Как достать родителей

Из Сколково Агния возвращается своим ходом, не дожидаясь Антона: гости второго и третьего мотора её не заинтересовали. Зато от мотора с Ваней и Журавлём она остается в таком восторге, что болтает без умолку все сорок минут, пока Арсений готовит курицу с булгуром. Не прерывается даже чтобы вдохнуть лишний раз, сияет совершенно счастливой улыбкой — и хвастается фотками, конечно. Что-то неуловимо меняется: исчезают колючие взгляды и недовольно сжатые губы, еду Агния перестает нюхать и по тарелке размазывать, перед тем как согласиться поесть, улыбается ярче и шире. Арсения покидает ощущение того, что он не может от кошмарного сна проснуться уже шестые сутки — во многом потому, что это уже и не кошмар совсем. Утром субботы он собирается тише обычного: Антон пришел после полуночи. Из спальни выходит, аккуратно прикрывая дверь. В кухонной зоне открыто настежь окно. Агния стоит к Арсению спиной, и, услышав шаги, пытается избавиться от улик: вилка летит в раковину, а она сама разворачивается, скрывая за собой глубокую миску. Арсений шагает ближе, сразу к включенной плите. Поднимает крышку на сковородке: — Ага-а! Это что тут у нас? Взгляд в пол, руки опускает тоже: — Сырники… — последняя попытка оправдаться. — Я просто размораживаю. — М-м. А миска почему в твороге? — Арсений улыбается. Пытаясь складно сочинить, Агния мямлит: — А я сначала творог поела, мне не хватило и я решила, что хочу ещё и сырников. В морозилке были… Арсений брови хмурит наигранно-серьезно. Его вся эта ситуация смешит, потому что Агния разводила его, как ребёнка, почти неделю. И это, конечно, ложь, но такая она несерьезная, что злиться не получается совсем. Напрягает только, что Агния сжимается, назад отступает немного — словно боится крика или другой сильной эмоциональной реакции. На Арсения не смотрит, бурчит еле слышно: — Ладно. Я умею готовить. Доволен? — Очень. Провела меня. Расскажешь, зачем? Она тянет с ответом: — Подвинься, их перевернуть надо, — лопаткой орудует ловко. Волосы убраны в короткий хвост. Кончики ушей краснеют, когда она нехотя отвечает, — Хотела тебя помучать. Выбесить. А так-то, конечно, готовить умею. Арсений фыркает: — Способ отличный выбрала. Я терпеть не могу у плиты возиться. — Да у тебя и получается так себе, но старания я оценила, — она оборачивается и показывает язык. Арсений делает вид, что прицеливается в неё рафаэлкой. Кидать он не станет, конечно: конфету жалко. — Мама говорила, ты вкусно готовишь. — Ого. — Преувеличила? — Да, это всегда было просто сносно. И я думал, она вообще про меня не говорит. — Говорит. И даже по имени называет. Не уверена, правда, какие эмоции испытывает — такое чувство, что иногда просто не может о тебе не вспоминать. Ну и, — рукой Агния указывает на свое лицо, — ничего удивительного. Арсений кивает, возвращает конфету в вазочку. Лоб под лентой, фиксирующей волосы, начинает чесаться — он же бегать собирался… Перед Агнией хочется извиниться — в который уже раз? — но слова кажутся неуместными, не сопоставимыми с причиненной болью. Выложив первую порцию сырников на блюдо, Агния кидает в масло новые. Масло шкворчит, но она даже не обжигается, только шустро убавляет температуру индукционной плиты. — Я столько не съем. Так что еще и на вас с Антоном получилось. — Надеюсь, кулинарными талантами ты не в меня… — шепчет Арсений себе под нос. Агния издает возмущенный писк — и запланированная пробежка начинается прямо в кухне. Кроссовки Арсений надевает на лестничной клетке между первым и вторым этажом, пока тетя Валя интересуется, не выгнали ли его из дома. ** С дивана Агния встаёт только когда Антон проходит мимо неё в ванну, со снятым постельным в руках. Комично округлившимися глазами она провожает Антона, а потом смотрит на Арсения, который протирает кухонный стол. — Ты не прикалываешься? У вас, блин, нет клинера? Арсений улыбается широко: — Нет. Потому что клинер тоже может заинтересоваться фотками на полке или куртками разного размера. Мы, знаешь, стоим больше чем… Лет десять уборок, наверное. Агния качает головой, разводит руками: — Безумие. Кому это надо? — Есть одна очень неприятная женщина, которой я отказал, — из ванной начинает шуметь набирающая воду стиралка. — О-о, какое это было предложение! На миллион, — Арс ухмыляется. Агния хмурится, недовольная тем, что в её присутствии обсуждают что-то, чего она не понимает. — У тебя была богатая бывшая? — Скорее, у нас, — Арсений подмигивает, — да продюсер одна, хотела нас всех слить, а Антона себе оставить. — Не могу сказать, что не понимаю её, — зубоскалит в ответ эта несносная девчонка. Арсений подумал, что ему начинает нравиться это всё? Ничего подобного! — Ты! На тебе сантехника. Душ, унитаз… И кухонная раковина, конечно. И раз будешь её мыть — протри плиту, жироудалитель под раковиной. — Душ? Но там ведь решетку от волос чистить… — и глаза сразу грустные-грустные. Актриса без Оскара — уже вторая в семье, получается. — Да. Считаю, это честно — у тебя они самые длинные. Возмущение Агнии находит выход — она от души топает ногой: хорошо, что Любовь Степановна, живущая этажом ниже, глуховата — но от такого и побелка с потолка посыпаться может… — Деспот! Тиран домашний! Как Антон тебя терпит вообще? — А я его не терплю, я его люблю, — Антон пожимает плечами и втыкает вилку от пылесоса в розетку. Ноздри у Агнии раздуваются от раздражённого пыхтения. Она бормочет что-то о любви, вздыхает страдальчески — и уходит-таки в ванну. Арсений входит со стуком спустя двадцать минут, чтобы застать дочь за просмотром тиктоков на коврике перед душем. На его появление она реагирует ёмким: — Бойкот. — И есть не будешь? — Не, спасибо, — даже глаз от телефона не поднимает. — И доставку из Золотого яблока отменяем? — вот теперь Арсений чувствует себя монстром. И сам себя осуждает, потому что ещё немного — и начнётся вот та стадия, где «это я тебе купил, отдавай обратно». И до этого доходить как-то совсем не хочется, потому что это манипулятивная херня из разряда того, что ты обещаешь себе никогда не повторять в воспитании детей, потому что сам через такое прошел. И ЗЯ, конечно, не зимняя куртка, но в общем и целом это про ощущение «безопасности» и «своего», которое у тебя не отнимут, и манипулировать этим — как-то за гранью кажется. Кто-то скажет: ничего, с нами тоже так делали, нормальными выросли; Арсений с таким согласиться не готов, потому что его бережливость, иногда совершенно излишняя, и нескончаемый страх всё потерять и вернуться туда, где нет ничего и зарплату родителям завод задерживает уже полгода — оно, конечно, не делает его ненормальным, но и счастья в его жизнь не добавляет точно. Катя советовала разговаривать. Много и долго, у всего есть объяснение, и понимание работает лучше строгости, если ребёнок готов с тобой говорить. Вот если не готов — это уже тревожный звонок, что где-то ты перестарался или обидел, не уделив внимания тому, чтобы подобрать слова лучше или среагировать правильно: не так резко и эмоционально, например. — Ладно, давай по-другому. Клинера у нас нет — мы убираем сами, и я попросил тебя помочь. Понял сейчас, что звучало наверное не очень, но мы были бы рады помощи. Вместе быстрее — я почти закончил с обедом, Антон в спальне пылесосит. Поедим, пол помою и можем посмотреть что-то вместе. Тебя это задело? Грубость? Агния закатывает глаза: — Не в тоне твоём дело. Просто… Там волосы. Склизкие, мерзкие, ещё и белое что-то… Знать не хочу, что это! К сожалению Арсения, никакого подвоха в «белом чём-то» там нет, даже если ему и хочется; им хочется… Мысль лучше не развивать. Но это просто: — Да бальзам это, густой просто и плохо смывается. Зато волосы лежат хорошо. Она щурится подозрительно: — Ну, допустим. Это всё ещё мерзко. — Согласен, — Арсений разводит руками, — мы в целом мерзкие мешки с мясом, которые постоянно пачкают всё вокруг, роняют волосы и микро частички кожи и ногтей. Знаешь же, что пыль — это не только грязь с улицы, но и от нас самих? — М-м. С меня песок пока не сыпется, — и улыбается притворно-мило. Арсений её выражение лица передразнивает. Да, он взрослый, но, если честно, уже заебываться начинает. — Убраться всё равно надо. Само оно никуда не денется. И нет, мы точно не будем вызывать клинера. Ты живешь с нами — и вот такие у нас правила, понимаешь? Я бы тоже с радостью ничего не мыл, но мир диктует свои правила, приходится идти на уступки. Это не прихоть. Это безопасность. Агния в ответ смотрит серьёзнее. Морщится, но кивает. Арс легонько похлопывает её по коленке, поднимается с корточек и походит к шкафу, встроенному в нишу над стиралкой. Вынимает пару перчаток, губку и очиститель для стёкол и зеркал. — Перчатки облегчат твою ношу? Ну, или, если совсем невыносимо, можешь заняться мытьём пола. Поднявшись с пола, Агния скачет к нему на одной ноге — вторую, видимо, отсидела. Хватает перчатки: — Ты ещё и про перчатки не сказал! Помою я, иди уже. И на будущее — лучше я буду еду готовить, чем мыть. — Как скажешь, — Арс поднимает к груди руки, поворачивая их раскрытыми ладонями к дочери. Спорить он не будет — в голове стучит «на будущее», и, хотя будущего у них осталось — восемь дней, Арсению вдруг хочется, чтобы они длились дольше. * Арсений смотреть сериалы не любит, особенно перед рабочими днями. Затягивает, увлекает — и как выключить, когда в конце серии очередной клиффхэнгер? И в конце сезона, конечно, тоже… До продолжения «Странных дел» давно не доходили руки, потому что Арс настаивал, что надо выспаться, а не полуночничать. Были у него свои, секретные способы, Антона увести в спальню и вымотать до закрывающихся в неге глаз. Сейчас же он оказывается в меньшинстве: Агния заявляет, что если убираться заставили, то и право голоса при выборе, что посмотреть, у неё есть. Арс не то чтобы против — ему интересно даже, что она предложит, но для виду ворчит. Антон вспоминает свою давнюю хотелку — Агния подкидывается тут же, потому что это один из её любимых сериалов, и как так они ещё не видели третий и четвертый сезоны, уже же пятый на подходе? Сериал становится всё более пугающим и отвратительным с каждым новым эпизодом — тут и контроль разума, и мерзкие сгустки потусторонней субстанции, и нагнетание жутковатой музыкой и кадрами вечернего и ночного времени, и страх за жизнь полюбившихся персонажей. Антон умоляет рассказать, будет ли в порядке Билли, Агния жестом показывает, как закрывает губы на замок и выбрасывает ключик. Антон вздыхает горестно, колени прижимает к груди, а голову кладёт Арсению на плечо — и шумно дышит, и глаза закрывает, бедняга, на особенно нервных моментах. К концу битвы в торговом центре Арсений оказывается