Как достать родителей

Если встать сейчас, они ещё успеют на пляж. На пляж выбраться будет хорошо. В Москве-то опять ливни, словно лето уже закончилось. А здесь... Здесь ласковое солнце, море — тридцать градусов, можно легко зайти сразу по пояс, мелкий песок дикого почти пляжа, самые вкусные на свете нектарины и сочные арбузы. А главное, главное, что здесь — это с Антоном рядом. Антон от звука будильника не просыпается до конца, морщится и отворачивается, тянет выше одеяло. Арсений жмётся к нему тоже. Антон жаркий, но разве это может Арсения остановить? Да и в этом, в основном, виновато одеяло — удивительно, что оно вообще здесь нашлось; кажется, что в таких местах всегда лето. Хочется этого лета побольше, с собой забрать, раз уж магнитиками местные не промышляют — впереди Москва, съемки, съемки, гостевые съемки, спектакль, это придется в Питер ехать, снова спектакль, уже в Москве, а дальше тур с его зауральскими декабрьскими холодами. — Пора вставать. В ответ — протестующее мычание. Арсений свою простыню скидывает к ногам, отпинывает и забирается под Антоново одеяло. Тянется к Антону — под руки попадаются, кажется, предплечье и бок. Арсений руку Антона чуть приподнимает, а бок наглаживает. Замысел у него вполне определенный, но Антон от прикосновения уходит, отстраняется и резко открывает глаза. — За что щекочешь, окаянный? — Щекотать не хотел. — М-м? А чего хотел? — тянуче, с намёком, голову с подушки поднимает заинтересованно, и даже тянет вниз одеяло — спускает его ниже груди. Арсений фыркает: — Этого самого, — Арсений голову роняет на Антонову подушку, придвигается вплотную и утыкается носом в шею. Руку перекидывает через оголенный торс. — Ещё полежать. Антон смеется чуть выше макушки — голову наклоняет и, кажется, целует; угол неудобный, получается больше возле сбившихся за ночь волос, чем в саму макушку. Они и правда лежат, даже когда в дверь стучится горничная с завтраком. — Open! You may come in, — Антон отвечает на стук, а Арсений заслушивается его английским. Его тут не весь персонал понимает, по крайней мере, отвечают больше короткими кивками, но в этом своя отдельная прелесть. К счастью, как бы ни масштабировались их проекты, там, где заканчиваются русско- и англоязычные люди, заканчивается и их популярность. И начинается спокойствие, потому что входящая девушка в сторону их постели даже не смотрит — аккуратно завозит столик, выставляет на стол у окна шесть накрытых крышками блюд, молочник, турку на подставке и графин с апельсиновым соком, кивает ещё раз, глаз не поднимая, и выходит, не дослушав благодарности. — Есть хочу, — руки крепче обхватывают Арсову талию, — но завтрак может подождать. — Море, — больше для виду, разворачиваясь к Антону спиной. — Успеем, — и в шею целует. Арсений голову наклоняет ещё немного, подается назад, полностью расслабляясь в руках Антона. Спиной он чувствует приятную жесткость Антоновой груди, поясницей — не менее приятную мягкость его живота. А бёдрами вжимается в бёдра, позволяя себе немного поелозить. Антон сбивается с поцелуя, выдыхает резко, жарко — и добавляет к губам язык, одной рукой поднимается выше, до груди, надавливает на сосок. Вот так Арсений особенно любит: Антона много, Антон полностью отдается ласкам, гладит, мнёт, сжимает, прикусывает и зализывает. Антон шутит, что это и обнимашки, и секс сразу — то, что доктор прописал, когда зафиксирован недостаток близости. Ущипнув за сосок ещё раз, Антон, поглаживая, проводит рукой до низа живота. Его рука обхватывает основание члена, а губы смыкаются на мочке Арсеньевского уха. Арс бедра вскидывает и опускает, задевая Антона. — Не хочу тебя выпускать, но смазка в тумбочке. Оставлять её под подушкой, как дома, показалось всё-таки ту мач для персонала. Арсений на бок поворачивается, с Антона скатываясь, переворачивается еще раз и дотягивается до тумбочки. Верхний ящик, знакомый бутылёк. Антон сзади целует в плечо: — Может, боком? — Неудобно, — Арсений давит, толкая Антона на постель. Нависает сверху — отросшие пряди его волос падают Антону на лоб и щёки. Антон предвкушающе и любопытно глазами сверкает. Арсений перекидывает через него колено, садится на бёдра (уже обнажённые, кому-то не терпится), легко потираясь. — Можем вот так. Прикрывший глаза, Антон кивает, облизывается и чуть вскидывается вверх. Лицо становится мягче, он тянет Арсения себе на грудь, целует в крепкое, раскрашенное веснушками на около-экваторском солнце плечо. Антон, с нажимом проводит руками от плеч до поясницы, вжимает Арсения в себя. Арсению становится жарче: поясница у него вообще чувствительная, а сейчас, когда Антон ее поглаживает, членом Арсений прижимается к его горячему боку. Руки Антона ниже, ближе — крепко сжимают ягодицы, чуть оттягивают, разводят в стороны. Пальцы в липкой и холодноватой смазке скользят по ложбинке ко входу. Антон любит целоваться — его пальцы медленно и аккуратно оказываются внутри Арсения, пока Антон целует его плечо, шею и подрагивающий кадык. Арсений приподнимается, распрямляет руки в локтях — так Антону проще пальцы ввести глубже, раздвинуть их, расслабляя. Арсению хорошо: он подается ниже сам. Здесь у них, наконец-то, было достаточно времени на долгие ласки, и дискомфорта почти не чувствуется. — Всё, всё, — Антон останавливается, только когда Арсений кладёт ему на грудь руку. Какая-то часть Антона очень любит Арсения доводить именно пальцами: он объяснял, что так концентрируется целиком на Арсе и может просто наслаждаться тем, как Арсению хорошо, как он сбивается с дыхания, краснеет, облизывает без конца губы и надламывает брови. Смотреть Арсений любит тоже — и сейчас, садясь сверху, поддерживаемый за талию и мягко Антоном направляемый, он смотрит не между их тел, а на лицо Антона. Только что он был сосредоточен и внимателен, а сейчас — воплощение сдерживаемого удовольствия, закусил губу и зажмурился, толкается глубже мелкими, осторожными толчками. Он умеет и грубо, и сильно, и быстро, и подминать под себя, подчиняя, с укусами на ключицах — но только под настроение. Антон замирает, смотрит на Арсения, смущается пристального к себе внимания. Арсений уголком губ ухмыляется, опускается ниже, обеими руками держится теперь за Антоновы плечи. Антон сжимает губы плотнее — Арсений недоволен, он голос Антона любит, особенно когда он хриплый, срывающийся в стоны. И вообще, они выезжают сегодня, можно больше не стесняться… Одну руку Антона Арс со своей талии снимает — и подносит к губам, языком обводя верхние фаланги указательного и среднего пальцев. Слюна вязкая, тянется ниточкой. Антон замирает, отвлечённый — Арсений этим пользуется, обхватывая губами пальцы по вторую фалангу и, одновременно, садясь, принимая Антона в себя полностью. Антон охает, пальцы медленно вынимает сам — и возвращает Арсению в рот обратно, позволяя их вылизать. Влажными пальцами Антон по кругу обводит сосок Арсения, чуть надавливает, цепляет ногтем — Арсений коротко стонет и сжимает Антона в себе. Антон выдыхает шумно, руки возвращает на талию Арсения и смотрит тяжелым, тягучим взглядом. Арсений кивает, соглашаясь и разрешая. Мир сужается до ощущения рук Антона на талии и заполненности, и жара — от Антона внутри. * — Всё, пойдём. Искупнёмся, в обед ещё полежим. Легонько шлёпая Арса по бедру, Антон улыбается — нежно и мягко. Арсений показывает язык и демонстративно по кровати раскидывается звёздочкой. Антон качает головой: — Даже если ты, — Арсений переворачивается на живот, чуть прогибается в спине, чтобы показать себя во всей красе, смотрит из-под полуопущенных ресниц. Антон — кремень, Антон продолжает говорить: — Да, вот это продолжишь. Всё равно пойдём, в двенадцать уже обратно надо. Ты сам потом гундеть будешь. — Не буду. Меня всё устраивает, — что означает, конечно, что находиться и окультуриться Арсений планирует в зимнем отпуске. Привыкнуть к ленивым летним каникулам с Антоном было тяжко, но рациональное зерно в этом есть: спасибо глобальному потеплению за тридцать по цельсию в тени, при которых и Истикляль, и Монмартр, и Эшампле одинаково невыносимо жаркие — хочется только холодный коктейль, лежак под зонтиком и море в двух шагах. — Это ты сейчас так говоришь, но лететь обратно почти сутки. И ты точно скажешь, что пообниматься можно было и дома... Пошли, надо запомнить, какое море классное тут. Антон прав — море отличное. Антон выбирать умеет. ** — Арсений! — Марина поднимает вверх руку с оттопыренным указательным пальцем, вторую прижимает к груди, голову роняет и дышит судорожно, как после пробежки, — там девочка. Девочка. Арсений вздыхает. Сколько их было уже — девочек, девушек, женщин, дам в возрасте… — Чего хочет? — Арсений вот знает, чего хочет. Час ночи, он хочет в душ и спать. Если честно, то и в душ не хочет, можно просто спать. — Говорит, что дочь. Арсений закатывает глаза. Дима, ровно повесив поло, возвращает вешалку на стойку. Антон застегивает молнию на рюкзаке — значит, собрался, значит, можно ехать. Ехать, а не разбираться с очередной из сотни его детей. — Мариш, ты устала, я устал. Пошли кого-нибудь её спровадить, и по домам, а? — Ща, Арс, я первым выйду, напишу… — предлагает помочь Дима, но Марина, что совершенно не в ее характере, повышает голос и перебивает. — Вы не поняли! У неё свидетельство о рождении. И ей четырнадцать, а она там… одна! Арсений замирает, неловко выпускает из пальцев футляр — из него, раскрывшегося от падения, вылетают очки. Может, треснули, Арсений не обращает внимания, смотрит на Марину, думая, что таких совпадений не бывает. Атмосфера меняется мгновенно — и тут же за его спиной оказывается Антон, ладонь кладёт на плечо. — Ты имя посмотрела? — всякие бывают совпадения. Мало ли Арсениев Сергеевичей, даже известные тёзки у него имеются, пусть и только по инициалам. Это ничего не доказывает. — Она представилась. Агния. Серёжка присвистывает. Арсений оборачивается на Антона, потому что ему нужно видеть его лицо сейчас. Да и рассказать нужно было, наверное, давно уже. Просто это не то, о чём сказать легко — и если не врать хотя бы себе, то не то, о чем Арсений вообще говорить хотел бы. — Она у заднего? — На парковке. Рядом с охранником. Арсений выходит — молча и один, в коридоре переходит на бег, заворачивает резко, чуть не наебнувшись на плитке. Понимает, что не снял съемочные кроссовки, которые жмут, скользят, и в которых на улицу нельзя даже покурить сбегать — Антон вечно с этого бесится… Асфальт, как нарочно, мокрый. На парковке всего четыре машины, около опущенного шлагбаума (под ним пролезла, что ли?) стоит девочка, которую за локоть придерживает охранник. На ней дождевик-пакет, ярко-синий, под горящим над будкой охранника фонарём он светится голубым. Каспер на ножках, ей-богу. — Это ко мне, да, спасибо, — Арсений охраннику кивает, улыбается — мужик остается хмурым, в будку не возвращается, пусть и накрапывает мелкий дождик. Агния поднимает голову и делает шаг навстречу, вглядывается в его лицо пристально. Арсений смотрит тоже — на похожий нос, брови с надломом, густые ресницы, родинки. Он сглатывает. — Привет? Взгляд у неё не меняется: серьёзный, жёсткий даже. Агния поджимает губы, словно разочаровывается ещё сильнее, чем