, вероятно, это тоже касается. Хотя, если он не забудет свое путешествие в другую вселенную, будет интересно его послушать. Полина схватилась за голову и опустилась на табурет. - Кошмар. Кошмар. Я отравила друзей! - Это еще не все, — Смирнова пододвинула к себе ту самую кучку темно-бурых ягод, что она отложила ранее. — Потому что у нас тут есть второй подозреваемый. И мне он нравится еще меньше. Катя снова принялась листать страницы, теперь двигаясь к разделу «Ядовитые ягоды». Мы с Морозовой затаили дыхание. - Вот, — спустя минуту она остановилась. — Это волчья ягода. «Все части растения ядовиты…, плоды содержат дитерпеноиды — мезереин и дафнетоксин. При попадании в организм вызывают сильное жжение во рту и горле, затруднение глотания, острые боли в животе, рвоту, судороги...» Она замолчала и подняла на нас глаза. - Вы у кого-нибудь из них хоть что-то из перечисленного наблюдали? Ну или у нас, может? Мы все трое синхронно, как по команде, повернули головы в сторону гостиной. Бяша за дверью, который, кажется, должен был уже умирать в конвульсиях, судя по описанию, спокойно бубнил себе что-то под нос. Из спальни все так же доносился размеренный храп Ромы. - Не похоже, — резюмировал я. — Бяша не корчится в муках, да и Рома не блюет. И мы в порядке. Кать, может, это не волчье лыко? - Нет, это точно оно… — она пробежалась глазами по тексту, — О, гляньте, че пишут: «При высушивании и длительном кипячении ядовитые свойства снижаются, однако полностью не исчезают». А у нас они и сушеные, и заварены крутым кипятком... - И собрали их лет так с десяток назад, — добавил я, — видимо, как раз потому язык и немел слегка. Смирнова расхохоталась — нервно, но уже почти весело. - Значит, так, — она встала и решительно взяла банку в руки. — Это я забираю. Не потому, что мне нужны ингредиенты для ведьминого шабаша. А потому, что эту банку нужно изучить. Серьезно. Что еще твоя бабка могла в нее насобирать? Тут, может, еще и белладонна где-то на дне притаилась. Полина медленно кивнула и посмотрела в окно, за которым уже окончательно стемнело. Где-то за лесом догорали последние отблески заката, и в кухне вдруг стало очень тихо — даже Бяша в гостиной наконец замолк. - Пойду проверю его, — сказал я и направился к двери. В гостиной горел только торшер. Бяша сидел в кресле, уронив голову на грудь и тихо, почти неслышно посапывая. - Уснул, — сообщил я, вернувшись на кухню. Катя вздохнула и взяла чайник, чтобы вылить остатки отвара в раковину. - Слушай, — я повернулся к ней, — а ты-то сама как? Мы ж все тоже из чашки отхлебнули. Я в норме вроде. - Я чуть смочила губы, — она пожала плечами. — Видимо, пронесло. Если бы я еще и ягод нажевалась... - А Полина? - Она глотка три сделала, — Смирнова перевела взгляд на Морозову. — Кстати, Поль, ты как? - Я в порядке, — Морозова подняла голову. — Только в голове немного шумит. И язык покалывает. Я неспешно зевнул. Хоть время только сейчас едва перевалило за одиннадцать вечера, я внезапно осознал, как ужасно хочу спать. - Ладно, девчонки, — сказал я, — я, пожалуй, тоже пойду прилягу. Что-то меня разморило. - Дурман догоняет, — хмыкнула Катя. - Никакой не дурман. Просто спать хочу. И кстати, — я обернулся в дверях, — завтра, когда Бяша проснется, ты ему скажи, что его концепция мусорного ведра — это сильно. Пусть развивает мысль. - Обязательно, — усмехнулась она. — Вырастим из него философа. Полина только закатила глаза, слабо улыбнувшись. Я добрел до дивана и рухнул лицом в подушку. Сознание уплывало мягко и степенно, как будто кто-то выкручивал ручку громкости. Последнее, что я слышал — тихий смех девчонок на кухне и далекий, доносящийся из спальни храп Пятифанова. А потом пришла темнота — спокойная, глубокая и почти без снов. Где-то на грани слышимости, уже проваливаясь в яму, я услышал, как Бяша в гостиной снова что-то пробормотал про трамвай. Быть может, мне показалось. Да и какая, к черту, разница. Трамвай-то в самом деле похож на мусорное ведро.