зажат с двух сторон. Агния начинает плакать, пытаясь делать это тихо, но Арс тянется к её плечу, гладит нежно — и раскрывает вторую руку, приглашая в объятия. С другой стороны его обнимает Антон (тоже шмыгающий). — Вы уверены, что дальше стоит смотреть? Может, что-то полегче посмотрим? — Да, да, включай! — Абсолютно согласна. * Они заканчивают почти в четыре часа утра — голова гудит, но не от недостатка сна, а от лихо закрученных сюжетных поворотов. Антон говорит, что чувствует себя так, словно наблюдает за тем чуваком из мема — ну, с челом из Тихоокеанского рубежа, — все линии соединились, и ахуй, чистый ахуй, что всё так сложилось и закрутилось, это ж надо было из детской травмы и сумасшедших ученых прийти к вот такому!.. Арс шикает, ну мат же, а Агния Антону поддакивает, что да, взрыв мозга полный. А у Похитителя Разума — буквально взрыв мозга… Антон уходит в душ, Арсений пытается согнуть коробку от пиццы так, чтобы поменьше места заняла в мусорном пакете. Агния заваривает себе ещё чаю, но не уходит к дивану — мнётся у чайника, протирая пижамными штанами ручку ящика со столовыми приборами. Арсений не выдерживает, спрашивает сам: — Чего такое? Может, испугалась и спать боится? Антону наверняка приснится что-то совершенно крипово-триповое после такого высокобюджетного ужаса — но к этому Арс привык, а вот подумать, что кошмары могут быть и у Агнии, как-то забыл… — Я завтра погулять хочу, — она вздыхает. — Подкинешь денег? Я брала, но не рассчитала, а снимать ссыкотно, вдруг у мамы высветится, в каком банкомате снятие… Просьба немного удивляет: заказать в Золотом Яблоке пенку для лица и по мелочи штук предложил сам Арсений, а вот так, напрямую, денег она ещё не просила, хотя Арсений и ждал. Уж в чём, в чём, а в вопросе денег они с Олей всегда сходились, умело распоряжаясь и откладывая, и в Агнином «не рассчитала» Арсению хочется слышать, что всё она рассчитала — кроме того, что захочет задержаться подольше. Выдает ли он желаемое за действительное и дело просто в том, что Москва дороже Питера оказалась? — Слушай, деньги, конечно, не проблема… Скажи только, сколько. Или карту тебе дам, удобно будет? — Агния кивает, улыбаясь довольно. — Но если тебя мама контролирует — не боишься, что она как-то по-другому поймёт? — Она не звонит, только пишет. Я отвечать стараюсь быстро. — Может… Может пора рассказать? Агния каменеет: замирают пальцы, отбивавшие нервную дробь по кружке с пингвином (вообще-то, Антоновой, но он поделился, конечно), застывает улыбка — и сразу теряет естественность и непосредственность, замирает в одной точке взгляд. А потом резко глаза поднимает — и взгляд колет разбитым стеклом. — Думаю, ты зря переживаешь. Ей не до меня сейчас. — Хочешь поговорить? Она мотает головой, но не уходит. Вынимает ложку из ящика, кладёт на неё пакетик и, обвязав ниткой, отжимает. Тонкая бумага рвётся — заварка падает в кружку. Агния бросает в неудавшийся чай ложку и остатки пакетика, отодвигает от себя. — Тебе же на работу. — Работа — не самое важное. Переживут как-нибудь мои круги под глазами. Агния выгибает бровь: ой ли? Арсений её скептицизм понимает — заслужил. — Давай заварю в чайнике? Есть китайский, Антону подруга привезла. — Давай. В чайник с причудливым стилизованным рисунком дракона на блестящем фарфором боку Арс добавляет кипятка, накрывает крышкой. Агния из холодильника вытаскивает творожный сырок, вскрывает и тут же откусывает, жует быстро. — Там не то чтобы много рассказывать, — говорит, не вытерпев, под руку, Арсений едва не разливает чай. — Она со своим папиком уехала отдыхать. Понимаешь, папиком! Для меня он вообще дед. Но я его видела только на фотках, вживую он наверное вообще... — Агния изображает рвотный позыв, зажимая рот рукой. — Она не рассказала ему обо мне, потому что он, прикинь, не любит детей, — и руками всплескивает. — И что Оля собирается делать дальше? Насколько у них серьёзно? — Ищет мне интернат для одаренных детей. И говорит не спорить, типа для моего ж блага. Но мужик реально богатый — у нее теперь сумка Биркин есть. Сказала, в крайнем случае перепродаст и пристроит меня в европейский колледж. Арс цокает. — Какой бред. Если ты в Европу хочешь, то это можно устроить и без непонятного деда, который о тебе не знает. Не проблема. — Я — не хочу. Можем больше это не обсуждать? — Окей, — Арс плечами передергивает, ухмыляется кривовато, — ко мне приехала, и у меня тут тоже… — Да, тоже мужик. Но твой нормальный. Вживую он лучше, чем на видосах. Да и ты норм, если так подумать… — подмигивает. С этим, пожалуй, уже можно работать. ** Арсений — нормальный мужик, Арсений не трахается с… Да ни с кем, хотя ему и хочется всего-то простой, человеческий секс с любимым мужчиной. Любимый мужчина лежит рядом, притягательно-полураздетый: в пижамных шортах выше середины бедра и без футболки даже. Кто-то, может, скажет — да там и посмотреть не на что, ну, мужик и мужик. Ноги кривоватые в коленках, прическа свалявшаяся, на груди волосинки непонятные, на животе дрябло и кругло, не брился три дня и зубы ещё не почистил перед сном. Арсений сейчас таким даже завидует, потому что ему — красиво. Он в экран ноутбука почти и не смотрит, пользуясь тем, что ноутбук стоит на бёдрах Антона. Шаст решил посмотреть-таки Анору: когда она вышла в кино, у них были концерты в Дубае и Ереване, а потом как-то забылось, не успелось. У них так, вообще, частенько. Так вот, Арсений пользуется возможностью сбоку смотреть: ноутбук ему самого главного не загораживает, и он глазами гладит и бедра в светлых волосках (которые хочется, конечно, раздвинуть), и коленки (самые стройные), и щиколотки, и пальцы — указательный длиннее большого… Про длинное и большое думать сейчас тоже, конечно, идея плохая. Просто смотреть — пытка, хочется рукой, которой он Антона обнимает, то ли вверх по груди провести, то ли напротив, спустить ниже щетины, успевшей отрасти под пупком. Она приятно-колкая, особенно если потереться об неё щекой, перед тем как носом провести ниже, до лобка, а дальше обхватить рукой, сжать и резко рукой сделать несколько движений, сжимая сильно и плотно. Со смазкой, конечно, чтобы движения не были совсем жесткими. И языком пройтись от основания до головки, под головкой лизнуть, приоткрыть рот, начать с того, как внутрь пропускаешь только головку, позволяя ей лечь на язык. Арсений вздыхает шумно, жмурится; перед Антоном даже как-то неловко — хотя он бы, конечно, скорее посмеялся или смутился, чем обиделся. Но, всё-таки, фильм неплохой, Антон вообще редко выбирает неудачные (всегда бы ему такую разборчивость, говорит первый внутренний голос; тогда бы он, может, и не выбрал нас, говорит второй — этот противнее, его Арсений почти всегда игнорирует). Просто Арсений чувствует, как напрягаются соски — кажется, ему реально хватает того, что Антон своим тёплым боком жмется к его. Невольно Арсений пальцы сжимает чуть крепче. — Арс, — хрипловатое. — Фильм не заходит? Нет, кое-что другое кое-куда не заходит. Арсений вздыхает. Такое надо обсуждать, да? — Если честно, сосредоточиться не могу. Надень футболку, а? Антон поднимает брови, а потом ухмыляется, хитренько, раскусивше Арсеньевскую проблему: — А чего сам не наденешь, м-м? — Вставать не хочу, — и смотрит грустными глазами из-под полуприкрытых ресниц. А ступней уже гладит Антонову, аккуратно так, медленно. — И я не хочу, на мне ноутбук, — аргумент, конечно. Арсений дурачится, губки дует. Ему не так и сложно встать, просто вот, настроение такое. — Ну, Антон… — Если ты не хочешь вставать, и я не хочу вставать, — оп, и ноутбук уже не мешается, а оказывается на тумбочке, закрытый. Прости, Анора, ты очень красивая девушка, но в этой постели даже для таких места нет. У Марка шансов было бы больше, но Антону такие молодые не нравятся, а Арсений слишком любит Антона, да и после возвращения кудрей у Эйдельштейна вообще никаких преимуществ перед Антоном не осталось. Руку Арсения Антон двигает выше, к своей груди, сам. — Есть предложение. Арсений сдвигает пальцы, зажимая сосок Антона между средним и указательным. Давит всей ладонью на грудь. Самые острые ощущения, конечно, в пределах ореола и на твердеющем от трения соске, но Антону нравится, когда это не просто два пальца или язык на соске, а вот так. На кухне что-то падает. Арсений сразу взгляд поднимает — хотя дверь, разумеется, закрыта. Агнии полагается давно спать, но режим дня у неё явно в кого-то другого, скорее всего в очередной сериал, который она «бинджвотчит». (Арсений не то чтобы блюститель языковых норм, так, душнит для общего спокойствия, но подобное количество англицизмов в ее речи немного настораживает…) — Арс, всё окей. Мы тихо. Арсений, к своему стыду, понимает, что на его возбуждении страх никак не сказывается. Им точно нужно снять апартаменты. — Не получится. — А мы попробуем… — Антон протягивает руку, чтобы положить ладонь на тыльную сторону шеи Арсения, надавливает, притягивая для поцелуя. В этом жесте нет излишней настойчивости, но Арсений не хочет его руку скидывать, не хочет отодвигаться подальше, не хочет вставать и надевать футболку… Арсений хочет целовать Антона — и Арсений целует, кайфуя от того, какие мягкие и податливые у него губы, кайфуя от Антона, который жмётся ближе, приоткрывает рот в беззвучном полустоне-выдохе и пальцы глубже запускает Арсению в волосы. Поворачиваясь на бок, Арсений оказывается почти вплотную к Антону. У Антона взгляд веселый, он придвигается ещё ближе — теперь они соприкасаются на вдохе грудными клетками, а ниже — просто касаются. Кажется, что площадь касания там, внизу, только что стала ещё больше от Антоновых ерзаний. Арсению и самому не терпится, хотя вот так, даже через ткань, уже очень хорошо. Антон снова гладит по плечу, ведет рукой вверх, с шеи пальцами переходя к подбородку, сжимает его и чуть тянет вверх. Поднимая голову, Арс с готовностью отвечает на поцелуй, позволяет языку Антона скользнуть меж своих губ. Сбившееся дыхание кажется невероятно шумным. Ещё громче звучит сминаемое в попытках бесшумно стянуть шорты постельное белье. Щелчок упаковки смазки может, по меньшей мере, согнать голубей с наружного подоконника. Антон чуть слышно фыркает, когда смотрит на лицо Арсения — наверное, сильно напряженное, Арс только после этого фырканья понимает, что насупился от нервов. Подставив ладонь к бутыльку смазки, Антон надавливает. Упаковка чуть свистит, выпуская воздух, и оглушительно хлюпает, выдавая смазки куда больше, чем нужно. Арсений поднимает на Антона глаза, пытаясь держать губы сжатыми, но уголки приподнимаются непроизвольно, сдержать смех — что-то запредельное. Антон сипит беззвучное: — Да блядь. Несколько