была до. Арсению кажется, что она сейчас развернётся — и он готовится хватать её, потому что отпускать одну в ночь слишком даже для такого (никакого) отца, как он. — Здравствуйте. Это вам, — девочка протягивает Арсению полупрозрачный пакет с батоном. — Знаете шутку, что отцы уходят за хлебом и не возвращаются? Я придумала продолжение: таким дети приносят хлеб сами. Пока разбиралась, как вас найти, поняла, что у вас особая привязанность к батону. Арсений давится неуместным смешком. Отчасти нервное, отчасти — ему просто смешно, особенно от того, как Агния делает акцент на «батоне». — Спасибо, — Арсений улыбается, пытаясь казаться максимально дружелюбным. — Зайдёшь внутрь? Нужно придумать, что делать дальше. А ещё, меня… — Ничего придумывать не нужно, — она бьет ладошкой по протянутой Арсением руке, — я буду жить с тобой. Арсений выдыхает судорожно, пытается удержать лицо, но улыбка ощущается мигающим светом — приподнятые уголки губ опускаются сами, как будто у него гребаный нервный тик. У Антона бывают панические атаки, Арсений видел, и знает, как помочь со стороны — но если его самого сейчас накроет, что будет тогда? Агния хмыкает довольно. И идёт в сторону Моспродюсера бодрым, легким шагом. Арсений ускоряется тоже, чтобы открыть ей дверь, дергает ручку на себя — и в этот момент дверь толкают с противоположной стороны. На мокром крыльце Арсений чуть не падает, ощущая себя полным неудачником. Спасибо, что не в грязь лицом — но ощущается именно так. Антон тоже чуть оступается, не ожидав, что дверь на себя потянут — но улыбается тут же, широко и намного естественнее, чем может сейчас сам Арсений. — Вы в порядке? Дождь же, чего на улице мерзнуть. — Я люблю дожди, — Агния жмёт плечами и уверенно протискивается мимо Антона. Арсений подходит тоже, рукой проводит по Антоновому предплечью, привлекая внимание. Антон чуть шею не свернул, смотря вслед Агнии — вполне буквально: самой девочки в коридоре уже нет, а вот грязные следы от кроссовок идут до самого конца и сворачивают за угол. — Я всё тебе объясню, ладно? Ты покурить хотел? Антон мотает головой. — Марина нашла мне отель, тут недалеко. Глаза распахиваются шире в ужасе, но Антон, прекрасный, любимый Антон руку кладёт ему на плечо так, чтобы большим пальцем успокаивающе гладить по ключице. — Не думаю, что её мама прячется где-то в кустах. И что ты готов объяснять ей сейчас про нас с тобой… Если честно, я сам не готов, простишь мне это? — Антон смотрит виновато, и Арсений улыбается уголком губ, выдыхает носом слегка тоскливо, но кивает. То, что Агнии, кажется, ничего объяснять и не придётся, он расскажет позднее. Антону надо выспаться, а эта ловушка для родителя не выглядит как ситуация, которую можно решить быстро. — Ты бы наверняка предложил вам поехать в гостиницу, но твой паспорт в квартире остался, я проверил. — И внутренний карман? — И там тоже.. Арсений выдыхает: — А говорят, курение убивает… Меня бы сейчас спасло. — Димка сказал, что останется помочь. Думаю, тут от него больше помощи… Точно нормально, если я поеду? Очки если потеряешь — в рюкзак убрал, целые, кажись. Воровато оглянувшись, Арсений обнимает Антона руками за шею: крепко сжимает, но слишком быстро отстраняется. — Спасибо. Я справлюсь. А если нет — у тебя ещё будет шанс разделить со мной прелести отцовства. — С радостью, только сначала высплюсь, — Антон подмигивает. — Именно так отцы и говорят, — дверь закрывается, заглушая и усиливающийся дождь, и Антонов смех. ** Когда Арсений входит, Агния сидит уже без дождевика и кроссовок, с ногами забравшись на диван. Рядом с ней стоит сырная тарелка, в правой руке она держит кусочек бри, а в левой — жестяную банку колы. — Ты точно не хочешь чего-то сытного? Остался, — Дима встает, распрямляясь и прикрывая мини-холодильник ногой, — шницель с макаронами и цезарь. — Я курицу не очень, — она облизывает пальцы от сыра, — сыр у вас — пальчики оближешь! Арсений закатывает глаза. Серёжа смеется: — Мы теперь сможем заменить тебя на новую версию. Арсений-про. Ещё и девочка… Он осекается под тяжелым Арсеньевским взглядом, шепчет что-то матерное — видимо, доходит, что перед ним ребёнок. Арсению тоже нелегко: пропадает такая шутка, что Антон, в отличие от некоторых, любит постарше. «Любит» и «Агния» в одном предложении вообще не должно стоять, если там речь не про маму или игрушки, Арсению хочется прикусить себе язык — всё, алес, мотор и последняя история, в которой опять было порно, кончились давно, а он всё думает о чем-то не том. Хотя на самом деле о том, которое сейчас тянется за мармеладками (они в райдере для Антона) и, недолго морозясь, сгребает все четыре упаковки, думать вообще не хочется. Серёга жмёт им с Димой руки, а Агнии отбивает пятюню. Девочка смотрит на него с одобрением. — Тебе, может, автограф подписать? Она поднимает брови: — Зачем? Вы мне не нравитесь. — Я думал, тебе не нравится только Арсений, — Агния смеется, рот прикрывая ладошкой. Арсений успевает заметить, что у неё брекеты: приятно знать, что Оля не наврала и реально занялась выравниванием зубов дочери. — А вы смешной дяденька, — Арсений чувствует почти садистское удовлетворение от комично открывающегося Серёжиного рта. Опыт участия в «Громком вопросе» как никогда на руку, потому что по его губам легко считывается «дяденька, нахуй, дяденька». Дима улыбается тоже. Пребывая в прострации, Сережа выходит, и их остаётся трое. Опытный отец, одна штука, Агния, которая пробует все виды сыра с самым сосредоточенным видом, одна штука, изнывающий от нервов Арсений, одна штука. Бочком-бочком, он подходит к Диме — и испытывает нереальное дежавю, потому что когда-то давно, они о детях уже говорили. Арсений, конечно, говорил исключительно «племянница», но Дима выглядит наименее удивленным сейчас. Или ещё тогда понял, или просто, ну, Дима себе верен. — Она поест. А дальше что? Дима явно пытается не пошутить что-то язвительное, а потом берёт на себя самое тяжелое. Спроси это Арсений, она бы точно решила, что от неё хотят избавиться: — Агния, милая, а где твоя мама? — А что, уже хотите вернуть? — она улыбается хитренько. Не сработало, получается. Улыбается — и показательно набивает рот сыром, начиная медленно его жевать. Дима хмурится: — Ты лишен родительских прав? — Нет. И я платил алименты. — Значит, номер матери есть? — Позов пальцами щёлкает. — Я позвонил уже. Не берет, — Арсений обеими руками зарывается в волосы, убирая их от лица. — Абонент не абонент. — Тогда попробуем иначе. Агния, мама знает, где ты? — улыбка у Димы добрая-добрая, он чуть наклоняет голову, — Наверняка будет волноваться… Агния фыркает: — Не будет, — полная уверенность и нет даже намёка на раскаяние. Арсений не выдерживает: — Надо звонить в полицию. А если она в розыске? Первые подозреваемые — родственники… — Арс. Не кипишуй, — Дима крепко сжимает руку на Арсовом плече, чуть трясёт, возвращая немного разумности. — Я уверен, тут всё хитрее. И эта очаровательная девочка не в розыске. Очаровательная девочка за его спиной пожимает плечами. Арсений переводит взгляд на Диму, излучающего спокойствие: — Я предлагаю нам всем поехать поспать. И завтра... не знаю. Разберемся как-нибудь. Идёт? ** С громким стуком закрывается дверца кухонного шкафчика. Арсений смотрит на соседнюю подушку — и понимает, что Антона нет. И на кухне шурудит не он, а Агния. Наверное, стоит радоваться, что разбудил его не хлопок входной двери; если её всё же объявят в розыск, лучше знать, где она находится... — Ты чего тут? — его пробивает на зевок. — Ищу еду. В холодильнике только сметана и кетчуп, вот, проверяю, не завалялось ли где печенья. Или несквика. Шариков сухих. Арс мученически стонет. Доставка. Он забыл совсем. Едва не оговаривается, опасно-близкий к тому, чтобы привычно поставить местоимение множественного числа, объясняет: — Я не готовлю, сейчас закажу Самокат. Тебе что взять? — Что-то, из чего ты приготовишь мне завтрак, — пренебрежительно. — Сырники пойдут? Есть круассаны, — Антон обожает, Арсений иногда у него пробует, — вкусные. На обед можем вареники сварить — считай, сами приготовим. — Ты не понял. Я не ем готовую еду. Не смотришь Конасову? Или, не знаю, новости не читаешь? Там же везде кишечная палочка! И пластиковые контейнеры — это чрезмерное потребление. Вы вот сортируете мусор? — она экспрессивна: взмахивает руками, голос повышает, не стесняясь краткого знакомства. И вряд ли она резко преисполняется уважения, поэтому «вы» — это ещё один пункт в список того, что нужно обсудить. Арсений вздыхает. Пальцами трёт переносицу и прикрытые веки. — Давай так. Завтрак закажем, потому что есть ты явно хочешь больше, чем дискутировать о кишечной палочке. А на обед я приготовлю что-нибудь сам. Скрестив руки на груди, Агния резко мотает головой, несогласная на компромисс: — Я хочу есть, но готовое не буду. Закажи яиц и хлеба, чем не завтрак? — Отличный завтрак! — Арсений разворачивается к барной стойке, вынимает из коробки второй телефон. Везение, даже не севший. Симка в нём на имя кого-то из офисных, со своего личного номера Арсений ничего не заказывает. Обязательно поставить галочку на чудесной опции «до двери». А дверь у них самая обычная, серая, ну, разве что чуть новее соседских. Двери лифта закрываются, кабина, шурша стальными тросами, уезжает вниз. Арсений, наблюдавший в глазок, шустро приоткрывает дверь, хватает пакет и возвращается в квартиру, закрывая дверь на щеколду. Агния стоит тут же, подпирает стену и вертит в руках фоторамку. — Ты такой нервный. Тяжело скрываться? Арсений вопрос игнорирует и проходит мимо. В кухне он разбирает продукты, двигает часть к дочери: — Хлеб, яйца, помидоры и зелень до кучи. Готовь, шеф. — Я не готовлю, — жмёт плечами, — Мама мне готовит. — И завтраки? — Конечно. Плотный разнообразный завтрак — залог успеха в учебе, — явно пародирует чей-то назидательно-поучительный тон. — И что, ты хорошо учишься? — Арсений щурится, всматривается в изменения её лица. — Ну, поступила в 366-ой лицей, — совершенно безэмоционально. — Ого, — Арсению номер ничего не говорит, но он, однозначно намереваясь его загуглить, успевает повторить его про себя пять раз, отвернувшись для этого к холодильнику, типа, срок годности молока проверяет. Молоко нормальное, а Агния сама готовить явно не собирается. Арс сдается и наклоняется к нижнему ящику, чтобы достать сковородку. — Не думаю, что тебе это что-то дало. Но уже, знаешь, почти не обидно, что ты настолько мало интересуешься моей жизнью. — Я был заинтересован в том, чтобы ты росла счастливой. И мне ясно дали понять, что мое участие не то что не требуется — наоборот, оно, блин, этому мешает. Агния от резкости в голосе даже не вздрагивает, просто продолжает смотреть чуть насмешливо. — Прости. Давай поедим и поговорим — у нас для этого целый день есть, ага? — сковорода на плите, Арсений шагает к раковине и шутливо тыкает в бок Агнию, пытаясь хоть как-то расслабить их обоих. — У меня другие планы. — Прости? — он тут, значит, яйца жарит… — Неловко даже, ты решил, что я приехала наладить с тобой контакт... — улыбка и правда смущенная; понять, насколько искренняя, Арсений не может — это раздражает иррационально сильно, — Я думала, тебе