капель смазки шумно шлепают ему на живот. Шаги. Арсений, вильнув бледной задницей прямо перед грустным лицом Антона, хватается за плед — одеяло лежит дальше, а счёт идет на секунды. Он накрывает их с Антоном по грудь, длинны не хватает — торчат босые ступни. Антон, игнорируя возмущенный взгляд Арсения, руку вытирает прямо об простыню — и хватается за ноутбук, открывая его. Палец правой руки, снимающий блокировку экрана, все ещё в смазке — Арсений прикладывает свой. Агния стучится, а потом, не дожидаясь ответа, просовывает в комнату голову: — Антон, всё в порядке? У меня есть хорошее противовирусное. — Я? — Арсений моргает, — Да. Я чихнул, но все хорошо. — М-м, — задумчивое. — Как скажешь. Доброй вам ночи. Она прикрывает дверь и уходит в сторону дивана. Антон трясется от беззвучного смеха, а Арсений пихает его кулаком в плечо: конспиратор хренов! Хрен… Почти получилось, почти. Арсений вздыхает и наклоняется, пытаясь найти свои шорты. ** — Стоп! Стоп! — Стас впрыгивает в кадр, едва музыка в наушниках перестает играть. Возможно, кричать он начал раньше, но Арсений его не слышал — «Громкий вопрос» замечательное шоу, не правда ли? — Арсений! — Что на этот раз? — Катюша, — Стас строит умилительную моську: то ещё зрелище, — пару минут. Мы быстро, рабочий вопрос. Арс, живо, на выход! Арсений смотрит на Антона — вид у того не только растерянный, но и возмущённый: — Стас, какого хуя? Почему ты так орешь на него? И вообще — ответ ещё не посмотрели, что за срочность такая? — Да, нам, может, тоже интересно, где он облажался, — Дима сидит, подбородок подперев рукой. Прошлые три вопроса (из сыгранных четырёх) он успешно не взял. На этом, впрочем, даже кивнул — и в карточку что-то вписал. — Можешь меня при всех чихвостить, кого стесняться — все же свои? — Арсений сарказмом сочится, обводит руками зрительный зал; большинство присутствующих Арсений по именам помнит, но вот что они делают, помимо закадрового смеха в Громком вопросе — загадка. — Мы быстро. Антон начинает подниматься следом, но Арсений его притормаживает кратким покачиванием головы. Людей и правда многовато. Они выходят в коридор, доходят до комнаты Минских — Стас поворачивает щеколду. Зачем Минским в офисе щеколда — лучше не думать. Если бы такая была у них, Сережа точно бы пошутил про Арса и Антона. — Ну, ты скажешь или еще жалюзи опустишь? Конспирация нереальная, я весь извелся, готов понести наказание. Сегодня старался быть приличным мальчиком — смотрел на Варнаву, шло всё вроде отлично. — Конспирация — отличное слово, Арсений. Не понимаю, ты же такой ты... И не научить этому одного из главных людей? Базовой вещи? Иногда со Стасового нужен переводчик не из-за произношения, а из-за умения избегать сути. Чрезвычайно полезно при написании рекламных роликов, где платят за хронометраж (храни господь людей, которые действительно рекламные вставки смотрят), и столь же отвратительно в жизни. — Чего? Ты о чём? Да, дочь приехала, но об этом знают только крюшные. Стас эффектно приземляет перед Арсением свой смартфон. Арсений смотрит на свою фотографию. Стас чертыхается, запускает воспроизведение ролика. — Все вы наверняка слышали об «Импровизации», — черт, прошло три года, всё никак не запомнят, — и о главном красавчике шоу, Арсении Попове! — ухмыляется почему-то Стас; Арсений в лице не меняется, красивый и красивый, давайте к сути, — он знаменит в том числе и своей таинственностью. Все мы знаем, что интернет догадывается, но мне удалось выяснить факт, который может изменить всё ваше представление об этом человеке. У Арсения есть взрослая дочь — Агния, — видеоряд из фоток сменяется на видео с Агнией, снятое, очевидно, в зоопарке: хорошо видно и железные прутья клетки, и часть справочной таблички с информацией о животном. В ролике девочку окликают, она оборачивается и смеется — но звука нет, продолжается наложенный закадровый голос. — Неужели Арсений всё это время скрывал семью? И что ещё он скрывает? Скоро узнаем, а пока — переходите в профиль... — Пиздец. — Вот именно, Арсений, пиздец. Лайков пока немного, ролик нужно удалить сейчас. — Если ты это в твиттере увидел, то смысла уже нет. — Лучше сделать, чем не сделать, — глубоко. Арсений жмурится, трясёт головой, вспоминает, что его укладывали к выпуску, вздыхает. — У меня телефон не с собой. — Набери с моего? — Я номер не помню, — наизусть только мамы, сестры и Антона. Стас никак не комментирует, только кивает: — Иди тогда. И быстрее надо, через два часа следующий мотор. Мимо ребят Арсений проходит с дежурным: — Слишком открыто заигрываю с Катериной, отчитали, отчихвостили... Я позвоню — и сразу продолжим. Катя бормочет «ой да, где уж тут активность». Антон провожает обеспокоенным взглядом. — Агния. Ты где сейчас? — Вернулась в квартиру. А что? — Ты одна? — Конечно, не буду же я сюда кого-то приглашать. — Умница. Я сейчас видел ролик... Не уверен, кто его снял, но там ты у вольера с медоедом. И его надо удалить. Если не удалить сейчас, придется записывать опровержение, наверное — а в нашем случае, пытаться пустить слух, что никакая ты не моя дочь. Агния молчит. Всхлипывает. — Арсений. Это сильно плохо, да? — Нет-нет, не плачь. Я... Не продумал, что такое может произойти, — горько. Стас прав: это его, Арсения, проёб, забывчивость, несосредоточенность. И это не самое плохое, что могло оказаться в сети, но проблем теперь не оберешься. — Прости. Прости меня. Мы часто дурачимся — но обычно просто пустяковые ролики... Я бы никогда специально не стала… Да и от Таньки это… В зоопарк мы с ней ходили… — швыркает носом громче. — Тише. Мне такое не страшно — я больше волнуюсь, если к тебе пристанут на улице. Или если Оля увидит. — Она не сидит в тиктоке. — Боюсь, это и в рилсы унесут. И в паблики вконтакте. В новости могут. Агния хрипит в ответ что-то, но разобрать Арсений не может. — Мы со всем разберемся, слышишь? Надо уговорить удалить. Попробуй. Если вдруг нет, я что-нибудь придумаю. Ты пообедала? — Да, спасибо. Если что — я знаю, где лежит секретный телефон, — шутить пытается, а голос дрожит. — Главное про него никому не говори, а то он перестанет быть секретным. Приедем часа через четыре. Не выходи пока, договорились? * Арсения осеняет на вопросе про каскад. Ребята долго спорят, был он раньше или нет — Арсению тоже кажется, что был, но не в ГВ, а в каком-то другом проекте этой огромной экосистемы шоу Медиум Кволити. Неожиданно, голос подает Серёжа: — Я вспомнил! Подстава. Точно был. «Подставу» больше никто не помнит, пересматривать времени нет — но вопрос они меняют, переигрывая. Варнава выглядит обеспокоенной. Они прощаются на камеру — и почти сразу нужно прощаться вживую, поправлять грим, перекусывать, садиться на следующий мотор. Катя подходит к нему в последнюю очередь, когда в студии никого не остается из зрителей: — Всё хорошо? На тебе лица не было. — Если начну объяснять, за день не объясню, — Арсений фыркает, — нормально, нормально. Мы справимся, — он звучит нервно, но как есть. Катя улыбается тепло: — Я так рада, что получается. Ну, у вас. — Спасибо, Кать. Антон, вышедший было в коридор, возвращается обратно — видимо, не понимает, почему Арсений застрял. Катя это замечает тоже, хихикает по-девичьи: — Беги, тебя заждались. Тоже испугался за тебя. — Да... Кать, не знаешь хорошего парикмахера? Или стилиста. — Тебе зачем? У тебя же есть твой этот, питерский. — Мне тут надо. И женского. Или детского... Если есть — кинь контакт, хорошо? Варнава косится странно. Кивает. Арсений улыбается широко, целует её в щёку: — Я рад, что ты смогла прийти, — «что тебя разрешили пригласить» звучит подтекстом, понятным обоим, — что у тебя получается тоже. Катя улыбается: — У всех, по чуть-чуть. Шуруй! И в следующий раз — жду историю! О, какая это будет история, какая будет история — только под что-нибудь крепкое. Или под детское шампанское. ** Мотор с Аней Чиповской проходит практически мимо Арсения: первые два вопроса они никак не могут словиться, потом получается взять зеленый, Аня смелеет — два чёрных, на синем Дима умудряется ответить и помочь Антону, поняв вопрос от Серёжи. Вот в этом — их хвалёное умение друг друга подхватывать. Разбор полётов хочется отложить на будущее, но Стас в гримерке Арсения тормозит, хотя сам требовал решить проблему быстрее — и Арсу нужно, блин, домой. — Видео не удалено. — Стас, это моя проблема, я разберусь. Приеду, мы поговорим, вместе позвоним её матери, если нужно. — Твоя проблема, Арс? Твоя? Нет «твоих» проблем — мы команда, твои проблемы становятся нашими. И решаем их тоже мы, — Шеминов себя пальцем в грудь тыкает. — И как же ты решаешь, а? — Арсений делает шаг в его сторону, давя и разницей в росте, и голосом, — Как эту решишь? Найдешь мужика и заплатишь ему, чтобы он с Агнией пофоткался, а потом смонтируешь ролик-опровержение? — Арсений, я тебя прошу, успокойся. Нам нужно продумать план, можешь сказать, что она не твоя или в Питер её отвези… О! Можно же это использовать… — он уже открывает в таблицах вкладку их общего графика. Антон берёт Арсения под локоть, удерживая. Арс себя таким злым и раздраженным не чувствовал очень давно — и прямо сейчас ему похуй, насколько это непрофессионально выглядит. — Стас, дай я попрошу: будь другом, отъебись, — тихим, опасно-низким тоном просит Антон. Как и всегда, когда Антон встает на сторону Арсения, Стас видит в этом личное оскорбление, угрозу своему лидерскому авторитету, корни мирового зла и вестников апокалипсиса (всех четырех сразу) — и начинает злиться сильнее, обвиняя: — Вы ничего не понимаете! Это уголовное преступление! Похищение ребёнка, между прочим, там… Вразумить пробует и Дима: — Стас, ты пизданулся. Пару минут назад ты предлагал на этом хайпить. — На уголовном сроке тоже можно хайпануть… — Серёжа, еб-твою! — Арс с укором смотрит на Матвиенко. — Молчу. — Стас, ну Арс дело говорит. Это семейный вопрос. Отпусти, чего прицепился? — У Димы взгляд поучающе-пристыживающий. Антон под таким всегда вспоминает школьные годы, жаль, что на Шеминова это не производит похожего эффекта. — А... — Не начинай, а. — Если это всё выльется в скандал... Вот на вас двоих, — тыкает сначала Антону в грудь, а потом — Арсению. Больно тыкает, мудак такой, — Дусмухаметова спущу. Сами будете разбираться, как большие мальчики. — Да как ты заебал! — взвивается накопленным раздражением Арсений. Антон заслоняет Стаса собой — нечестно: — Арс. Не бей его только. — А то что нахер? — Две уголовки — это совокупность! — пискает Шеминов, отходя ещё на пару шагов назад. Можно подумать, Арсений хоть раз его бил. Россказни это всё и сплетни злоязычных. — А ты, я смотрю, разбираешься! — Арс! — Антон смотрит серьёзно, на дверь кивает. У него в руке — и свой рюкзак, и Арсова сумка. — Угу, идём. * В квартире темно. Шторы задвинуты, свет не горит. В коридоре их никто не встречает, и Арс, забив на задники кроссовок, сдергивает их, не развязав до конца шнурки. Агния на месте — просто спит, свернувшись клубком на диване. Одеяло аккуратно свернуто, пододеяльника на нём, как и наволочки на подушке, нет. Когда он садится рядом, девочка приподнимает голову, осоловело хлопая глазами: кажется, совсем потерялась в происходящем, маленькая. — А… Арсений! — говорит в нос, лицо опухшее. Антон щёлкает вшитой в потолок подсветкой, вместо того, чтобы включить основные светильники, но светом по глазам всё равно бьёт. Сразу очевидной становится краснота носа и глаз. Она тянется обнять, но осекается, руки кладёт на колени. — Теперь — всё? — Что, всё? — Я вещи собрала. Готова ехать. В носу щиплет. — Милая, куда ехать? — Танька видео не удалила. И теперь всё плохо будет, да? Мне с вами больше нельзя быть. У неё опускаются плечи, нижняя губа — чуть вперёд, подрагивает, хотя глаза смотрят прямо на Арсения: словно вся пытается подобраться, показаться взрослой, а эмоции — не показывать. — Не оправдывайся, я понимаю. И я про Вас ей ничего не говорила. С этим всем по-дурацки получилось, я не думала, что она видео сделает. Ну дочка и дочка, подумаешь, событие… Арсений улыбается виновато: — Поверь, для некоторых — не событие, а трагедия мирового масштаба. Крах мечт зачать от меня первенца, которому полагалось обладать моей красотой, молодостью, шармом, умом и талантом… Сквозь слёзы Агния фыркает: — Вот это я их мощно разочаровала, получается. Антон, стоявший на кухне, подходит ближе — протягивает Агнии стакан воды и присаживается на самый край. Арсений смотрит на него, чуть склоняя голову — у Антона вид совсем невесёлый, но он, даже сейчас, находит в себе силы к ним присоединиться. Кончиками пальцев Арсений тянется к руке, которой Антон сжимает собственную коленку, гладит невесомо, пока Агния опустошает стакан жадными глотками. — Но с нами наоборот, — Арсений ухмыляется, наслаждаясь тем, как Агния медленно, но верно понимает его ход мыслей. — Очаровала? Очень приятно слышать, Арсений. Вы тоже… нормальные. Ну, для родителей. Антон издаёт какой-то булькающий звук. Арсений поднимает голову вверх — катитесь обратно в слёзные железы, глупые капельки воды в глазах. — Не хочу момент рушить… Но делать-то будем что? Если я не еду обратно, а остаюсь здесь? На мой инст уже подписалась шестьсот человек — и подписки не прекратились, я его просто закрыла нафиг. — Смотрела когда-нибудь фильм «Дневники принцессы»? — Это что? Арсений фыркает. Да, староваты у него аналогии. — Кардинальные перемены в жизни начинаются со смены стиля. Мне подруга, — он ловит удивлённый взгляд Антона, — у Кати совета спросил, посоветовала, короче, хорошего стилиста. Они будут тебя искать — а ты оп, и уже не ты. Ну, если тебе такой вариант подходит. Агния с ответом медлит, Антон спешит предложит свое: — Я обычно прячусь в огромную толстовку с капюшоном и чёрные очки. Удивишься, но это работает. И плюс, если люди не ожидают тебя увидеть — большинство тебя и не заметит. Таня знает, где наш дом? — Я ей сказала, что живу на Беговой. Не знаю, решила перестраховаться… — Ну моя! Умница, — Арсений легонько бьёт её кулаком в плечо, пытаясь в молодёжный дружеский жест. Агния хихикает и протягивает ему кулак: — Подумаю, как подстричься, чтобы похожей не быть. Арсений улыбается благодарно и тянет руку, чтобы стукнуть по её кулаку, но думает, что так будет не правильно. Они же родители — папа №1 и папа №2, получается. — Антош, твоего кулака не хватает. Тремя кулаками биться неудобно совсем, зато — душевно. По-семейному. Почти как яйцами на Пасху — куда уж православнее? * После ужина Антон шмыгает в комнату. Арсений понимает, почему Антон хочет дать им с Агнией время вдвоём — оно им и правда нужно, наверное, но не может не улавливать тревожное ощущение того, что дело не только в этом. Агния выливает в раковину пельменную воду, ополаскивает кастрюлю и убирает её в посудомойку, а потом разворачивается к Арсению, резко выпаливая: — Не понимаю! Они же тебя обожают, боготворят просто. Ты вдохновляешь, поддерживаешь, заботишься… Почему тогда? — Почему преследуют? — Почему меня, — она сбивается, делает слишком большую паузу, — ты оставил? Малодушно, но Арсений надеялся, что этот момент не наступит. Он опускает взгляд на руки — за двенадцать лет стали крупнее костяшки, рельефнее теперь смотрятся вены, аккуратнее ногти, без масла для кутикулы ни один маникюр не обходится… Печатка на безымянном держится свободнее: чуть схуднул и в теле, и в руках, пару-тройку лет назад. Но не слетает, держится, напоминая, и, увы, не меняя при этом главного: даже если помнил, то в жизни не участвовал так, как это было ей нужно. Если бы мог надеть новое обручальное — надел бы плюсом к печатке, но её бы не снял, это точно. — Я могу сказать, что это для твоей безопасности… — Как Гарри оставили у Дурслей? — язвит в ответ. — Не думаю, что мама настолько тебя не любит, — Агния губы надувает, противясь словам Арсения. Подростковый бунт во всей красе. — Но это не так. Я думал тогда о других вещах. Работал, не уделял времени твоей матери и тебе. И если бы я тогда этого не делал — не было бы и вот этого всего. Или было бы, но без меня. А выводить вас на публику, привлекать внимание, когда в семье проблемы… Я решил, что это неправильно. — Без тебя бы не получилось! Я думала, ты неприятный. Злой, закрытый, эгоистичный грубиян… — И где ты не права? — Арсений хмыкает, но Агния супится, брови хмурит. — Прости. — Я не помню, какой ты был. Но сейчас — очень кайфово получить тебя в отцы. Арсений понимает, что ещё должен сказать. Честностью будет признаться, хотя бы себе самому, что дай ему кто возможность вернуться назад — поступил бы так же. Такой человек: делая выбор, понимает, почему его делает, и остается этому решению верен. Но это не значит, что не жалеет. Главным становится прояснить, что: — Я не жалею о том, что ты есть. Никогда не жалел. И о том, что ты приехала. — Он очень жалеет о другом, о том, что не был хорошим отцом — вообще никаким не был, но это — опять про него, а важна сейчас Агния. — И я жалею, что тебе пришлось расти без отца. И столкнуться с этим всем… Сегодня. И о том, с чем ещё столкнёшься. Агния кивает: — Спасибо. И ты не виноват, что у тебя такая жизнь. Я читала — никто такого не ожидал, да? — Ага. Они замолкают. Арсений чешет затылок, думая, что ещё нужно в душ — а он давно счёт времени потерял. Понимает только, что сумасшедший день перешел в чокнутую ночь. — Слушай… Это, конечно, не решение одного дня. Но и завтра может произойти вообще что угодно, — у Агнии глаза округляются. — Ты бы хотела остаться? — Я об этом не думаю, — улыбка выходит ломанной, — она меня не отдаст, а ты не можешь судиться. Это тоже — лишнее внимание, ущерб для репутации. Мило, но оно тебе не надо. Звучит взвешенной, взрослой позицией — Арсению в моменте кажется, что это он тут маленький и несерьезный, потому что для него всё начинало казаться простым, обманчиво-возможным. Но в реальном мире невозможное — невозможно. * Антону не спится: он вымотался, но так и не заснул, пока они с Агнией говорили и пока Арсений в душе мазюкался и волосы отмывал от укладочного средства. У него и просто бывают тяжелые ночи, когда, выбирая Арсения не мучать своим вошканьем на кровати и стуком балконной двери, он аккуратно уходит на кухню к ноутбуку, или вовсе выходит во двор покурить. И сейчас бы вышел, но как водится, думает о комфорте других — не хочет Агнии поводов для беспокойства добавлять. — О чём задумался? — шепотом, с осторожностью вмешиваясь в ход чужих мыслей. — Ерунда, — взгляд прячет. — Это ждёт. — Ты с мотора с Катей смурной такой. Вижу же, надумал что-то страшное. — Не думаешь… — совсем тихо говорит, да и расстояние между его губами и Арсовым ухом — сантиметров десять. Страшная, должно быть, тайна. — Идиотом покажусь. Похуй… Не думаешь, что она это специально? Что Агния хочет вернуть тебя в семью? Арсений шумно выдыхает. — Как в фильме с двумя Линдси Лохан? — Тип того. Добилась, что вы со Стасом поцапались, сейчас это выше уйдёт… Дальше, может, нас поссорит. — Антош, я тебя умоляю. Мы все — и даже ты, да — со Стасом цапаемся на регулярной, абсолютно бесполезной, но регулярной основе. Поводов всегда хватает — он без чужой помощи справляется. А мы с тобой всегда можем поговорить. Антон убежденным не выглядит, губы поджимает и кивает нехотя. Рука — на Антоновом подбородке, взглядом мягким Арсений смотрит в любимые глаза напротив, заверяя: — Даже если бы их было двое, у них бы не получилось. Я тебя люблю — и я никуда не собираюсь ехать, и, боже упаси, снова жениться на ее матери. И знаешь... Учитывая, как ты ей нравишься, я бы переживал, что в Питер она увезет тебя. Антон наклоняется, целует в уголок губ — и смотрит хитренько: — Хороший город, между прочим… Когда ты в нём — лучший вообще. И я тебя люблю. — Сильно? Следующий поцелуй глубже. Лопатками Арсений чувствует прохладную простынь, а грудью — тёплую, вздымающуюся грудь запыхавшегося Антона, который нехотя от его губ отрывается, чтобы выдохнуть ответ: — Безумно. Улыбаясь, Арсений пальцами ведёт вверх по его шее, ерошит волосы на затылке: — Что думаешь об идее… Предложить ей к нам приезжать? На каникулы, например. Антон приподнимается, ложится на бок — все ещё на расстоянии одного поцелуя, но даже так — дальше, чем Арсению сейчас хочется. — Думаю, это хорошая идея. Но… Честно, не думаю, что после вот этой тайной вылазки Ольга согласится отпускать её от себя. Арсений чуть приподнимает и опускает плечи. — Не хочется загадывать плохое. ** Из парикмахерской забрать Агнию вызывается Антон. Арсений не возражает — бесплатное вип-такси получается, он и сам его услугами пользоваться предпочитает при любой возможности. Когда они вдвоем заходят в гримёрку, Арсений роняет на себя стаканчик с кофе. — А... Агния! Что с волосами? — Стрижка, не нравится? Мне кажется, теперь совсем не похожа на тебя. Да видит он, что стрижка — и выбритый затылок видит, и выбритые виски, и объёмный хохолок уложенной набок чёлки. Стрижкой Агния не ограничилась: волосы осветлены и затонированы в пастельно-розовый. Сережа с кресла: — Как... как же ты не права! — и ржёт, дебила кусок. Трясётся всем торсом в широкой гавайской рубашке, ещё немного — и тёмные очки слетят. — Ну-ка, цыц! Не смейся, — шикает Арсений. — У меня дежавю, — спокойно замечает Дима. — Сейчас усилю его для всех: не переживай, отрастёт. Антон кидает и на Матвиенко, и на Поза убийственные взгляды, приобнимает