будет пофигу и ты мне, ну, денег дашь и оставишь сидеть одну в классной квартире. В Москве-сити типа. — Ну, что имеем, то имеем, — Арсений жмёт плечами, — мне тут нравится. Так какие у тебя планы? Квартира у них хорошая. Да, не новостройка, зато зимой тепло, во дворе высокие зелёные деревья, шумоизоляция огонь, соседи — исключительно пожилые. Не только глуховаты, но и забудут, что встретили «ребят» с телевизора раньше, чем дойдут до стационарного телефона. Напоминают Серёжу. Арсению это нравится, да и вообще, он иногда чувствует себя с ними на одной волне, например, когда возмущается ценам на коммуналку и подкинутому в подъезд коту. Кота, конечно, забрала тётя Валя, но сам факт — это кем быть надо? Вася серый, полосатый, выходит на лестничную клетку погулять и обнюхать соседские коврики. Антон его тискает подолгу. Была бы возможность — они бы забрали, точно забрали бы его себе. — Я к подруге приехала. Просто у нее родители строгие, переночевать нельзя. В отель одну не поселят. Ну и, вот, — руками разводит. Арсений кивает, подставляет под струю воды коричневый бок фермерского яйца. И ещё одного. — То есть, я — твоя вписка? — Ага. Завтрак включен, — Агния улыбается так красиво и невинно, что сил сопротивляться у Арсения почти нет. Но у него есть опыт жизни с человеком, который улыбками может из него верёвки вить — и сейчас он включает хитрость. Яйцо падает на смазанную маслом сковороду. — В обмен на еду и кров, я хочу поговорить. Раз уж ты не за укреплением семейных уз приехала, то надоедать ненужной исповедью я не стану, но ты, дорогая, объяснишься. — «Дорогая», — она кривится, — идёт. И у меня тоже есть вопросы. Арсений кивает, а потом тыкает ногой ящик. Он выезжает, показывая лежащие внутри три разделочные доски и форму для выпечки — она всё ещё с этикеткой. — Помидоры на тебе, — Агния смотрит возмущённо, — вношу вклад в твоё воспитание. Она бурчит «хоть какой-то» и помидоры больше давит, чем режет, но для яичницы сойдёт. * Арсений делает и себе яичницу тоже. Просто резко захотелось — они и правда очень давно не готовили, а готовое уже в горло не лезет. Ещё, конечно, это занимает больше времени, чем просто разогреть блины. Но момент неизбежного разговора наступает, когда Агния вилку кладёт на тарелку, упирает локти в стол и опускает на соединенные руки подбородок. Взгляд у неё пристальный, а глаза больше серые, чем голубые, но удивительной яркости это их не лишает. — Так это правда? — вставить «что — правда?» она не даёт. — Вы с ним вместе? — Почему тебя это интересует? — В ванной две зубных щетки, одна в стакане, одна — в пакете в тумбочке, шампунь для кудрей там же. Убрал, но не далеко — для этого вчера попросил подождать у двери? Выкинул бы, я бы не полезла в мусорку, — она прикидывает, делая небольшую паузу, — наверное… Ещё на книжной полке совместные фотки. С друзьями тоже есть, но вдвоем ты только с ним и с… — она теряется, — Сергей, кажется? И кроссовки — у коврика только твои, но в обувнице разного размера есть. И куртки в шкафу. Тоже не все с твоего плеча. — Как невоспитанно — рыться в чужих вещах. — Конечно, ты же меня не воспитывал. Смотрит с вызовом — Арсений ухмыляется. Хороша. Не выглядит так, словно хоть в чем-то сомневается. Или что ей вообще нужен ответ — скорее, подтверждение. Но озвучивать страшно, потому что, боже, она — ребёнок, а это Арсений готов не каждому взрослому доверить. — Вместе, — её глаза загораются любопытством, — но болтать об этом нельзя. Нельзя маме рассказать, подружкам, вообще никому нельзя, понимаешь? — Маме я и не собиралась. Это, знаешь, даже удачно получается… Я не расскажу маме про Антона, а ты ей — обо мне, идёт? — Я вчера ей звонил. Она увидит — и перезвонит. — Неужели ты не сможешь что-нибудь придумать и выкрутиться? Арсений поджимает губы, молчит. Он сможет, наплетет что-нибудь про проблемы с переводом денег. Ольга может и не перезвонить вообще, но позволять Агнии оставаться здесь тайком... Неправильно. — Просто не стоило меня сюда привозить. Конечно, она права. — Разве что-то бы изменилось? — Арсений вздыхает, откидывается на спинку стула, взгляд отводит в сторону окна. Сквозь ветви деревьев и густую листву, солнце всё равно дотягивается лучами до подоконника. Есть вещи, которые не утаить. Агния на вопрос не отвечает, только плечами жмёт. Первая мысль, конечно, соврать: сказать то, что она хочет услышать, расположив её этим к себе. Первая и абсолютно отвратительная, потому что если хочется доверия, начинать со лжи — что-то за гранью нормального. — Я так не смогу. Если тебя начнут искать… Что у вас с мамой случилось? Почему ты приехала? — Мы поссорились. Она улетела в отпуск без меня, на две недели. Прилетит двадцать четвёртого. Оставила мне на еду, сказала, что больше так не может и что ей нужно от меня отдохнуть. — Причина конфликта? — Я не лучший ребёнок. Мы часто ругаемся, — Агния держится спокойно. Глаза не влажнеют, в нос не говорит, но и пренебрежительности нет — просто говорит необходимые факты, не распространяясь. Сказать Арсению нечего: Агния права, он её не воспитывал. И лезть сейчас кажется неправильным. Да и вообще, если хорошо подумать — нужно ли это ему? А ей самой? — А вы с Антоном? Поссорились? — Нет. Он просто ночует в отеле, — Арсений надеется, что нет. Ему Антона нужно увидеть — удостовериться, поговорить нормально, не спеша. — Уверена, мама что-то такое мне говорила, когда ты ушёл. — Я — не твоя мама, — Арсений напрягается, вспоминая, почему так хочется исковеркать голос на этой реплике, — кажется, это из мультика? — Это грустный мем, где мужик котёнка от себя отодвигает, — непрошенные параллели проводятся, пока Агния выдерживает паузу, но любопытство пересиливает стремление произвести драматический эффект, — Так что с Антоном? Честно только, — когда она скрещивает руки на груди и брови сводит к переносице, становится безумно похожа на мать. — Честно: мы поговорим вечером. Если ему и тебе будет нормально, он вернётся. Решать за двоих я тут не могу. Антону бывает тяжело с новыми людьми. Агния смотрит с сомнением. — Ты не рассказывал ему? — она распахивает в возмущении рот, — да ты!.. — наваливаясь на стол, она тянется — и бьёт Арсения в плечо кулаком. Она останавливается на одном ударе, но руку не отпускает. — Бить людей нельзя, этому тоже не учили? — Арсений поднимается с места, отходит подальше — щёлкает чайником. — У нас с твоей мамой уговор: я в твою жизнь не лезу, даю деньги, не задаю вопросов. Ей так было комфортнее. Тебе так было лучше. И я не горжусь тем, что так поступил. И я не хотел, чтобы кто-то об этом знал или, того хуже, думал, что я ушёл из семьи из-за ребят, карьеры или, Боже, из-за Антона. Они бы себя в этом винили, а виноват только я. Руку Агния опускает, садится. — Ты, кажется, обещал без исповедей. Меня это не волнует, — она дышит шумно, и взгляд прячет. Арсению вдруг резко, до боли под рёбрами, хочется её прижать к себе. Но это — как и весь этот разговор, если хорошо подумать, — будет неуместно. Конечно, её это волнует. Арсений надеялся, что она о нём даже не вспоминает. Оля описывала это именно так. — Хорошо. Какой тебе чай? — Есть что-нибудь с добавками? — Э-э? — Клубника, земляника. Что-нибудь такое. В шкафу находятся пирамидки с мятой и клубникой. Арсений ставит перед Агнией кружку, та нюхает, отпивает и даже благодарит. — Что за подруга? К которой едешь. — Таня, — Агния жмёт плечами, — ей тоже четырнадцать. — И чем занимается? — Арсений, ей четырнадцать. Понимаю, ты не разбираешься, чем дети в таком возрасте занимаются… В школе учится. Танцует. — Где живёт? — Агния сверкает глазами — с каждым вопросом раздражается всё сильнее. — И мне нужен номер телефона. Твой. И её тоже. — Поздновато изображать заботливого отца, не находишь? — Вы встречались до этого? Ты уверена, что… — Арсений, — она перебивает резко и громко. — Оставлю тебе свой номер. Если хочешь — настрой меня в каком-нибудь приложении со слежкой, только не веди себя вот так. Это тяжело. На «приложении со слежкой» Арсений вспоминает серию из Чёрного зеркала — второй, кажется, сезон — про гиперопеку. Агния выглядит вымотанной разговором, и он, если честно, это ощущение разделяет. Инстинктивная забота, моральная необходимость и банальная вина давят слишком сильно — Арсению кажется, что он не готов. Снова не справляется. — А кроме прогулки сегодня, какие планы? Агния зубами сдирает корочку с нижней губы — бальзам бы ей подогнать какой, что ли… Окидывает Арсения задумчивым взглядом. — Пока не решила. Ну, я пойду собираться? — Погоди. Ты не будешь против, если Антон приедет? — Не, я буду только за. Из вас всех он — самый лайк. Я все Контакты видела, ну, те, что на Ютубе. Арсений усмехается и качает головой. Разумеется, его дочь больше всех любит Антона. — Хорошо. Сама доедешь? — Арсений, ты, конечно, редко сейчас в Питере бываешь… — не так и редко, вообще-то. И Арсений скучает: не зря квартира у них на Ленинградском проспекте. — Но метро там тоже есть, я езжу. А тут я вчера купила «Тройку». От воспоминаний о «вчера» Арса прошибает. Надо бы, конечно, поговорить и об этом. Что было бы, не позови охранник Марину? Или если бы Агния потерялась в метро? Или не дошла от метро до продюсерского центра? Или если бы Арсений оказался непрошибаемым мудаком и оставил бы её там? Арсений запинается об то, что не очень-то вправе нотации читать, но всё-таки не сдерживается: — И не ходи по ночам, я тебя очень прошу. Это опасно независимо от возраста. Если что — позвони, я тебя встречу. Шпильки в ответ не прилетает: Агния просто молча кивает и идёт к рюкзаку, который стоит около дивана. Здесь она и спала — их квартира не предназначена для того, чтобы размещать гостей. * Арсений вскрывает ножом плёнку на упаковке с фаршем, и, следуя инструкции с кулинарного сайта, солит, добавляет специи, скатывает влажными руками в шарик и валяет в панировочных сухарях. Он готовит — сам, и даже не полуфабрикаты. Удивительное ощущение, конечно. В кастрюле на плите булькают и легко, неслышно сталкиваются друг об друга картофелины. Оказывается, у них дома есть толкушка. Арсений про неё совсем забыл. Он ждёт сообщения от Антона. Для этого в студии должна погаснуть табличка «Тихо! Идёт съемка», а Стас — согласиться, что цитат, прокомментированных гостем, уже достаточно. В диалоге с Шастуном Большим (и для GetContact любопытная интрига, и лично для Арсения забавность — большой, потому что выше и большая ложка, а обо всём остальном знать положено только ему) — новый кружочек. Антон, в надвинутой на глаза кепке, идёт по коридору офиса. — Мы, короче, отснялись тут уже… Я с вещами, но могу и в отель обратно поехать, у тебя как там дела? Чего нового? Арсений отвечает голосовым — на жаркой кухне раскраснелся с этими котлетами проклятыми: — Можешь сразу домой, Агния не против — и её нет, до вечера не вернётся… Если ты слышишь на фоне шум, то это котлеты, так что не обедай — они вроде нормальные получаются… Шастун Большой [15:46] Хорошо нет подожди ты готовишь?)))))) * Разувшись, Антон сразу идёт на кухню — после одного мотора у него даже есть силы дурачиться, поэтому он идёт, выставив вперёд руки, с закрытыми глазами и вздернутым