Агнию за плечо, и говорит мягко: — Они идиоты, не слушай. Мне очень нравится. И бритые виски — они на ощупь огонь вообще, да? — Ага, — она гладит себя по виску, а глаза уже на мокром месте. Свои глаза сужая в щёлки, Арс смеривает Диму и Серёжу презрительным взглядом: друзья, называется. У всех бывают имиджевые ошибки! И у кого-то они редкие, а кто-то с шишкой ходил семь лет. Антон гладит Агнии затылок — совсем не так, конечно, как гладил тогда затылок Арсения; просто забавляется, щекотя, явно и саму девочку этим веселит. А потом смотрит на Арсения — весело так, с намёком... Арс мотает головой: — Нет! Даже не вздумай. Никакого больше «под 5 миллиметров». Пожалей хоть ты моё слабое сердце... — Она сказала, что раскрывает мою индивидуальность. И что-то про акцент на глаза. Тебе не нравится? — Агния смотрится в зеркало, чёлку поправляет. — Мне нравится. Ты у меня самая красивая! А эти ржут, потому что у меня похожая стрижка была — и мне шло, что бы они ни говорили, тоже мне, эксперты фиговы! — Арс грозит пацанам кулаком. — И тебе реально идёт. Маме что скажем? Агния отмахивается: — Да фигня, у меня уже голубые волосы были. Ей не привыкать. ** Стасу то, что Агнию не выслали в Питер первым же Сапсаном (а еще лучше — ночным двухэтажным поездом, дешевле же в три раза), очень не нравится. Арсений больше переживает о том, что опасность для неё быть узнанной никуда не делась — и совершенно непонятно, что с этим делать. Варианта, конечно, три: замолчать и дать всем возможность объяснять произошедшее как захочется, выпустить опровержение или выпустить подтверждение. «Отрицать нельзя использовать» — с плавающей из одной точки фразы к другой запятой. Если бы Арсения спросили о формуле их успеха, он подумал бы о чём-то таком, туманно-неопределенном. Отрицать и опровергать слишком сильно — финансовые потери, не отрицать совсем — серьезные проблемы с законом и с теми фанатами, кто неизменные сомнения трактует в другую сторону. Это злит, хотя, казалось бы, давно пора привыкнуть, что их личная жизнь — она вот такая. И Агния становится её частью, пока они сближаются во время пятиминутных перерывов, приготовления ужинов (Арсению есть чему поучиться), поездок на бизнес-такси с шиком и открытым люком в потолке очередного Лексуса с белой кожей сидений, сообщений в телеграме с кото-стикерами в переписке о всяких забавных глупостях. Агния не просит разрешения уйти на прогулки — и Таню больше не упоминает, четко обозначив, что кинула её в блок за то видео. Арс пытается её поддержать и утешить, на что получает угловатую усмешку и глубокомысленное «взрослая, всё понимаю». Взъерошивая розовые прядки на затылке, Арсений замечает, что в такую ситуацию и взрослый попасть может — и что не стоит ей себя винить, как и не стоит в этом видеть только неопытность и глупость. Ведь это ещё и про смелость доверять другому человеку. Многим этой смелости не хватает и лишиться её в четырнадцать — не то, чего он Агнии желает. Агния, помня о его подозрительности, только головой качает, не верит. Арсению искренне хотелось бы если не доверять, то просто не врать людям в глаза, он вообще врать не любит — но пока нет такой возможности, если лезут сверх всякой меры. Да и угроза есть — и самая реальная. Шеминов настаивает, что надо заплатить и замять, Арсений отказывается из своих денег на это тратиться: во-первых, это деньги, пусть и за несколько дней работы, во-вторых, они с Агнией там даже не рядом — никаких доказательств нет, в-третьих, у него большой опыт в том, что один раз не тем людям денег дашь и потом не отвяжешься (некоторых ещё и «коллегами» называть придётся… бр-р, короче). Пойти на съемку с Наташей Агния соглашается больше из желания не сидеть дома в одиночестве: заскучала, но раньше времени возвращаться в Питер не хочет — Арс боится её торопить, потому что ему не хочется давать дочери повод чувствовать себя нежеланной в их жизни. Заявив с порога, что будет только смотреть, уже через десять минут после начала Агния радостно сыпет разноцветные колечки сухого завтрака на плиточный белый пол в кухонной зоне. Обычно в этой части фотостудии снимают счастливые сцены семейных завтраков и проводят кулинарные мастер-классы, а сейчас — Арсению выдавливают на щёки искусственную кровь в заранее намеченных местах. Ссадины на щеках, засохшая кровь в уголках губ, рассеченная бровь. В следующем кадре он встанет, занесет нож — для удара несуществующего в реальности противника. Но человеком, смотрящим потом на готовую фотографию, должна сразу считываться в его взгляде жесткость и мстительность. Сейчас он — не Арсений; сейчас — он профессиональный киллер, который мстит бывшей подруге за четыре года в коме, за потерю ребёнка и за выстрелы в спину. Тарантино объяснял желтый цвет костюма Черной Мамбы контрастностью: на жёлтом особенно ярко выделяется и кровь, и грязные отпечатки ног. Арсений в розовом — но никаких вайбов Барби, от плеч по рукавам идут широкие черные полосы, а на груди — кровавые разводы. И с мечом, и в кожанке, и в скинни джинсах, и с катаной, и с мотоциклетным шлемом, тоже розово-чёрным — они делают множество кадров. И босые ноги крупно. Арсений встаёт на снег — искусственный, из порошка замешанный, но в кадре смотрится эффектно. Для кадра с отпечатком ноги на груди Наташа припасла массивный ботинок с четким рельефом подошвы — хотя в оригинале это был, кажется, ботинок из лакированной кожи одного из десятков статистов-телохранителей, лишившихся от руки Умы Турман рук, ног и жизни. Ната в восторге от совпадения, что в жизни Арсения появилась дочка прямо перед вот этой съемкой. Спросила даже, знал ли Арсений о ней раньше — и немного расстроилась тому, что знал; а то да, было бы совпадение из разряда «да таких не бывает». Она Агнию комплиментами заваливает: и глаза голубые ей нравятся, и смелая стрижка, и оттенок розового в волосах (он стал немного бледнее за два дня, зато добавил розовых оттенков в жизнь Арсеньевской наволочки, пододеяльника и даже, блин, дивана), и черную юбку до середины бедра с поясом, застегнутым на боку. И когда доходит до момента Икс, предлагает, конечно, именно Агнии: — Наступишь Арсению на грудь? Кадр будет огонь. — Меня будет видно? — она внезапно стесняется. — Я могу потом никуда не выкладывать. Так, для вас. В семейный альбом. Агния накрывает ладонью локоть, трёт и мнётся в нерешительности. Девушка, держащая отражатель, опускает его — и с вопросом в глазах смотрит на Наташу. — Нужно решать, милая. — Наступить — с радостью, но фоткаться… Я плохо получаюсь. Наташу это смешит — она улыбается светло и искренне, становясь еще больше похожей на ангела с этими своими светлыми кудрями у лица. — Не верю. Вставай давай. Ксюш, давай, повыше поднимай! Ксюша бурчит, что можно и стойку отрегулировать вообще-то. Арсений ловит взгляд Агнии — она ухмыляется уголком губ, подмигивает, по команде встает в поддон с коричневой жижей — и переставляет ногу Арсению на грудь. Арсений стонет громче, заглушая щелчки фотоаппарата — Агния хочет наклониться, сразу из образа выходя, а потом видит ответное подмигивание: Арс её подловил, а она и попалась. * Антон давно уже не говорит, что фотосессии для пидоров — и тут сразу и то, что «пидоры» из его речи исчезли (а в жизни — появились, гаденько хихикает про себя Арсений), и то, что к фотосессиям он потеплел. Что, впрочем, не означает того, что затащить его на оные стало сильно легче, чем десять лет назад. График, график, график. И поэтому когда на Агнины уговоры подъехать к ним («Ну пожа-а-алуйста, две, ладно, три фотографии! Хочу с тобой!») он соглашается без лишних препирательств, Арсений думает даже побухтеть; образумиться помогает только понимание: то, что Антон делает для Агнии, он делает во многом ради самого Арсения. Наташа уговаривает администратора студии продлить им аренду: та соглашается добавить ещё час, не больше. Уходит Катя, снявшая несколько видео с бэками — для рилсов, за Ксюшей приезжает её парень. Они остаются втроём Антона ждать — и так намного лучше, потому что Наташа смотрит сквозь пальцы на Арсову личную жизнь, причем в щёлки видит исключительно то, что видеть можно — и безопасно. Антон входит — и его послесъемочная сероватая угрюмость на глазах меняется на радость от того, что он видит сначала Агнию, а потом и Арсения. Светлеет взгляд, становятся мягче линии бровей, приподнимаются уголки губ — напряжение уходит и из мыслей, и с лица. Бухтеть на Антона уже совсем-совсем не хочется. Хочется… Наташа деликатно отворачивается к рейлам, и Арсений делает то, чего хочется: нежно целует Антона в щёку. Никакой замысловатой концепции у съёмки нет: они просто дурачатся с остатками сухого завтрака (и вам точно показалось, нет никакого квиркодинга в радужных колечках в белых тарелках, две из которых стоят напротив Антона и Арсения, а еще из одной ложкой зачерпывает смесь из завтрака и окрашенной в белой воды сидящая между ними Агния), позируют в супершпионских позах (Агния и Антон — спина к спине, пистолеты из пальцев, Арсений — перед ними, опустившись на продольный шпагат почти до конца — до треска брюк, на такое не рассчитанных), дурачатся с гримом и блёстками (у Арсения сердечко на лбу и целое, а у Антона и Агнии — по половинке на щеках, которыми они к камере поворачиваются; Антон Арсения легко целует в висок, а Агния бодается козлёнком; Антону нравится — и на следующем кадре он бодает Арсения тоже). Наташа залезает на стремянку, чтобы снять с высоты, как они валяются на полу на скинутых с дивана подушках: Арс умостил голову на груди Антона, а Агния плюхнулась Арсению на живот. Арс поворчал бы, что сейчас ёжика родит, но Агния, во-первых, подозрительно легкая для своих лет, а во-вторых, ели они слишком давно. Телефон Агнии звонит — и она подскакивает, чтобы скорее ответить, выбегает из кадра. Арсений, забыв про проявившееся было ощущение голода, с энтузиазмом поворачивается к Антону, языком скользит по своим губам: новая парная фотосъемка — ему такое по душе… Взгляд Антона от Арсеньевских глаз опускается ниже, примагниченный этим движением. Агния судорожно выдыхает: — Это мама. Не хочу брать. Как по команде, вызов обрывается. Арсений сглатывает, делает несколько коротких вдохов — позволить себе паниковать может только Агния. — В два часа ночи без веской причины не звонят, — осторожно замечает Антон. А ведь ситуация с видео казалась заглохшей: Стас больше не устраивал панических выбросов эмоций, лишился даже возможности тыкнуть в то, что он-де говорил и знал, что вот так всё получится с самого начала. До Вячеслава или не донесли, или он не счёл это достаточным поводом для беспокойства: в конце концов, Арсения в ролике нет, только девочка, похожая на него — а мало ли таких девочек? — Орать будет, — Агния жмурится. Телефон в её руке начинает жужжать. Звук сейчас тише — вибрация от жесткого материала стола громче, это физика; своей ладошкой телефон она вжимает в мягкую ткань розовой толстовки — Антоновой, кстати, — и звук почти не слышно; но само знание того, что телефон звонит и того, что этот звонок может собой означать — оно оглушает. Арсений поднимается, рукой подзывает Агнию ближе: — Иди сюда. И на громкую поставь. Пусть на меня тоже орет. — Ну, и на меня заодно, чего уж, — Антон пытается звучать успокаивающе, но Арсений его беспокойство хорошо знает. Оно разные формы находит, борясь с тем, как Антон пытается его сдерживать — выходит новыми и новыми путями, как вода из потрескавшегося от времени детского бассейна. Сейчас Антоново беспокойство — это пальцы на плече Арсения, которые придерживают нежно, но, явно вне воли Антона, подрагивают. — А я пойду покурю, — Нате откровенно неловко. Арсений смотрит виновато. Она хватает сумочку — и выходит быстрым шагом. — Правду ей сказать? — шепчет Агния, палец занося над экраном. Красная или синяя таблетка? Принять вызов или сбросить? Правда или ложь? — Рано или поздно всё равно пришлось бы. Лучше сейчас, — убеждает их обоих. Арсений, если честно, лучше бы не. Вообще не. Но так, разумеется, не-льзя. — Где ты? — Я у Арсения. — Оль, привет. — Ой, как здорово, и ты здесь! — сочится сарказмом. — Мам! Всё нормально, я сплю, ем, вернусь домой в тот же день, когда ты прилетишь, я соскучилась!… — голос Агнии становится мягче. — Какая ты самостоятельная стала! Зачем тебе возвращаться, если сама всё решила и хорошо устроилась? — ледяным ушатом воды выливается. — Мама! — писком тонущего в страхе котёнка. Агния начинает плакать. — Оль, успокойся, пожалуйста, она вообще не... — Она вообще не что? Не такая надоедливая, как ты думал? Всё, спелись, почувствовал себя хорошим отцом? Ты ни черта о ней не знаешь! Арсений понимает прекрасно, что это — специально, чтобы поддеть, на эмоции вывести, зацепить побольнее. Нужно молчать — но слова рвутся наружу, усугубляя и без того тяжелую ситуацию. — Она учится в 366-ом лицее. Ты отдала ради физмата, потому что хочешь, чтобы она на экономфак пошла тоже, но ей математика побоку, она терпит ради тренировок по «Что? Где? Когда?» — Прекрасно! Агния, я очень рада за вас. Полагаю, ты не удивишься, если дома — ой, теперь, наверное, стоит сказать, в моей квартире — тебя больше ничего держать не будет. Глаза бы мои тебя больше не видели! — Мам!!! Крик Агнии заглушает гудки сброшенного абонентом вызова. Она смотрит на телефон в своей руке широко раскрытыми глазами, набирает мать ещё раз — гудки идут, остаются безразличными к тому, что от них ждут ответа. И ещё раз звонит, и ещё. Она опускается на коленки — и зажимает руками лицо. Плечи дергаются от рыданий, а плач резонирует от высокого потолка студии. Их семейная фотосъемка начинает вдруг казаться лишней и неуместной — Арсений смотрит на Антона, который отходит к окну и обнимает себя руками за плечи. Губы сжаты в тонкую нить, глаза закрыты. Что ж, это совсем не та реакция, которую они предполагали — хотя Арсению стоило подумать получше: Оля всегда умела вывернуть конфликт в свою пользу. С трудом верится в то, что сама она зарыдает сейчас, и что звонок сбросила, не справившись с эмоциями. Голос в трубке звучал если не сталью, то четким речитативом — без придыханий, запинок и сложностей произношения, которые могли бы указать на то, что ей хоть немного тяжело говорить. С трудом верится и в свои слова, но Арсений приседает на корточки и обхватывает ладонями худые и такие маленькие плечи плачущей малышки, шепчет: — Она передумает. Всё обязательно наладится. Агния даже не пытается улыбнуться, только плачет громче. Арсений с ней солидарен. ** Когда они выходят из студии, Арсений уверен, что Оля отойдет до утра — и позвонит. Агния засыпает под утро — он тоже; Антон, судя по его убитому виду, не засыпает вовсе. Оля не звонит. Проходит два дня — ничего. Арсений переносит рекламную съемку и едет вместе с Агнией в Питер, чтобы ей с Олей не пришлось говорить с глазу на глаз наедине. Загвоздка, что неприятный звук звонка они слышат в коридоре, а вот их внутри или не слышат, или намеренно игнорируют. Своим ключом открыть замок у Агнии тоже не получается. Тарабанить в двери кажется бессмысленным — только внимание соседей привлекать. В том, чтобы оставлять в почтовом ящике письмо, тоже как будто смысл не особо есть, но Арсений всё равно его в ящик кидает. Он чувствует себя лицемерным, потому что гораздо легче писать, что ни один мужик не стоит того, чтобы потерять дочь, когда твой собственный мужик — понимающий и добрый, а ты сам — не одинокая женщина около сорока. С уверенностью он пишет о том, что Оля пожалеет и что такие обиды не забываются, что Агнии очень больно и плохо, и что он не собирался в их отношения влезать, не собирается препятствовать общению, уменьшать алименты и надоедать непрошенными советами. Пока он пишет – на весу получается медленно и коряво, Агния сидит прямо на ступеньках. В руках сжимает игрушечного черепашонка, а ногтями скребёт жестковатый по материалу панцирь. Шею она вжимает в плечи, сгибается, обнимает себя руками. И молчит. Сегодня она куда спокойнее, чем в первую ночь после звонка, и выглядит просто сильно уставшей. Выйдя из парадной, с деловым видом опускает на нос массивные чёрные очки — что-то из домашней коллекции Антона и Арсения. — Так и думала, что зря скатаемся. Может, прогуляемся хотя бы? Арсений касается экрана смарт-часов, прикидывает время до вечернего поезда. Ещё Агнии билет нужно взять — хорошо бы, если еще остались рядом с его креслом. — Покажешь мне свое любимое место? Вопрос Агнию озадачивает. Она поджимает губы, призадумывается, внимательно смотрит на Арсения… — Мы чаще всего в Галерею катались с девочками. Или на залив. У школы территория классная тоже… Но сейчас не хочется — будто прощаюсь, а я вообще-вообще не хочу. Арс кивает. Смотрит вверх — на балконе третьего этажа открыта дверь. Водосточная труба выглядит шаткой, но на самом фасаде кирпичи идут чередуясь — часть окрашена и выдвинута вперед в какой-то трудно определимой художественной композиции родом из 1980-х. — Это ваш? — Не, у нас нет балкона. Соседнее окно — кухня наша. Парковочные места в паре метров облагорожены явно силами жителей дома: прямо на том, что раньше было газоном, который по весне колесами месили в снежно-грязевую кашу, в изобилии рассыпан щебень, воткнуты аккуратные красные столбики и даже цепочки с номерами натянуты. Серые камешки манят — Арсений вряд ли промажет на целый этаж… — А ты бы что, полез наверх? — с искренним восхищением догадывается Агния. А потом, проследив его взгляд, предостерегает, — план — отстой. — Другого нет. — Если она не хочет со мной разговаривать, то и я не хочу, — руки на груди скрещивает. — Но тогда придётся в Москву, — Арсений морщится, — я бы очень хотел, но не смогу остаться. Тебе одной придется дней по пять быть, это не дело. — Значит, в Москву, — она передергивает плечами. — Пойдём отсюда, хочу какао. Они берут такси и едут до одной из любимых кофеен Арсения, скрытой внутри дворца-колодца и, для надежности, защищенной домофоном. Случайно набрести не получится, только если знать, куда идёшь. Бариста улыбается, узнает, но никак не реагирует — просто уточняет, что будут пить. Дороговато, не сказать, что кофе — прямо восторг, но место максимально близко дает почувствовать себя обычным человеком, который потерялся во время прогулки по Питеру — и просто руки греет об кружку, пока телефон заряжается. Агния тыкает на экран, сопит неудовлетворенно: — Всего 37%. — Мы не торопимся. Она угукает и, присмотревшись к выложенным под стеклянной крышкой сладостям, выбирает себе ещё круассан. Садится, но продолжает вертеться, разглядывая постеры на стенах, зелень на стенах и подоконниках, кружки и сиропы позади баристы, кресла и стулья, раскрытый экран, на котором без звука проигрывается какая-то серия Доктора кто. Наклоняется, голову кладя на упертые об столешницу руки: — Так странно, что мы одни. — А мне нравится. Вкусный какао? — Ага, — делает ещё глоток. Слизывает с губ молочно-шоколадную пенку. Её айфон заряжается до шестидесяти — они берут по стаканчику с собой и выходят во двор, который тоже ощущается тайным местом: тихо, от прохожих отделяет решетка ворот, закрывающих арку. Арсений идёт было вперёд, как Агния уточняет: — А если нас увидят? — Ну, если хотели — уже увидели. — Она хмурится. — Я тебя не знаю, и ты меня не знаешь. Расходимся в разные стороны. Агния хмыкает: — Идёт. Идём. Они выходят на набережную, неспешно прогуливаются вдоль канала Грибоедова. Это странно, но в толпе туристов, которые смотрят не под ноги и не в лица прохожих, а на архитектуру девятнадцатого и двадцатого века, Арсений чувствует себя вполне спокойно. Даже капюшон снимает — остается в кепке и очках, прямо вон как тот мужик с мыльницей. Есть шанс, что он тоже звезда с телика, но Арсению пофиг, как и мужику — на него. Идиллия. Агния, напротив, смотрит больше на людей, сразу видно — к Питеру привыкшая. Арсению думается, что он продолжал бы этим городом восхищаться, даже если бы здесь родился и вырос, но, понятное дело, что на самом деле воспринимается не так совсем, как когда в твоем детстве были не дворы-колодцы, а дворы из панельных девятиэтажек. — Не узнают, — деловым шепотом, рот ладошкой прикрывает. — Ещё пара таких шепотков — и точно заметят. Они проходят сквозь тургруппу в наушниках, минуя их гида с флажком и микрофоном. Встают у кованой оградки: Агния завязывает шнурки. Выпрямившись, дальше идти не спешит — смотрит на воду, бликующую золотым. — А с Антоном вы как? Вдвоём же заметнее. Рот кривится невольно. Арсений вздыхает. — Заметнее. Не очень часто получается вместе выбраться, но мы ходим. По всяким местам для тайных свиданий — это целая отдельная отрасль, ого-го какая денежная, — Арсений предлагал Серёже мутить бизнес в этом сегменте; пока без подвижек — но однажды Арс сможет пользоваться всеми привилегиями друга хозяина заведения для элитных гостей. — В кинотеатре вип-зал снимаем. — О-о! Вот так я тоже хочу! — воодушевление быстро тускнет, — но хрень какая... Звучит пипец сложно. «Пипец» Арсений пропускает мимо ушей, за мат его не считая. Кивает, соглашаясь: — Не буду врать, это заколебывает. И злит. И друг на друга мы злимся. Но тут, знаешь, главное — понимать, что никто не виноват. Даже если бы это был не Антон, а другой мужик, да девушка пускай — всё равно бы смотрели, снимали, пальцами тыкали. И я знаю, что злюсь