носом. Арсений наблюдает с улыбкой. Видеть его сейчас — успокаивающе и очень-очень нужно. — М-м, мясо чую! Арсений даже спускает Антону с рук то, что эти самые руки он моет в раковине на кухне. — Выглядишь хорошо. Выспался? — Конечно, в кои-то веки меня никто не лягал ночью… — Антон ойкает, прикрывает рот мокрой ещё ладонью. Арс закатывает глаза. Никого он не лягает, так, иногда тихонько пинает… Любя. И не специально. — Иди сюда, соскучился. Кто-то скажет «телячьи нежности», Антон скажет, что ебал в рот стереотипы о нежности. Он шагает к Арсению, обнимает его за плечи и целует в висок. Они замирают так на несколько мгновений — и просто стоят, чувствуя тепло друг друга. — Поедим и поговорим, хорошо? — шепчет. Антон смелый — кто бы что ни говорил, Арсений знает точно. Сам бы он откладывал и этот разговор тоже. И котлеты, и пюре очень даже ничего, особенно если учесть, что на доставки они плотно пересели уже лет пять как. Антон ест с аппетитом, нахваливает — хочется подпереть щёку и любоваться. — Арс, ты, конечно, даёшь. Что сделать, чтобы ты иногда мне готовил? Арсений улыбается нервно: — Сделать мне ещё детей? — Антон закашливается, — я шучу. Шутка. Тупая, неуместная шутка. Антон смотрит — пронзительно как-то, с затаенной тоской. Арсению хочется ткнуть себе вилкой в щеку — в глаз он уже не выбрал — потому что напряжение резко становится ощутимым. Доедают молча, Антон наливает обоим чай в большие кружки — и несёт к журнальному столику. У одной из ножек напоминанием маячит фиолетовый рюкзак. Агния ушла с Арсеньевской поясной сумкой — взяла только книжку для подруги, «тройку», мобильник и свой кошелёк. Арсений рюкзак буравит взглядом. Антон на него смотрит, это чувствуется, как и всегда. — Ладно… ладно. Что тебе хочется узнать? — Побольше. Только так, чтобы тебе было нормально об этом говорить. Можно в общих чертах, — Антон улыбается, кивает, подбадривая — и протягивает ему свою ладонь. Арсений пальцами скользит по центру тыльной её стороны выше, к пальцам Антона — и плотно защелкивает этот замок. — Начну, наверное, с того, что главное конкретно для нас. Я молчал, потому что не хотел быть для тебя таким человеком. — Арсений голову поднимает к потолку, сглатывает возникший в горле ком. Ему очень хочется верить, что он не заплачет. — Тем, кто бросил своего ребенка. Наверное, потому что уверен, что ты бы так не поступил. И потому что не уверен, сможешь ли ты относиться ко мне так же теперь. Антон их сплетенные руки подносит к губам. Аккуратно целует тыльную сторону Арсеньевской — на ней, крепко сжатой от нервов, проступают вены. — Насчет меня — мы не знаем. И не узнаем, надеюсь. Насчёт тебя… это было сколько, двенадцать, тринадцать лет назад? Арс, — он шепчет. Арсений точно заплачет, — посмотри на меня. Это было — в другой жизни. Ты же, не знаю, не заделал кому-то ребёнка, пока мы в отношениях? Вы расстались, так бывает. Как там, чужая семья — потёмки? А тут чужой развод. Я не буду тебя осуждать, лезть в душу и копаться в том, что прошло. И смотреть на тебя иначе не стану. И меньше любить — тем более. — Про мать не спросишь? Вдруг я ей изменял? И всё это — моя вина? — Мне достаточно того, что мать у неё есть и что Агния — не Агнец Божий. Арсений губы сжимает, силясь не фыркнуть. Красивое имя, между прочим, он сам его предложил. — Я бы не смог выносить этот плод непорочного зачатия. — Поверь, твою физиологию я представляю себе отлично, — Антон вздыхает, — теперь какое-то время только представлять и буду. Не подумай, это круто, что она приехала и всё такое… — Но будет ещё круче, когда уедет? — Арсений приподнимает уголок губ, но смурнеет тут же, — я отвратительный отец. Улыбаясь виновато, Антон пожимает плечами. Какой есть. — И чтобы ты себе лишнего не надумал… Представь, что десять лет назад я изменял своей первой девушке. Что тогда? Резко от меня отвернешься, вещи соберешь и съедешь к Сереже? Арсений улыбается хитренько: — Вещи можно не собирать, у Серёжи остались. И ты слишком хороший для такого. — Все бывают мудаками. Так что, поменяется что-то? — Это разные вещи, Антош. И не столько в разводе дело, я бросил ребёнка, понимаешь? — Понимаю. Но я смотрю на тебя — и вижу человека, который жалеет. И пытается убедить меня, что не заслуживает теперь хорошего к себе отношения. Антон двигается по дивану ближе, садясь вплотную, бедром к бедру. — Я на тебя не злюсь. Между нами это ничего не меняет. Я даже немного рад, что Агния заявилась — когда бы ещё мы с тобой разделили радость отцовства? — Антон улыбается, пытается подбодрить, но эффект это вызывает обратный. Арсений чувствует, как дрожит нижняя губа. — Если бы не я, у тебя была бы семья. И дети. И сейчас ты почувствуешь, что хочешь своих, и… — Стоп-стоп, погнал совсем далеко в свою страну Загонию. Во-первых, пока я чувствую только, что дети — это источник проблем. Во-вторых, если бы тебя не было, радость отцовства с тобой я бы не разделил — и какая бы это тогда была радость? Арсений расцепляет их руки, разворачивается резко — и обнимает Антона за плечи, носом утыкаясь ему в основание шеи. Об этом они тоже не говорили: какой смысл, если всё ясно заранее? Но Антон находит слова, Антон всегда их находит так, что Арсению становится легче. Обнимая в ответ, Антон чувствует наверняка, как намокает торчащий из-под худи ворот футболки, но только руки сжимает крепче. От легкого покачивания из стороны в сторону Арсений успокаивается, голову поднимает, и, чуть в нос, говорит: — У меня то же самое. Я думал, может, смогу ещё раз жениться, остепениться, — «стать нормальным» в голове всё равно появляется, но вслух Арсений этого не говорит, потому что это из разряда «использовать дебил в качестве ругательства, а потом вспоминать, что дебильность — это медицинский термин, и прикусывать язык». Это так долго звучало, что ты принимаешь это за норму и даже когда понимаешь, что так говорить и думать нельзя, продолжаешь. И успех — в осознании и попытке переучиться, и однажды — оно обязательно исчезнет даже из мыслей. — Но если это без тебя — то и зачем оно нужно? Легко щелкая его по носу, Антон улыбается: — Вот. И почему-то думаешь, что у меня не так. Дурилка. Арсений тянется к кружке с чаем. Он уже остыл немного, но для паузы — удобный предлог, и возможность ввернуть: — Чайная пауза! — Антон славливается и звуками изображает музыкальную отбивку из «Что? Где? Когда?» Заговорить снова всё равно приходится: — Никаких других детей у меня нет. И сперму я не сдавал. Антон фыркает в свой черный чай: — Приятно знать, — он хмыкает, — Да и знаешь... Наверное, можно было догадаться, что четыреста тысяч ежемесячно ты не на домик в Италии откладываешь. — Откуда ты знаешь? — Арсений смотрит ошарашенно. Счета в банке у них раздельные. — Стас как-то подошел ко мне со спины и спросил, перевести ли их на отдельный счёт. Я угукнул, потом уже дошло, что у меня-то никакого отдельного счёта нет… — Как же безалаберно ты к деньгам относишься, — с нарочитым осуждением бубнит Арсений. — Я надеялся, что моя старость будет с тобой, — Антон чмокает его в щёку. — В домике в Италии. Теперь, пожалуй, стоит пересмотреть мое распределение финансов… — Дурак. На домик я тоже откладываю. Антон издаёт торжествующее «Йессс!», руку складывает в кулак и двигает локтём вниз в победном жесте. * Арсений избегает конкретики, когда рассказывает о браке и о том, как в трещащих по швам отношениях появился ребёнок. Туманно говорит, что решение о ребёнке — дело только двоих, и вмешиваться никто не должен. — А развелись… Да как бывает: из-за всего сразу и не из-за чего-то конкретного. Сейчас точно прозвучит ужасно, но брак был ошибкой. Она раньше это поняла, но почему-то всё зашло вот так далеко. Я не справился с ответственностью за них обеих, меня тогда волновали другие вещи. И самое отвратительное — я понимаю, что знал с самого начала. Знал, что не получится, но переубедить её не смог… А потом, может, надо было настаивать, что я буду с дочкой видеться. Стараться, приезжать. Он, прямо как Агния утром, искусывает губы. Чувствует на языке солёное, морщится и продолжает говорить. Антон сидит рядом, в одной руке держит кружку, а второй — гладит Арсеньевское бедро. — А я почувствовал облегчение. Мне сказали, что без меня будет легче — и я ушёл. И самое хреновое: мне самому было удобнее вот так. Проще. Арсений замолкает — Антон не спешит начать говорить. Он задумывается о своем. Чай у Арсения в кружке заканчивается, и он её теперь вертит в руках, просто чтобы чем-то себя занять. — Я сейчас понял — ей ведь как мне, когда отец ушёл. И, знаешь, мне тогда реально не хватило простого разговора, чтобы он сам сказал, что дело — не во мне. Мама говорила, конечно, но это всё не то. Приходит очередь Арсения Антона обнимать и нежить. Антон фыркает, но не противится ни чуточки, ластится, жмётся ближе, пока Арсений гладит его по спине. — Попробую. Если выслушает. Может, ей тоже нужно это услышать. Я просто не знаю даже, как к ней подступиться, стоит ли сближаться. Она моя, это я чувствую, но не уверен, что это ещё любовь — она же совсем большая. Не взрослая, конечно, но у неё уже есть свое мировоззрение, цели, мечты. А я её совсем не знаю. Антон голову поднимает, смотрит внимательнее: — Агния дала вам шанс познакомиться. Думаю, если останется, то даст время и узнать друг друга. Согласен, что решать ей? — Да. Давить не буду. — Ага. Думаю, твои котлетки дадут тебе несколько очков крутого папки. — Крутой папка… — Арсений хихикает, — Боже, что, если она окажется абсолютно несносным ребёнком? — Тогда мы точно убедимся, что она — твоя… Ай! * Агния приходит, не нарушив комендантского часа — к девяти тридцати. Арсений замирает в дверях, одетый в треники и кроссовки. — Я, это… Утром не побегал. Еда в контейнере в холодильнике. Антон подходит тоже, машет рукой — получается немного неловко: — Привет. — Мне остаться? — вопрос он задает больше Антону. Антон улыбается, легко качает головой и кивает в сторону двери. — Постарайся не убегать так далеко, как в прошлый раз, — Агния открывает ему дверь, зыркает на Антона, улыбается ему мило-мило, — мы с Антоном справимся. Арсений шумно выдыхает носом. Если бы он был драконом, из него повалил бы сейчас дым — причем не только из ноздрей, но еще и из ушей, и других доступных отверстий… Потому что внутри полыхает он весь. — Что на ужин? — Котлеты с пюре, — Арсений уже на лестничной клетке. Агния морщится: — Как жалко, я не ем картошку, — и захлопывает дверь. * Бег помогает. Арсений не бежит — он пинает кроссовками этот ебаный мокрый асфальт, ускоряясь до предела, до момента, пока желание орать, бить и крушить не уносит прочь ветер. Лето ещё, а ветер уже противный, забирающийся под расстёгнутую олимпийку, зазеваешься — и уже в перерывах между моторами горло полощешь смягчающими травяными сборами, Стас смотрит с укоризной, Антон — с тревогой, гримерши — в панике (особенно на покрасневший нос). Арсений решает до этого не доводить и поворачивает обратно к дому. Вернувшись, запах он чует сразу, на первом этаже. На их четвёртом становится совсем невозможно: кажется, что Арсений чувствует и её — чудесной, хорошо зажаренной картошечки — вкус. Арсений ключ в двери поворачивает, вздыхая в сторону соседской по узкому пятачку двери… И понимает, что пахнет-то из их квартиры. На экране — «Орёл и решка». Агния сидит за столом и дует на картошку, нанизанную на вилку. — Не ешь картошку, говоришь? — Арсений упирает руки в боки. — Ты сделал пюре. Пюре не хотелось, — оп, и нет картошки на вилке. — А жареную картошку — захотелось? — Конечно. Я все жаренки выбрала, — и язык показывает. Обессиленный, Арсений оборачивается к Антону, который выходит из спальни. Антона его послепробежный вид не смущает: он подходит близко, одну руку кладёт на талию, ничего лишнего, просто мимолётное касание. И шепчет, губами прижимаясь к уху: — Чш-ш, терпение. Будешь? С грибами… Арсений ненавидит заедать стресс — но не выходить же второй раз на пробежку? И даже, блин, не потрахаться… Только заедать. Он вздыхает и бурчит: — Буду. * После ужина Арсений предпринимает попытку фэмилибилдинга. Из аналога, предназначенного для сплочения коллектива, получается позаимствовать только неловкость большинства участвующих. Большинство — это он и Антон, потому что Агния смотрит из-под полуприкрытых век, постукивая по скуле пальцами с неровно накрашенными тёмно-бордовым ногтями, и отвечает сразу за них троих. — Знакомиться? Да мы уже знакомы. И лично, и просто я гуглила. Антон, Арсений, Агния. Тебе тридцать четыре, мне четырнадцать, а тебе сорок два. У меня хобби нет, Антон любит спать, музыку, покер и животных, Арсений любит фотографировать, шмотки, читать и важничать. — Это не совсем… — Арсению есть, что сказать. Антон незаметно дотрагивается до его бедра, останавливая. — Как это — нет хобби? — Вот так это. Не интересно ничего. — Можем вместе что-нибудь попробовать… — То, что ассоциируется с вами, точно не будет моим любимым занятием, — и глазками хлопает, засранка. Ресницы длиннющие, но язык длиннее. Дома явно такого не позволяют, вот и отрывается. — Что ж, — Арсений с места поднимается. — Тогда не будем мешать тебе… Ничем не интересоваться. По Антону намного заметнее, как сильно он словами Агнии расстроен. Арсений бесится с этого — и дверью в спальню хлопает сильнее, чем обычно. Обычно она вообще остается открытой, потому что на их диване никто не спит. Только сам Арс, если Антон задерживается на съемках. Или они оба, если выбрали скучный фильм после долгого дня. И телевизор у них тоже только в гостиной — никогда и в голову не приходило, что могут случиться обстоятельства, в которых нельзя будет просто перед ним зависнуть… Антон стягивает футболку, но остается сидеть в шортах на своей половине кровати. Плечи привычно чуть внутрь. Смотрит куда-то в угол — задумался. — У тебя отлично получается, — Арсений рукой ведёт по его спине; Антон тут же плечи распрямляет с легким похрустыванием. Арс мягко целует в плечо. Улыбка у Антона кривоватая: — Отлично со знаком минус. Отрицательное отлично. Всё маленькое и хрупкое вызывает у Антона стремление это защитить и позаботиться, будь то корм и почесушки для Васьки или пачка сосисок для собаки, которую он на мусорке увидел, или искренний интерес к Савининым впечатлениям от съёмок — и неважно, что она на них в который уже раз. Кто-то мог бы малодушно порадоваться, что не нужно время тратить, общаться… Кто-то, кто не Антон. — Она была посговорчивее, пока ты не пришёл. А потом я спросил, как ее можно называть… Ну, знаешь, для домашних вариант. — Арсений морщится и зажмуривается заранее, Антон усмехается, — сказала, только Агния — и никаких сокращений! — Я тут ни при чём. И вообще, короткое, красивое имя. — Ага-ага. Баста, короче, жестко прав — дети поют нашими голосами. Но ей и «Ния» тоже не нравится… Арсений вздыхает и обнимает его сбоку, сжимает крепко и ждёт, пока Антон обнимет в ответ. ** Агния придирчиво колупается в овсяной каше, политой сверху мёдом и посыпанной миндалём. Кашу пришлось варить дважды — на первом заходе Арсений забылся, ушёл в душ и вышел к дымящемуся сотейнику. Родительство выматывает. — Поедешь с нами на съемочную площадку? Дима своих привозит часто: не только Савину, но и Тео — он тоже к профессии отца относится с любопытством, просто к людям не очень расположен. Арсений за этим наблюдал, стараясь не представлять себе на их месте Агнию — какой смысл, если всё ясно заранее? Невозможное принимать со смирением и всё в таком духе. — А нельзя в квартире остаться? — ложку она роняет обратно в кашу. Арсений не уверен, поела ли вообще, кажется, нет. — Тебе совсем не интересно? Там, знаешь, камеры, костюмы, грим могут сделать… — Я знаю, что такое съемочная площадка. У нас в школе есть кружок журналистики и телевидения. Антон плюхается на стул, продолжая вытирать волосы одной из старых хбшных футболок. Арсений старается игнорировать влажные дорожки воды на его шее, спускающиеся ниже, под ворот безразмерно огромной домашней футболки. Под неё так приятно и легко запускать руки… — Утро доброе, — пытается улыбнуться, но у него не выходит, — вру. Как же никуда не хочется… Агния кивает часто-часто, руками на Антона указывает: — Вот, Антон дело говорит! У меня идея: мы с Антоном — остаемся, а ты — едешь на свою классную работу, как тебе? Откинувшись на стуле, Арсений отворачивается и поджимает губы. С него, блин, довольно. Антон снимает с головы футболку, распрямляет её и поднимает на вытянутых руках: — Белый флаг! Арсений чувствует, как его выражение лица смягчается — уголки губ невольно чуть поднимаются вверх. И он знает, что взгляд меняется тоже. Антон такие отвлекающие приколы выкидывает иногда, чтобы Арсений успокоился перед камерами. Самое лучшее в том, что это работает. И Арсений не маскирует эмоции, не прячет одну под другую, наигранную, по тайному от Антона сигналу — Арсений просто чувствует, что ему становится легче. — Ты-то чего сдаешься? — А я не сдаюсь, я не сторона в этом конфликте. Призываю прекратить ссориться на ровном месте. Агния, мне приятно, что я тебе симпатичен, но давай с этим не перегибать, окей? Она вскидывает подбородок, смотрит, сощурившись, то на одного, то на другого. Арсений готовится к эмоциям или обвинениям, но Агния просто плечи опускает и снова берется за ложку. — Да не давись, если не хочешь. Давай, яйцо пожарю? — Угу. — А я кашу буду, — Антон тянется к тарелке Агнии. Она её радостно от себя двигает. — Съёмки, кстати, в лесу. Обещали живую лошадь и рыцарские доспехи. — У тебя на кашу аллергия. — Жалко, ты же старался… — и за ложку хватается, — может, и нет аллергии уже. Я ж с детства не проверял. Арсений смотрит на этого дурака невозможного, и думает, что вот сейчас — сейчас самое время лопнуть от любви и поддержки. Он не знает, чем Антона заслужил — по ощущениям, не заслуживает вообще — но благодарен, что Антон в его жизни есть. И рисковать им из-за овсянки — нет уж. — Давай без героизма. Кашу я сам съем, тебе вчера круассан заказал. — Вам кто-нибудь говорил, что вы отвратительные? — врывается в их идиллию Агния. Антон фыркает: — Постоянно, — и руку тянет, чтобы взять Арсения за запястье. Арсений смотрит расширяющимся глазами: чего это Антон удумал? Но руку не отдергивает. Антон подмигивает, подносит руку к губам, целует коротко чуть выше костяшки большого пальца, — нас это не смущает. Сейчас, Арсений, вообще-то, смущён, это же не Стаса выводить, заигрывая друг с другом на сцене. Агния берется за телефон и демонстративно запускает следующий тикток — на этот раз со звуком. Тянет недовольно: — Завтракать будем, нет? * Антон стоит, наклонившись к открытой шкатулке с украшениями. Арсений пытается решить, застегнуть или расстегнуть верхнюю пуговицу. Оставляет расстегнутой. — Целовать при ней — не перебор? — Арс. Это даже не в губы. Всё нормально, просто кринжует — ей по возрасту положено кринжевать с проявлений чувств. Арсений взмахивает руками — и ощущает себя абсолютно беспомощным. Он подходит к окну, опирается о подоконник и просто смотрит вперёд, никуда конкретно не глядя. Руки кладя ему на талию, подбородок Антон опускает на Арсово плечо. Они стоят молча какое-то время. В ванной перестает шуметь вода. Телефоны, лежащие рядом на тумбочке, по очереди жужжат уведомлениями из просыпающихся рабочих чатов. Антон чуть сопит заложенным носом на каждом вздохе — и этот звук привычнее и роднее любого другого. — Ты же понимаешь, что она делает? — Пытается нас поссорить. — Типа того. Думает, что я начну пытаться стать ей другом — вставать на ее сторону в спорах, подмазываться всяко... И, неизбежно, препираться с тобой. Но я не стану. Арсений молча кивает. Антон сжимает его чуть сильнее, осторожно прикасается губами к щеке. — Я тоже Олега выводил первое время. Ревновал жутко. — Почему перестал? — Пытался уже вспомнить, но не уверен. Кажется, мама мне прямо сказала, что он делает её счастливой. И я перестал говниться. Да и просто Олег веселый мужик, я бы и так перестал, наверное... Но здесь. Она не ревнует, она... — Просто ненавидит меня. — Арс. Злится ребенок — и это нормально, не находишь? — Арсений поджимает губы, — и обижена. Пытается тебя ранить в ответ. — Бьёт по самому ценному. — Спасибо, польщён. — Я имел в виду самомнение... — переходит в писк, потому что Антон его прямо стискивает, начиная мелкими поцелуями покрывать щёку и ухо. Арсений в сомкнутых объятиях вошкается, но не вырывается. Агния в дверь не стучит, а прямо бьет кулаком. Арсений отстраняется и не поправляет рубашку, а дергает ее вниз раздражённо, тут же бегло осматриваясь, не сорвал ли пуговицы. — Надо не реагировать — но как, блять, не реагировать? — Поверь мне, я очень часто задаюсь таким вопросом. У меня, правда, реакция исключительно положительная, — Антон руки кладёт ему на подбородок, приближая их лица друг к другу. Носом утыкается в Арсеньевский, трётся, коротко прижимается губами к нахмуренному лбу. Когда Антон отстраняется, Арсений понимает, что улыбается. * — Ой, а кто это тут у нас? Оборачиваясь, Арсений рассчитывает увидеть, что кто-то из офисных принёс с собой собаку. Игорь вот недавно завёл ещё одну. Но нет — одна из гримёрш, Зина, с любопытством рассматривает Агнию. — Арсений, племянница твоя, что ли? Похожа так, восторг полный! — Дочка моя, — Агния смотрит на Арсения так, словно видит в первый раз: удивлённо хлопает глазами, приоткрывает рот — и неловко улыбается, кивая. Бормочет «Здрасьте». Арсений смотрит на нее вопросительно: неужели думала, что он будет иначе ее представлять? — О-о! Тогда понятно, в кого она такая красавица, — Зина выглядит воодушевленной знакомством и лишних вопросов не задает. Это хорошо, расчёт как раз на то, что платят здесь всем достаточно, чтобы не нестись распространять личные данные при первой удачной возможности. Агнию же комплимент снова делает собой, она кривится: сравнения с Арсением ей явно не по душе. — Характером она тоже в меня, так что не удивляйся. А что до красоты — я точно проигрываю её юности и свежести, а без тебя теперь никуда. Зина хихикает высоко, привычная к Арсеньевским приколам — и толкает дверь в гримёрку. — Так, слушай, меня сейчас красить и одевать будут, час, может, полтора. Там дальше есть огромная комната — диван, телевизор с приставкой. Ноутбук у кого-нибудь можешь отжать, они ими всё равно по делу не пользуются. Найдёшь, чем заняться? Проводить? — Я