не на Антона совсем. И на тебя, кстати, тоже не злюсь. Улыбаясь, Агния придвигается ближе — теперь они стоят плечом к плечу. Тургруппа снова нагоняет: гид рассказывает что-то о владельцах вот этого доходного дома справа, обратите внимание на барельеф… Агния вдруг фыркает. — Что, услышала фактологическую неточность? — Э-э, — у неё в глазах непонимание, Арсений кивает на слушающих экскурсовода, — а! Не, я не настолько шарю, хотя у нас даже отдельный предмет по истории Питера есть… Вспомнила отрывок, подходящий под нашу ситуацию. Мне нельзя такие слова вслух, но это тот, с Позовым, где он про внешность девушек говорит. Понял? Арсений улыбается уголком губ — понял. Да, ему тоже кажется, что было бы сильно лучше, если бы люди друг от друга отъебались — и всё. * Вся серьезность ситуации становится очевидной раньше, чем Наташа присылает обработанные кадры с фотосессии. На них они с Агнией смотрят уже вдвоём: вечером за день до Антон возвращается хмурый, отказывается ужинать и уходит в спальню, чтобы выйти из неё с большой спортивной сумкой — вещей в нее влезает на два-три дня в туре или на поездку к маме. Сумка — не чемодан. На этом Арсений и держится, пока Антон к нему подходит, чтобы протянуть руку и неловко похлопать по плечу. Арсений понимает. Агния шмыгает в туалет, бесшумно и плотно прикрывая за собой дверь. — Мне нужно подумать. Снизу вверх — Арсений пытается поймать взгляд Антона, который смотрит куда-то в сторону книжной полки. Той самой, на которой стоят их совместные фотографии. Арсений чувствует себя дураком: опрометчиво, ошибочно было рассчитывать, что Антон просто согласится с решением, принятым Арсением. Они ведь и не обсудили толком — но Арсений не знает, какие ещё есть варианты теперь. Он пробует: — Это ничего не меняет между нами, Тох. Антон улыбается только уголками губ, глаза теряются в тени козырька кепки, прижатого почти к самому носу. Вежливо — и очень глухо: — Но это поменяет всю нашу жизнь. Школа, собрания, кто знает, может там есть какие-нибудь проверки жилищных условий. А у нас тут... — Две мужские бритвы в ванной. Разврат и пропаганда, — выходит зло и отчаянно. — Арс. — Сам знаю. И дело ведь скорее всего не в нехватке романтики или секса, совсем нет. Просто в пространстве: Антону нужно одиночество, тишина и тет-а-тет с самим собой и задернутыми шторами-блокаторами. Не каждый день, но хотя бы иногда. Возможность выйти в пустую комнату, открыть окно пошире и подышать из открытого настежь окна — и неважно, что мегаполисным воздухом. Многие будут довольны: они, наконец, будут уезжать со съёмок не только в разных машинах — но и на разные адреса. Лямка сумки ложится на плечо. Антон её поправляет и поправляет, хотя лежит она ровно, слетать с плеча не собирается. Антон ждёт. Арсений это чувствует — но слов одновременно и нет, и много слишком; почти все они складываются в вопросы («ты вернешься?», «надолго?», «что сделать, чтобы ты остался?», «Марина нашла нормальный отель?», «зарядку не забыл?»). Больше всего хочется попросить Антона остаться; объяснить, что нет другого выбора; попробовать вместе найти решение… Но если решение — это везти Агнию к Олиной маме, в Переславль-Залесский, то Арсений такое принимать не готов. — Позвони, как доедешь? И как… Ну, обдумаешь. Надумаешь, — «передумаешь» Арсений не договаривает, думая, что уверенность в крепкости их отношений и привела их в эту точку. Антон может и не передумать. — Обязательно. Антон кивает. Подходит ближе — руки раскрывает для объятий. Арсений слабый человек, Арсений прижимается крепко, прощаясь, как перед долгой разлукой — от плохого и противного всегда думать легче, чем расшибаться об неоправданные ожидания. Как сейчас. От того, что ожидать вообще ничего и не стоило, только больнее колет между рёбер. И локоть ноет на погоду. Ортез куда-то убирал Антон, можно спросить — но Антон разволнуется наверняка, пойдёт искать, передумает, но не потому, что обдумал и взвесил всё, а потому, что о других печься больше — это часть его личностного кода, примерно как часть британского культурного — тащить всё красивое в Британский музей. Ничего, Арсений знает, где лежит обезболивающая мазь. Он аккуратно руки разжимает, отступает на два шага назад. Антон ещё раз поправляет лямку, пальцами прослеживает большой замок, маленькие замки на карманах — застёгнуты. Арсений улыбается Антону мягко и закрывает дверь, щеколду сам поворачивая. Обезболивающей мазью хочется вымазаться сейчас с ног до головы — и без всяких шуток про её вязкую, гелеобразную текстуру, просто очень-очень хреново. И больно. Дверь ванной открывается тут же: — Я всё испортила, — без вопроса. — Тебе тоже придётся выбирать, или счастье, или я. Как и маме. — Малышарик, ну ты чего? Не говори так, не надо. Агния тыкается ему в грудь, всхлипывает шумно, не скрываясь. Бормочет что-то, но получается неразборчиво слишком. Арсений чешет короткостриженный затылок: — Всем бывает нужно одиночество. Антону — чаще, чем мне, но в этом нет никакой большой проблемы. Я знаю, что он меня любит. И знаю, что мама любит тебя. — Не знаешь, — она голову поднимает, вытирает мокрые щёки, брови хмурит. — Ты так говоришь, потому что она мама. Ведь разве может мама не любить? Но она — может. В ее словах никаких сомнений не чувствуется, только уверенность — и смирение. Такое не тревожить не может. Арсений пытается сопоставить это со своим опытом — дело нелегкое, больше двадцати лет прошло. Были, конечно, тяжелые моменты, когда казалось, что родителям дела нет; что старшую сестру любят сильно больше — у неё-то ведь всё, как положено, и образование с первого раза, и парень — сын папиного друга, и просто умница-красавица, не комсомолка только потому, что комсомол упразднили; что не понимают, не слышат и не хотят слышать. Их неодобрение и сейчас есть, просто не таким важным ощущается. Проще стало принять, что есть вещи, в которых они не сойдутся, наверное, вообще никогда. — Почему ты так думаешь? — Потому что я слышала, как она на меня подружке жаловалась. Как ей со мной тяжело. Как она заманалась, что я всегда прицепом. Арсений губы поджимает. Сложности, конечно, понятны, но его о помощи Ольга никогда не просила. Он, конечно, тоже без белого пальто: не предлагал ничего, кроме денег. Но на няню денег должно было хватать, даже на ту, что говорит по-французски на уровне носителя. — Эмоции, даже вслух высказанные, не всегда соотносятся с тем, что человек на самом деле думает. — Ха, — она качает головой, — да я просто не чувствую, что она меня любит. Ей не важно, как у меня дела. Что мне нравится, что я хочу из одежды купить, на ужин съесть — ей типа плевать. Решает всегда сама. Не плевать только, если на уроки не прихожу или вместо репетитора в ТЦ учапала — вот там да-а. Орёт, какая я неблагодарная. Контраргументы у Арсения кончаются. — Мне очень жаль. Я, честно, не думал… — Да ты вообще обо мне не думал, чего уж там, — Агния ухмыляется, но не злобно. И в точку попадает, язвочка такая. — Не извиняйся только, я больше не можу. Виновато улыбаясь, Арсений руками разводит: — Может, чаю и посмотрим что-нибудь? Вечер вдвоём, а? — Вечер вдвоём, потому что больше никто с нами тусить не хочет, — с кислым выражением лица выдает Агния. Вздыхает тяжело, — чёрный завари. Пожалуйста. За культурный досуг отвечает Агния — и поэтому на экране полнометражный мультфильм по Леди Баг, который они почти и не смотрят: Агния поясняет за фанатские теории, пользуясь тем, что можно присесть отцу на уши. Арсению и интересно, и не так это сложно — просто побыть с ней рядом. Увлекшись, Агния почти про телефон забывает. Арсений на свой, лежащий рядом, нет-нет, да и посмотрит. Они желают друг другу спокойной ночи — и Агния спрашивает тихо, что будет, если Антон не вернётся. Арсений не знает. ** Сегодня Арсений собирается дозвониться до Ольги. Или хотя бы до Саши, Олиной родной сестры, которая к Арсу относилась после развода почти нормально. Двадцать восьмое уже, если Агния остается в Москве, нужно забирать документы из лицея и искать ей здесь школу. С приличными учителями, местом в физмате или соцгуме, хорошим средним баллом ЕГЭ у выпускников. Арсений гуглил, вздыхал, снова гуглил, понимая, что придется наверняка кому-нибудь звонить, договариваться, не дай боже просить через Стаса — это всё лишнее внимание… Проблемы, проблемы, слишком много проблем. Арсений проверяет диалог с Антоном, но ни голосовых, ни мема, ни видео с милой собакой в нём не обнаруживается. Когда Арсений выходит на пробежку, Агния ещё спит. Они вчера засиделись — и вместо сонных собачников Арсений обгоняет вышедших на прогулку мам с колясками. Удачно вспомнив про молоко, Арс заходит за ним в Монетку на первом этаже соседней пятиэтажки. Грузная продавщица недовольно поджимает губы на его раскрасневшиеся щёки и потный лоб, зато, что сильно важнее, совсем не узнает. Укрывшаяся с головой одеялом Агния не реагирует ни на шум воды в душе, ни на включенную в кухне вытяжку, ни на поднимающийся в гейзерной кофеварке кофе, ни на запах шакшуки — а пахнет очень даже. Поставив на стол две тарелки, Арсений подходит к одеяльному свертку, наклоняется над ним — и тянется, рукой надеясь нащупать плечо Агнии. Там, где полагается быть твердо-костлявому, находится только мягко-подушечное. Арсений, блин, даже не знал, что у них столько подушек — их тут целых четыре, а ещё круглый енот и длинная кошка-подушка. Это чьё вообще? Черепашонок Агнии, впрочем, тоже лежит тут — прямо на подушке. Надеясь, что это знак «я скоро вернусь, не волнуйся», Арс набирает Агнию. Телефонные гудки за последние три дня и так стали самым раздражающим звуком на свете. Но теперь Арсений не может дозвониться сразу до троих: до Оли, Саши и Агнии. * — Поз! Ебать, хоть ты трубку берешь... — Антон трубку тоже не взял, — Агнии нет в офисе? У нас или у Минских — ей понравился Гаус. — Тут, тут. На Шастуне висит. — В смысле «висит»? — В прямом, она приехала, он попытался свинтить незаметно — наебнул чью-то кружку, твою, возможно, и коробку с шариками для испытаний. Она как его увидела, в руку вцепилась и не отпускает. Арсений раздраженно пыхтит. — Да у них симбиоз уже: она не пускает Антона в рекламе сниматься, но он мне утром говорил, что не хочет, — Дима зевает. Офисные будни Арсению пересказывает явно не от того, что у него сегодня график забит плотными и интересными делами. — Но ты бы всё-таки приехал, пока её вместе с Антоном в кадр не выпихнули, — Димин голос звучит тише — и ближе к микрофону. — И что у вас происходит вообще? — Да уже снимать можно. Ее мама в курсе. — Ого. — И выгнала ее из дома. — Хера себе. Извиняюсь, — вот теперь Дима звучит удивленно. На фоне