им тоже могу говорить, кто я? Вопрос, который вызывает другие вопросы: надо бы обсудить это позже. — Ну, да? И снова — этот странный, неверящий взгляд. — Ладно. Если не дадут мне контроллер, приду к тебе жаловаться, — она звучит совсем не дерзко, а очень-очень неуверенно. Словно проверяет, можно ли ей рассчитывать на помощь. Арсению становится сложнее вздохнуть, потому что его ребёнок не должен чувствовать себя незащищенным — особенно из-за него самого. И вопрос как будто не про джойстик совсем. — Пошли, поручу тебя надежному человеку. * Антон в кресло садится позже — сразу на проходной его перехватил Стас, и в офис они зашли по отдельности — а заканчивают с ним быстрее. Потому что у него нет таких больших мешков под глазами и морщины на лбу не такие заметные. Арсений знает, что его считают красивым, но иногда, смотрясь в гримерке в зеркало, лампочки на котором идеально подсвечивают все недостатки его лица, не может не сомневаться. — Схожу до лаунж зоны? — привычнее, конечно, когда Антон остается сидеть, пока заканчивают Арсения марафетить. Рабочие чаты проверяет, листает приколы в телефоне, на лучших — смеется и наклоняет айфон экраном к Арсению. Сейчас Арсению неймется пойти проверить, как там Агния, но мешать работе гримера — не в его правилах. Предложение Антона, как всегда — в самый нужный момент. Арсений кивает: — Спасибо, Шаст. В общую комнату Арсений идёт, чтобы своих поторопить: машина должна быть через двадцать минут, а им ещё надо поесть. Зина говорит, что заказывали и пиццу, и Самокат, и даже роллы, что-то точно осталось. Если Агния выеживаться начнет, поесть в столовке тоже успеет ещё. Арсений жмёт руки, похлопывает по плечам, целует в щеки и наклоняется, чтобы поцеловали его. Лица загоревшие, отдохнувшие, с искренними улыбками — сразу видно, только из отпуска. Около дивана, неожиданно, людей даже больше, чем у стола, загруженного коробками из доставок. Арс глазами находит Артёма: он стоит у стенки, палочками шурудит в картонной коробке с воком. — Куда Агнию дел? — Избавился и следы замёл. Но улики — улики указывают на Шастуна, — Гаус всасывает лапшу с палочек, жуёт, поднимает брови, не понимая, как это Арсений не славливается, — да вон же они, на диване. Отблагодарив, Арсений сцапывает коробку с пиццей из середины стопки: нетронутую и всё ещё теплую, и, держа её над головой, протискивается к дивану. Один джойстик держит Загайский: глазами жадно бегает по экрану плазмы, не отвлекается на разговоры с Серёжами, которые тоже тут, и даже на Олесю, приветственно машущую Арсению. Второй джойстик в руках у Агнии: она нажимает на кнопки, пока позади неё сидит Антон, и командует: — Левая большая, перезаряжайся. Выступающая левая, прицелься, стреляй… Правая большая, ходу, давай, жми на А, надо запрыгнуть на навес, ещё раз, на крепостную стену, правая большая, быстрее, етить их налево! Жми В, отбивайся, да, ещё, повернись, мимо бьешь — вот этот кругляшок, да, прокрути немного, жми В! Всё, дальше снова бежать, бежать, да где эта проклятая точка сохранения… Ща, нажми А, прыгай вперёд, сгруппируешься, огонь! — Уделала! Уделала тебя! — Так не честно, Антон и меня отвлекает, и на кнопки тебе жать помогает, — Макс губы дует, но его шею тут же обвивают нежные Олесины руки. Антон поворачивает голову на Арсения. — Нам ехать скоро, поешьте хоть. Кто вы там? — Ассасины, — горделиво чеканит Агния, — пицца! Боже, хочу такую работу. Ешь, играешь… Вам платят? Серёжи кивают. Максиму головой двигать ленно — он щекой прижимается к Олесиному плечу. — Ну, вы мне попридержите место, я могу после девятого уйти… Всего годик остался! — Жуй давай нормально, после девятого уйдешь, только если экстерном закончишь, — влезает в разговор Арсений. — Зануда. — Нам он тоже, — Шевелев осекается под Арсеньевским взглядом. Арсений бровь приподнимает для пущего эффекта: ну-ну, что сказать-то хотел? — очень нравится! Папа у тебя ещё ого-го! — Тогда пойду до одиннадцатого, а там… Время на моей стороне, — звучит жестковато, но Агния оборачивается и улыбается — искренне и счастливо, словно ей действительно нравится тусить здесь. Арсу чудится забота в том, как она смотрит сейчас, словно проверяя, не перегнула ли палку. Арсений фыркает: конечно нет, про его возраст только ленивый не шутит. А ещё на его стороне Антон, который протягивает кусок пиццы. С него тянется нитями сыр. Дома Арсений мог бы их языком поймать, и весь кусок съесть из его рук, и даже масляно-сырные пальцы облизать… Арсений напоминает себе, что это всё — на две недели, потерпеть немного нужно, а по возможности — насладиться; и вгрызается в «Четыре сыра», взяв протянутый кусок в руку. * Едва Минивэн трогается с места, Агния, сидящая позади, тыкает Арсения в плечо: — Ехать долго? Перед глазами проносятся воспоминания об атмосферных зимних съемках в Боровске, куда они поехали по наставлению новой операторки, соловьем заливавшейся, какие там чудесные сосенки. А что может быть более новогодним, чем чудесные сосенки в снегу? Чудесные декабрьские пробки на выезде из Москвы и чудесные сугробы вместо проезда в заснеженном лесу, из которых пришлось выталкивать микроавтобус. В новогоднее чудо тогда уверовали все, потому что обошлось без обмороженных пальцев и даже без соплей. Заболел только Антон, но было бы совсем подозрительно, если бы этого не случилось. — Через дорогу и вдоль забора. Минут пятнадцать. — Ты же обещал лес. — Это лес. Лесопарк Тимирязевский. Агния не отвечает, только руку с плеча убирает. Арсений открывает заметки, пытаясь вчитаться в текст. Мимолетный взгляд бросает на Антона, черная кепка и кудри которого виднеются над подголовником переднего сидения. Текст короткий, три строчки для одной рекламы, еще четыре — для другой. Стас обещал, что от текста можно отступать, но это еще ничего не гарантирует: уже на первом прогоне может выясниться, что «чётко по тексту» в ТЗ есть, просто ме-елким шрифтом (тем же), и раньше Стас не увидел. Еще один раз спросить, долго ли ехать, Агния успевает — Арсений представляет ее на пути в Боровск, и в голове та самая сцена из Шрека. — А лошадь где? — Сейчас приведут. Можешь пока просто погулять? — она смотрит скучающе-разочарованно. Кивает и идёт к деревьям на окраине поляны. Арсений снова смотрит в заметки. Девушки из команды расстилают бежевый плед, рядом опускают плетеную корзину. Шевелев с задних сидений минивэна вытаскивает зеленую куртку и термосумку. Света поправляет платье, точнее, старается сильнее измять и спрашивает у одной из ассистенток, точно ли платье смотрится поношенным. Стас стоит, прижав плечом телефон к уху — кепка почти слетела — и вносит правки в сценарий. Арсений малодушно надеется, что в Антонов. Антон тоже тексты учить не любит, но у него всё равно получается лучше. Арсений ещё и нервничает сегодня. — Лошадь! Вижу лошадь! Антон, первая сцена твоя, давай, жилет, диадема, сапоги… — Стас стоит, уткнувшись в листок, а Арсений наблюдает, как Антон расстёгивает свой кожаный плащ. Наверное, если бы Арс видел это впервые, то усложнил бы процесс съемок — потребовался бы другой спикер для двух реклам, а его можно было бы уносить. Плащ Антону идёт — но ещё больше Антону идёт знать, что он выглядит охуенно. Без плаща лучше не становится. На Антоне средневековое облачение, особенно выделяются шорты — округлые, мешковатые и широкие, выше колена. Под шортами обтягивающие белые лосины, и эти ноги… За них и полкоролевства не жаль. — Антон! Диадема, ну! Диадему Антону подают — она занимает своё место и аккуратно выглядывает между кудрей. Арсений смотрит тоскливо, опускает взгляд на текст. И отходит, прислоняясь к минивэну с противоположной от большинства участвующих в съёмочном процессе стороны. Он слышит восторженные ахи: кажется, Антон запрыгнул на лощадь. Арсений сдается и идёт к капоту. Он как бы учит, но краем глаза наблюдает, как Антон подает карточку Свете-Золушке и говорит в камеру о беспроцентном периоде. Протягивает Свете руку, она хватается и, грациозно перебрасывая через круп лошади ногу, садится позади — о, как романтично она обнимает его за спину, — и они уезжают из кадра. Антон верхом смотрится отлично, главное только эту мысль не развивать. Сцену переснимают еще четыре раза, пока Света не отказывается продолжать. Стас дает отмашку готовиться к пикнику — и это уже Арсеньевская реклама. Он вжикает молнией олимпийки, остается в одной футболке и садится возле корзины. В пару к нему садят Софу. Около минивэна Шевелев застёгивает курьерскую куртку. Арсений отыгрывает удивление: как так вышло, что в корзине ничего? Он же лично собирал продукты — только фермерское и экологическое… Около оператора встаёт Агния — и Арсений смотрит мимо кадра. — Арс, соберись! — прикрикивает Света, вставшая на место режиссера. Со второго раза Арсений справляется идеально — и даже Софа не зажимается. На шестом Стас говорит «нормально», и Арсений из кадра выходит, потому что до «идеально» он не досидит, земля тут холодная, не мальдивский песок. — Арсений. Лошадь можно погладить? Арсений смотрит в сторону животного, которое поят из специальной бутылки, с одной стороны трансформирующейся в миску. Лошадь высокая, ладная, подбирали под Антона. У Арса просьба Агнии вызывает иррациональный страх. — Нужно спросить у наездницы, только обойди её аккуратно, ладно? — Я с ней схожу. У них там что-то с картой памяти, — Антон со спины подходит, уже переодевшийся внутри машины в брюки и светло-зелёное поло. У него вторая реклама про средства для стирки, плед и доставку, со слоганом «доставим куда угодно» (под звёздочкой — в пределах ТТК). Арсений даже не вздрагивает от легкого прикосновения к плечу. — Идите, пока разбираются. — А покататься? — Вряд ли вам разрешат… Да и времени не хватит. — Пожалуйста-пожалуйста, — она складывает ладошки в умоляющем жесте. Антон за её спиной улыбается умиленно — и повторяет. И вот этот человек Арсению утром говорил, что не будет потакать и не вестись на манипуляции? — Ладно. Но только вдвоём! — Агния на месте подпрыгивает и бежит вперёд. Антону приходится быстрее идти следом. Агния и морду лошадиную гладит, и верхом её Антон сажает, тут же запрыгивая сам. Ставят новую карту памяти, проверяют свет… Арсений, пользуясь своим умением оставаться незаметным, опрокидывает на плед забытую кем-то колу. И прячется за фургон. Успевает прочитать свои три строчки, и… Стас хрипит: — Кто плед испортил раньше времени? Где запасной?! * Войдя, Антон щёлкает выключателем: гаснет спрятанная над потолком подсветка. Антон халат оставляет на стуле, заползает на свою половину. Арсений переворачивается на другой бок. — Не заснул? — Ждал. Антон двигается ближе, рукой Арсения обнимает. Его пальцы мягко гладят Арсеньевскую спину в районе лопаток. Антон насухо не вытирается: кожа после душа разгорячённая, влажноватая. Но это не всё, ещё есть запах. Арсений голову опускает, носом задевает ключицы. — Новый гель? — Яблоко за интеграцию подогнали коробку с разными мазилками. В нижний ящик сложил, посмотри потом... Этот тебе нравится? Арсений целует его в плечо. — Необычный запах. Вишня и что-то такое... — Боб тонка. Не ебу, что это, но вроде неплохо. Лежат почти вплотную, но можно, хочется — ещё ближе. Арсений голову поворачивает, носом проводит от виска Антона ниже, вглубь кудряшек зарываясь. Кудри щекотные, мягкие — и пахнут больше Антоном, чем парфюмерной отдушкой. С губ Антона срывается громкий выдох, когда Арсений, начиная с шеи, ведет руку вверх, путая пальцы в кудрях, по коже головы проходясь массирующими движениями. Кожа головы у Антона чувствительная очень: он как-то признался, что во время минета кайфует в принимающей позиции даже больше, потому что Арсений его чешет. Думать сейчас про такое неуместно и неловко, потому что бедрами хочется податься вперёд. Арсений уверен почти, чувствует по сжимающим его в объятиях руках, что прижмется — и чужое возбуждение ощутит также ярко, как сейчас ощущает своё. Две недели продержаться — у них бывали разлуки намного длиннее, но сейчас вот он, рядом, лежит, весь такой невозможно красивый и жаркий. Запретный — и от этого только сильнее желанный. Арсений позорно близок к тому, чтобы предложить снять на сутки апартаменты, хотя таким они не занимались очень давно. — Димка сказал, что это поможет освежить отношения. Мне такой контрастный душ не упёрся — я и без этого тебя всегда хочу. Если не совсем заебался... Но сейчас, — одну руку Антон опускает ему на ягодицу, сжимает, выдыхает в ухо жарким шёпотом, — пиздец просто. Антон двигает его ближе, вжимает в себя — и Арсений нижнюю губу прикусывает до металлического на языке, стараясь стон заглушить. Винясь, Антон голову роняет ему на плечо, отодвигается назад: — Бля, прости, я чет... — Было горячо. Она уедет — наверстаем, — Арсений падает на спину, дышит глубоко, успокаиваясь. — Или я её в магазин выгоню. Или... — Тише-тише. Ты этого не хочешь. Антон лежит на боку, голову подперев рукой — и сейчас заглядывает в его лицо. Арсений бровь приподнимает: ой ли, очень даже хочет. — Света видела сегодня, как ты совершил чудовищный, неэтичный поступок. Задержал съемки и повредил реквизит... Совершенно на тебя не похоже. Арсений голову отворачивает, пряча глаза. Поймали, получается. — Да ладно, реквизит. Офисный плед. Мне благодарность нужно выписать — он впервые за пять лет побывает в химчистке. Антон фыркает. — Она не расскажет. И я не расскажу. Руки заводя под голову, Арсений смотрит на люстру. Геометрическая, с разноцветным стеклом — привезли из совместной поездки. — Я уже потом понял, что она могла соскользнуть и шею свернуть. Чем только думал? Антон ладонь кладёт ему на щёку, чтобы Арсений взгляд опустил. Поглаживает по скуле, смотрит очень серьезно: — Я бы не дал упасть. — Ты и не дал, — Арс улыбается, — Но вообще... Я не понимаю, правильно ли поступаю, нравится ли Агнии здесь… — Ну, мы уже выяснили: если ей не нравится — она сбегает. А насчёт правильно-неправильно... Думаю, все родители сомневаются. Это как часть воспитания: сомневаться в себе и в том, чему ты ребенка учишь. Когда я начал с Димой в Москву мотаться, мама тоже причитала, что поступает неправильно, не запрещая мне. Недолго, но всё равно — сомнения были. Арсений выдыхает. — Я никогда не думал, что будет легко. И тогда не было. Но сейчас — сейчас ещё сложнее. — Арс, — Антон наклоняется, прижимается своим лбом к его. Шепчет в губы, но без жара — тихо, близко, только между ними двумя, связывая их обещанием, — справимся. Нас в этом двое. Арсений глаза прикрывает и кивает, приподнимаясь для короткого поцелуя. Засыпая, понимает, что Агния даже не припомнила отсутствие доспехов — столько впечатлений было от спонтанной конной прогулки с Антоном. Арсений понимает, немного завидует даже: он бы тоже не отказался от прогулки верхом… Можно без лошадей. Что-то такое ему и снится. Жаркое — и с Антоном. ** Когда следующим утром Агния объявляет, что у неё планы до вечера, Арсений испытывает облегчение. И, сразу же, шквал вины — не воспитывал двенадцать (а если совсем честно, то вообще не воспитывал) лет, и всё, трёх дней хватило, чтобы устать? Но дело даже не в том, что Агния требует к себе какого-то особого внимания. Кроме, разве что, проблемы ее накормить. На завтрак она опять ест яичницу, и, пока Арсений морщится, мешая яйца лопаткой, Антон проводит рукой по его спине, и выдыхает в висок, что не Арсу удивляться — сам же вечно на яйцах, каше и йогуртах. Арсений брови поднимает возмущённо: это целых три продукта! Антон смотрит мягко, качает головой. Антон прав, ест и ладно. Хотя почитать про то, какая там корреляция между потреблением яиц и повышением холестерина... Или это был рак? Или это был миф? Стоит, короче, почитать. Вот в этом — вся соль. В том, что Арсений начинает настраиваться на волну Агнии, постоянно фоново тревожиться обо всём: от того, посолил ли нормально яичницу (Агния тянет к себе солонку в форме гриба: недосолил) до того, где, с кем и как она гуляет. И это, с одной стороны, естественно — Агния сейчас в его зоне ответственности, он взрослый человек и заботиться о ней что-то полуинстинктивное, но с другой — мысли о необходимости заботиться выматывают сильнее той реальной заботы, которую Агния просит и которую принимает. Арсений боится, что она сделает к нему шаг — а он не заметит этого и упустит возможность (снова), и поэтому весь обращается в чуткость и открытость, и вот это — уже слишком непривычно, слишком выматывает. Арсений представляет себя кипящим чайником: кипит, кипит, но на кухне никого — он же Агнии не нужен — и выкипает. В реальности, конечно, его снимает с плиты Антон. Роняя длинный флакон — блеск для губ? — Агния громко матерится и не реагирует на окрик родителя. Арсений решает, ну и пусть. Ему тоже хочется ни на что не реагировать: он садится на стул и тянет к себе кружку с остывшим кофе. Агния уйдёт — и хочется, хочется невозможно сильно — чтобы никуда их с Антоном сегодня не ждали. Арсений скучает, а они рядом сидят прямо сейчас. Антон протягивает руку, смотрит внимательно. Арсений кладёт свою ладонь сверху, позволяя чужим пальцам сплестись со своими. Если он ещё и дома будет себя постоянно сдерживать, то точно не выдержит. Отлетит крышечка. У чайничка. Можно сказаться больными, но как придумать что-то такое, чего хватит на один день, но достаточно серьезное, чтобы объяснить этим перенос моторов, в которых как бы и другие звёздные гости участвуют? Арсений никуда не хочет. Арсению бы уткнуться в Антоново плечо, носом внутрь, под ворот футболки, скользнуть. Губами прижаться, потянуть ворот ниже, языком провести по ключице. Стянуть футболку к чёрту — хотя можно и внутрь влезть, она растянутая, прижаться вплотную... — Улыбаешься подозрительно, — Антон целует в висок. Едва губами прижимается и отстраняется тут же; Арсений скучает по его поцелуям. Арс поворачивает голову, тянется ближе, шепчет прямо в ухо: — Думаю, сильно ли Стас ахуеет, если я ему скажу, что мы застряли в одной футболке, и, к величайшему сожалению, не можем выбраться… Агния хлопает дверью ванной, быстрым шагом пересекает гостиную и хватает забытую на тумбе под телевизором поясную сумку. На Арсения и Антона показательно не смотрит, пока, прикрывая себе боковой обзор ладонью, выходит в коридор. Уже оттуда кричит: — Не знаю, шепчетесь вы там или Арсений просто жрёт твое ухо, но вы — мерзкие, а я — пошла. До вечера! Дверь в прихожей хлопает. Арсений разочарованно стонет. — Ей всё-таки некомфортно. А я ещё и провоцирую. — Арс, — Антон руку кладёт ему на щеку, кончиками пальцев задевая отросшие волосы. Большим пальцем гладит по щеке, смотрит с легко считываемым беспокойством, — Ничего такого мы не делаем. И если бы ей реально было мерзко, ты бы уже оплачивал номер в отеле. — Для нас с тобой? Да хоть президентский люкс. — Еба-ать, — Антон выдыхает, усмехается; присвистнул бы, но в доме не свистит больше — Арсений ворчит, что денег не будет, — Я запомню. Указательным пальцем Антон задевает мочку его уха. Чуть погодя, явно намеренно, обводит ухо по краю, мочку сжимает, немного потирая. Его рука исчезает со щеки, путается в тёмных прядях на затылке Арсения. — Но раз сейчас он нам не требуется... — Арсений облизывает приоткрывающиеся губы. — Да, — Антон кивает, взгляд переводит с голубых глаз на слегка влажные губы — и надавливает на затылок. Дверь распахивается снова; и почему у них замок не самозахлопывающийся? — Я вхожу! Ключи забыла! Надеюсь, вы еще одеты. Вздрагивая, Арсений резко отстраняется — и бьётся коленом о ножку стола, матерится сквозь зубы. Антон бросает на него быстрый взгляд, а потом в нём что-то перемыкает — открывается та его сторона, которая отвечает за шлепки по ногам в Куклах: — Уже нет! — Антон! — Арсений пихает его левым, неушибленным коленом, в мягкое бедро. Агния в коридоре что-то роняет. — Господи-прости. Всё, ушла. Дверь закрывается, на три раза поворачивается щеколда. Руки Антона опускаются на талию, сминают. Раз — и руками Арсений упирается Антону в бёдра, просто потому что тот потянул на себя и, лишись он опоры, просто со стула свалится. Антон целует в плечо, выше — в основание шеи, выше — около кадыка. Арсений сглатывает и руки поднимает, чтобы Антона обнять за шею, позволить себя приподнять и подтянуть ещё ближе. Вибрация телефона Антона никогда не к добру, и сейчас — не исключение. Арсений перехватывает ладонь Антона, которой тот тянется к лежащему на столе мобильнику, и опускает себе на ширинку. Яснее некуда, блять. Резко повернувшись, Антон смотрит ошалело, резко выдыхает носом. — Опоздаешь, переживут. — Арс… Арсений руку Антона не выпускает, прижимает крепче. Он чувствует, как Антон пальцы сгибает — и перестает пытаться руку вывернуть. Арсений ждёт, что Антон его сожмёт крепче, начнёт рукой двигать, свою ладонь ослабляет, позволяя… Подрываясь с места, Антон хватает айфон. — Шастун! Какого хера! — Да мы щас начнём — и всё! Я никуда уже не уеду, — тянет обиженно, губу нижнюю дует... — Как начнём, так и кончим. Антон, ну! Блять. Экран его телефона загорается снова. Антон смотрит так пронзительно-грустно, что сердце сжимается. Когда-то Арсений думал, что так умеют только собаки. Ни одни щенячьи глазки в мире не сравнятся с тоскливым взглядом Антона Шастуна. — Алё. Да, буду скоро. Стас, скоро — минут двадцать у нормальных людей это «скоро». И сбрасывает, не дослушав ответ. — Вспомнишь… — морщится Арсений. — Солнышко же, да? У Антона на губах — полуулыбка, и взгляд виноватый до невозможного. Хотя если кто и виноват, то не он совсем. Подходит ближе сам, обнимает за талию, прижимается и носом легко трется об щёку. Отстраняется, смотрит хитро-хитро. — Я просто не хочу в спешке. Реально не уверен, что смогу остановиться и поехать в офис. Когда-то давно быстрая дрочка была максимумом доступного удовольствия; позже — после долгожданных поцелуев и признаний, появилось время только для двоих (и работы; Арсений иногда ненавидит работу). Антон всегда любил трогать и нежничать, но время дало ему возможность открыть в себе особую привязанность к выматывающим ласкам и мольбам позволить, ведь-сколько-блять-можно-уже, кончить. Кто-то может считать Арсения главным провокатором, но Арс считает иначе, потому что есть Антон. Антон, с его привычкой наклоняться, смеясь; Антон, с его шагом ближе, вплотную — и дыханием в шею на глазах у полного концертного зала. Антон с его придыханием в голосе и пальцами на Арсеньевских рёбрах, который коротко вжимается, позволяя им притереться друг к другу — и уходит, нахер, переодеваться. Арсений соврёт, если скажет, что ему такое не нравится. Но в меру. Сейчас — начинает бесить. ** — Как день прошёл? Они ужинают втроём, хотя Антон предлагал задержаться в офисе или просто поужинать не дома — чтобы у Арсения с Агнией было больше времени вместе. Арсений не уверен, что при таком раскладе Агния вообще села бы с ним ужинать. Сегодня паста — настоящая болоньеза, не просто макароны по-флотски. Арсений благодарит бога за Катю Позову — не в первый и не в последний раз точно, потому что она рассказала не только что дети точно будут есть, но еще и как это готовить. — Посмотрели на панд, снимали тиктоки, — Агния с самым скучающим видом наматывает спагетти на вилку, поднимает над тарелкой. Арс бы повёлся, но уже половины порции нет: Катины лайфхаки однозначно работают. — Ого. Что за тиктоки? — Такие короткие видео. Вертикальные. — Очень остроумно. Покажешь свои? Просветишь старика. — Хм. И где же «на фигню время тратишь»? — Агния склоняет голову, один глаз щурит сильнее другого, приценивается будто, — Арсений Сергеевич, ну плохо, плохо. Двойка по родительству! — Почему на фигню? — Маме не нравится. Говорит, лучше бы книжки читала. — Ну, она права, читать тоже нужно, — Арсений не ведётся: подрывать авторитет Ольги себе дороже, и добиваться расположения Агнии таким образом он не будет. — Только это же не обязательно выбор или то, или другое. Мне кажется классно, если ты нашла способ для самовыражения. Тем более снимать и монтировать — крутые навыки, в процессе и другому учишься. Компоновке кадра, цвету. — М-м, — кивает, рот занят пастой. — Ну что ты так смотришь? Было бы странно осуждать видосы, когда на половине я. — Я бы сказала, на половине — вы вместе. Наверное, поэтому мне и запрещают Тик Ток. Антон, уминающий уже вторую порцию, давится. Арсений тянется, чтобы постучать, но Антон качает головой, прокашливается и смотрит на Арсения с сочувствием. Арс поджимает губы, взгляд переводит на Агнию: — Мне жаль, что ты с этим сталкиваешься. Арсений мог бы сказать, что если бы они могли — то изменили бы всё. Стас был бы очень рад. И этот неловкий разговор никогда бы не происходил. Бы, бы, бы. Если бы да кабы, да во рту росли б грибы. Стадия, на которой Арсений думал, что поступил бы иначе, дай ему судьба этот шанс, пройдена давно. Поворачивать назад и идти в другом направлении никакого смысла. Ему жаль — искренне, он предполагал, что это произойдет, но не думал, что Агния вообще будет его в лицо знать, чтобы из-за этого переживать. В неуютной тишине неуверенность в голосе Антона особенно заметна: — Агния, если тебе Тик Ток интересен, завтра можешь кайфануть на съемках. — Что за съемки? — Неигры. Хотя я не уверен, что могу рассказывать тебе о гостях... Агния поднимает брови. — Да, да, ты уже знаешь слишком много. Ладно. Например, с Ваней Дмитриенко и с Димой Журавлёвым мотор будет. Арсений думал, что Агнии нравится Антон. Но это он просто не видел, как она радуется: вскакивая со стула, начинает прыгать на месте и кружиться вокруг себя, с самым настоящим визгом — а потом бросается на шею растерявшемуся Антону, который хлопает ее по спине. — И кто из них у тебя такую реакцию вызывает? — Оба! Наталку обожаю, я ее с одиннадцати смотрю — как первый выпуск вышел с тобой, всё, она прям в сердечко попала. И Олеся ну красотка же нереальная-я-я!! Ну а Ваня — блин, вы же видели Ваню! Там один взгляд — и всё, минус сердечко... Это я с ними сфоткаться смогу? Или видос снять? Агния тараторит как не в себя, а Арсения осеняет: — То есть, Антон тебе из нас всех больше нравится потому что... — Потому что он Эм-Кей-Би! Дабл тап это же ну! Лайк-лайк! — она часто-часто кивает головой, руками размахивает восторженно: ощущение, ещё немного — и лопнет от счастья. — А его ты во сколько посмотрела?.. — Арсений, ну не душни-и. И я очень, очень хочу завтра пойти! — ладошка к ладошке руки складывает, смотрит просяще. Арсений вздыхает сокрушённо, кивает — и вздрагивает от радостного вопля. — А почему они третий раз? Подождите-ка... Это что, Неигры среди победителей победителей? Антон прикладывает палец к губам: — Знать никому нельзя. Хотя бы до завтра! Агния садится прямо на пол. Вид у нее шокированный, медленно-осознающий. Арсения это забавляет — прямо как позабавило в апреле Антоново объяснение, что Неигры не закроют после двух чемпионских сезонов: можно же снять ещё один, ультра-чемпионский сезон, где сразятся победители двух чемпионских сезонов… Ничего удивительного же: просмотры крутятся, цифры на банковских счетах тоже, а новизна и оригинальность — ну, для этого Стас оставил им «Истории». Улыбаясь уголком губ, Арсений вспоминает и то, как в прошлом году перед осенним пулом Неигр Стас позвонил ближе к полуночи. Джедайскую тему на звонке ни с чем не спутать, но и открывать глаза Арсений не собирался. Антон сам трубку взял, угукнул, добавил «Стас, заебал, давай утром», вернул телефон на зарядку, а к себе Арсения подгрёб ближе и обнял, уткнувшись носом в макушку. На записи, как оказалось, новогодних Неигр, со Славой Чепурченко, Антон представил Арса залу как «победителя, которого очень долго ждали». Стасу пришлось тормозить мотор и перезаписывать подводку — а этот момент со съемок цитировали еще несколько дней, потому что «для Антона Арсений всегда победитель!!!» Потом Шеминов поворчал, щёлкнул пальцами — и выдал очередную гениальную идею, которую до него, конечно, никто и ни разу не предлагал. * Перед тем как зайти, Агния стучится. Улыбается немного неловко. Откладывая на тумбочку книгу, Арсений садится — и хлопает ладонью по кровати рядом с собой. Помедлив, Агния всё же присаживается на краешек. — Арсений, я хотела извиниться. Я зря про тиктоки так. Просто реально мало читаю — у меня с текстами как-то плохо, по русскому с тройки на четвёрку... И мне нормально, что вы вместе. Я искренне это. — Что, даже не ради съемок? Она улыбается, жмёт плечами: — Мне есть чем тебя шантажировать, если ты передумаешь. — Понял. Арсений ждёт, что Агния просто встанет, но она, отковыряв-таки заусенец на большом пальце, поворачивает к нему голову. Хмурится, чуть опускает плечи. — И спасибо, что возитесь со мной… Можно обниму? В его руках она невозможно маленькой кажется, хотя ростом уже сто шестьдесят пять — переросла мать. И ещё вытянется наверняка. Но это совсем не про рост, и не про худобу, скорее про ранимость. Агния кажется уязвимой, неготовой к боли — и ожидающей её получить. Арсений обнимает её легко, сильно не сжимая — за талию. Под пальцами сдобренная глиттером ткань разноцветной пижамы с пончиками. Агния обнимает его одной рукой, но за шею и так крепко, что ещё немного — и Арсений пошутит про удушье. Или про удушение, зависит от того, как много кислорода будет доступно мозгу к этому моменту. Антон выходит из ванны. Слышны сыроватые шлепки его босых ступней по паркету. Вздохнув как-то судорожно, Агния отстраняется. Арсений смотрит пристально — не заревела, а вот он сам очень близок. Хорошо, что под стеклами очков краснота глаз не так заметна. — Спокойной ночи, Арсений. — И тебе крепких снов. Она кивает — и шмыгает прочь из комнаты. Антону не нужно даже всмариваться в лицо Арсения, чтобы почувствовать, что что-то не то: хватает краткого взгляда, как он уже поднимает вверх бровь. Арсений чуть наклоняет голову, приподнимает и опускает плечи. Он в порядке, кажется. Не уверен. Заползающий под свою половину одеяла Антон шепотом уточняет, не хочет ли Арс поговорить. Арсений качает головой, очки убирает на тумбочку, гасит светильник — и прячет лицо у Антона на груди. Не плачет, но дышит шумно, потому что воздуха перестает хватать. Антон гладит по волосам. Антон… Арсений хотел бы, чтобы Антон вышел из душа чуть раньше. Чтобы Агния обняла их обоих — как будто она часть их семьи. А они — часть её жизни. Поглаживания становятся медленнее, словно Антон начинает засыпать. Арсений поднимает голову — и на него, конечно, внимательно смотрят. — Есть кое-что странное, — Антон кивает, готовый выслушать, — она так удивилась вчера, когда я Зине её представил. — Удивилась ближе к восторгу или к ужасу? — Не сказал бы, что прямо испугалась. Но не этого ждала точно. Не понимаю, в чём дело. Антон хмурится, поджимает губы, взгляд переводит на задвинутые шторы. — Не думаю, что стоит гадать. Спроси её, ну, как-нибудь осторожно? Морща нос, Арсений резко мотает головой из стороны в сторону. Хочется спрятать лицо в подушке, под одеялом, в руках Антона — там, где безопасно и понятно, где твою ошибку поймут и примут. От Агнии такого ждать как-то неправильно: она и ребёнок, и просто провинился Арс уже слишком сильно, чтобы продолжать на какое-то понимание рассчитывать. — Арс-с. Тут точно смысла нет ждать, пока она первый шаг сделает. Антон руку опускает ниже, с отросших прядей спускаясь к основанию шеи: оглаживает выступающие позвонки, поддевает футболку и мнёт чуть ниже, там, где начинается плечо — и где после рабочего дня ноют мышцы. Арс улыбается — и в разнеженном легким массажем голосе это слышно: — Я не просто ждал, я давал тебе время осознать себя, свыкнуться. И не хотел лично сталкивать тебя в грешные пучины мужеложества. — Ой, тогда не надо было со мной знакомиться, — с тёплой усмешкой, — но это, определенно, одно из лучших знакомств в моей жизни. — Конечно, оно же принесло тебе славу и деньги. — Ха! Это не ты, это Позов. — Уйду из коллектива, поймете все, на ком держался успех. Они переглядываются — темнота не скрывает веселого блеска глаз напротив. Арсений сглатывает, тянется выше, целует в подбородок. — Я знаю, что нужно поговорить. Просто это настолько сложнее, чем «просто поговорить». Бредово звучит, надо поспать. — Надо, — Антон рукой проводит по его лицу: откидывает волосы со лба, разглаживает заломленную кожу меж бровей, подушечками пальцев мягко возвращается к вискам и ведет ниже, гладит по щеке — и чуть приподнимает за подбородок. Арсений льнёт к руке, к большому пальцу, который продолжает по щеке медленно гладить, с готовностью голову поднимает. — Но ты только начал. И ты огромный молодец, потому что пытаешься. Уверен, думаешь опять, что недостаточно выкладываешься, но, Арс, это совсем не так. По глазам вижу, не веришь. Антон легко щёлкает его по носу. Арсений вздыхает только: — Мне опять кажется, что я не достоин того, чтобы в меня вот так верили. — Хорошо, что это не от достоинства зависит. И не от твоего мнения. А от того, что мы тебя любим. И переживаем. — Мы? — Димка тоже волнуется. Арсений начинает елозить, потому что ему совершенно необходимо сейчас драматично откинуться на подушку. Или уткнуться в неё носом — и горестно вздохнуть. Хватка Антоновых объятий становится крепче: — Бежать уже поздно. Окружен заботой и любовью. — Но не сломлен. А ещё ты упустил возможность пошутить про то, что всё зависит не от наличия достоинства, а от его размера… Антон фыркает над ухом, целует в висок и руки разжимает: наверняка затекли, а так бы обнимал дальше, пока не отключился бы. — Вообще-то, от умения им пользоваться. Спи давай, мой достойный избранник. И Арсений спит.