раздаются вопросы, но Дима от них отбивается, и, кажется, выходит в коридор — становится тише. — Да нормально, мы тоже прихерели. Особенно Антон… — Арсений чувствует себя идиотом, потому что додумался спросить у Саши и Тони, которые квартиры в основном снимают — и бюджет у них не тот совсем, как и запросы, но вот человека, который в недвижку инвестирует успешнее всех остальных (и кому, в отличие от Серёги, реально везёт с такими начинаниями), о помощи попросить не догадался. — Слушай... Я затупил конкретно, но у тебя же точно есть знакомый агент по недвижке? * Подъехав к офису, Арсений идёт сразу к курилке. Она же — бетонная площадка около заднего входа, с небольшим железным козырьком. Под ногами мелькает Маруся, стремящаяся скрыться от начинающегося дождя в офисном тепле. Антон в домике — в кепке — дымит. Морось дождя его не смущает. Арсений переводит дыхание, понимает, что запыхался, неожиданно сам для себя перейдя на быстрый шаг. — Прости, я не подумал, что она к тебе рванёт. — Да фигня, нормально. У Минских тусит, они на ней зелёные вопросы прогоняют. Арс кивает. Антон левую руку прячет в карман. Правую бы тоже спрятал наверняка, но ей он отнимает от и снова подносит к губам сигарету. — Ты как? — дурацкий вопрос. Арсений — опять — не подумал. — Такое. Терпимо. — Поз посоветовал риэлтора. Понимающая, без лишних вопросов. Если захочешь — вместе варианты посмотрим. Антон отворачивается, затягивается — и бросает окурок в урну. — Я это, — он вращает кистью руки между собой и Арсением, — не из-за того, что она на диване спит. Просто… Я не готов. К детям вообще, а тут она сразу взрослая. И это уже не на каникулы, это серьёзно всё… В горле пересыхает. Арсений не прерывает, даёт Антону договорить. — Олег мне отца заменил, понимаешь? И совет дать мог, и пошутить, и велик починить, и пива купить, и презики… А мы с тобой кота завести не можем, потому что ему одиноко будет. А тут — ребёнок. Как она одна, если гастроли? Или когда подряд пойдут все сдвинутые тобой рекламные съёмки? Арсений отворачивается, рукой ерошит волосы — они уже ощутимо влажные. Антон звучит намного рациональнее, чем его собственные мысли — но всё внутри противится Антоновым словам, хотя протест этот бессмысленный, почти подростковый бунт, получается. — Не думай, пожалуйста, что я это из своих желаний делаю. Чтобы почувствовать себя отцом хорошим или чтобы не жалеть о том, как я плохо тогда поступил. Пробовать ради себя было бы очень тупо и жестоко, но о ней подумай. У меня есть адрес её бабушки, но она живёт в маленьком городке, где ни школы хорошей, ни адекватной к экзаменам подготовки… — Думаешь, её мать не объявится? — Я уже звонил Валентине Аркадьевне — как видишь, блудная дочь не объявилась. Антон морщится и крепко зажмуривается. — Я боюсь, что мы ей сделаем только хуже. Я уверен, что не смогу. Это же нужно постоянно заботиться. Нельзя сказать «нет, извини, сегодня я не могу тебе помочь, потому что хочу только лежать лицом в подушку, после того как смеялся с несмешных шуток на камеру десять часов». Шаг вперед. Кончиками пальцев руки, чуть согнутой в локте, задеть пальцы Антона, почти полностью скрытые слишком длинным рукавом безразмерного бомбера, провести мягко, но так, чтобы это можно было за случайное движение принять. Камера смотрит и на них, и на дверь заднего выхода. — Я не жду, что ты станешь лучшим отцом года. Самому бы стать… Хотя бы, ну, нормальным. Думаю, для неё ты скорее прикольный дядюшка. Или друг. Ещё и смешной. — И богатый, — с лёгкой полуулыбкой. — Агния от тебя в восторге. И не такой уж она и маленький ребёнок, с ней можно обсудить личные границы. Ты не травмируешь её тем, что захочешь побыть один. — Она не отпускала меня в туалет, пока ты не позвонил, что подъезжаешь, — бурчит, но не может сдержать улыбку: его это явно больше смешит, чем раздражает. — Перенервничала, — голос мягче, встать вплотную, чтобы в глаза посмотреть снизу вверх, — у меня бы возможность была, я бы тоже тебя никуда не отпускал. Антон фыркает: — Да нихрена, ты бы меня в туалет за руку отвел. И остальное, рейтингом явно выше 14+. Арсений делает круглые глаза, мол, он, да ни в жизнь вообще! За кого его тут держат? Антон улыбается ярче. ** Было ли Арсению достаточно в твиттере срача на тему того, можно ли заниматься сексом, когда у вас однушка и в квартире есть дети? Определенно было: он его даже не читал, просто пролистывал, а потом замьютил слово «однушка» к едрене пене. Во всех его вариациях. И «дети», чтоб наверняка. И тем не менее — он лежит и чувствует, как рука Антона медленно, нежно поглаживая, поднимается от кромки его пижамных штанов вверх. Боже, пижамные штаны! Арсений — и пижамные штаны, ни при каких иных обстоятельствах они бы не встретились, но на прошлой неделе (это был третий учебный день, третий подъем в 6:15 подряд — оказалось, что Арсений не настолько morning person, как ему казалось и как ему нравилось выебываться перед Серёжей) Арсений проспал, а Агния, смутившись того, что они с Антоном оба спят в боксерах и спинывают одеяло, не смогла зайти и его разбудить. Это было внезапно, Арсений успел было решить, что она абсолютно беспардонная... Возможно, конечно, это был пиздеж — но сквозь сон Арсений слышал скрип двери и шорохи, жаль только, не мог ручаться, это Агния реально заглянула и не смогла подойти ближе или же шмыгнула сразу к тумбочке, быстренько отключая его будильник... Так или иначе, теперь они спали в штанах, оба. Антон гладит его поясницу кончиками пальцев, чуть погодя надавливает костяшками. Арсений чувствует бегущие по рукам мурашки. Не тормозя, Антон опускает на Арсову спину ладонь — и ведет ей вверх, собирая белую майку, чуть тянет — лямки натянутой тканью впиваются в плечи. — Антон. Чшш. Угукнув, Антон роняет голову ему на плечо. Трётся тёплым лбом, придумав шалость, макушкой задевает сзади около подмышек — щекочет своими кудряшками. Арсений хихикает и разворачивается, лицом к лицу оказываясь с Антоном. Осадить его теперь гораздо сложнее, потому что Арсений видит его губы — Антон продолжает их нервно облизывать, и глаза, тоскливые-тоскливые. Арсений подается вперед, голову чуть наклоняет и вжимается в любимые губы, рукой привычно скользит к Антоновому затылку. Бесчисленное количество раз, оказавшись в одной кровати слишком уставшими, они находили в таких поцелуях силу продолжить — но сейчас Арсению нужно найти силы оторваться от губ Антона, и он отстраняется, едва сдерживая разочарованный стон. — Сегодня поедем смотреть новую квартиру. Двухуровневую. Обещают отличную шумоизоляцию. И есть ещё вариант трёшки, там детская в противоположном конце от спальни... — Звучит охуенно, — Антон улыбается широко и тянется, чтобы поцеловать снова — коротко и нежно. На кухне пищит микроволновка, и слышно её так, словно нет между ними закрытой двери. Арсений падает головой на подушку, жмурится — и считает про себя. ** Они выбирают трёшку неподалеку от первой своей квартиры, потому что второй пентхаус в Позовском ЖК — предложение классное, с плюшками в виде охраны и консьержа, с мраморными полами и кожаными диванами… Но как дом оно не ощущается совершенно. А ещё Арсений не готов мыть лестницу на второй этаж. Да и Антону это не доверить тоже — как показывает жизнь (и конкретно — одна коварная верхняя полка в поезде), они оба слишком неуклюжие для таких подвигов. Квартиру они выкупают у музыканта: имя даже Антону ничего не говорит, но вот шумоизоляция в одной из комнат сделана с расчетом на запись ударных. Антона шумопоглощающие панели на стенах приводят в восторг, Арсения — тоже, но по несколько иным причинам. Антон обнимает сзади. Приподнимает футболку, ведёт рукой выше — Арсений напрягается, своей рукой останавливает руку Антона. Голову откидывает назад, Антону на плечо кладя: — А если услышит? — Она наверняка в наушниках, — Антон рукой ведёт ниже, пальцами чуть сдвигает вниз пояс пижамных брюк. — И мы всё проверили. Арсений эту проверку звука запомнит, наверняка, как один из самых неловких моментов в жизни. Потому что Агния, не достучавшись, зашла в комнату — а Арс стонал, преувеличенно-порнушно, пока Антон смеялся, лежа на кровати рядом с ним. В руке Агния держала Антонов айфон, который, надрываясь, звонил. — Я тут. Э-э. Телефон, короче. Вряд ли кто-то ещё позволил бы себе швырнуть шестнадцатый айфон на кровать с двух метров, но Агния — да. Попала, к счастью, но даже не оглянулась, сбежав сразу же. Антон заржал так, что наебнулся с кровати на ковролин — тоже какой-то экстра-супер-шумоподавляющий. С заботой о соседях снизу. Судя по сдавленному оханью, покрытие было не сильно мягче обычного ковролина. Поднимаясь, Антон пробурчал: — А я говорил, что надо было кому-то одному на стрёме стоять. А ты «на телефон запишем, на телефон запишем». — Судя по её лицу, из коридора ничего слышно не было. — И сюда она больше вообще не зайдет… Одни плюсы, получается. Арсений фыркнул только, и они прослушали запись. Тихо, спокойно — никакого гогота, криков и стонов микрофон айфона не уловил. Можно и любимого Всемогущего Брюса пересматривать, и ебаться в кайф, и ужастики смотреть. Но самый стыдный разговор в жизни Арсения случился ещё чуть позже, вечером. Агния улыбнулась невинно и сказала, что ему не обязательно так активно рассказывать о скидках в Авиапарке — она прекрасно знает, ради чего Арсений ее из дома выпроваживает в их с Антоном совпавший выходной. И слово это — всего четыре буквы, совсем не страшное. Можно вслух. Арсений поправил, что в слове любовь — букв шесть, вообще-то. Агния ему подмигнула, наушники в уши вставила и ушла к себе. И теперь расслабиться у Арсения не получается, вот совсем. Потому что она в квартире. И она не только догадывается. Она, блин, знает. — Как люди вообще это делают? — обреченно-риторическое. — Не могу выбрать между шуткой, что секса не было так давно, что ты забыл, как членом пользоваться, и второй — что у тебя просто склероз, — Антон лежит на боку, щеку подперев рукой. — Ауч, — Арсений кривит лицо, — Выбираю склероз. Хочу забыть, что она мне это сказала. Жестоко такое говорить в лицо. — Думай, что это благословение. — Ебать, знаешь, от этого не легче. Арсений бочком-бочком отодвигается подальше от Антона, ложится на спину, руки в замок совмещая и складывает их на груди. Смотрит в белый потолок, на котором различимы соединительные плиты панелей. Стойкий вайб побеленных потолоков в девятиэтажках — что-то из юношества. Тогда тоже было нервно шуметь — родительская спальня была прямо за стенкой. — Ты вообще не загоняешься? — сомневаясь, уточняет у Антона. Антон жмёт плечами: — А смысл? Я не сомневался, что она понимает. Она девчонка, у них же быстрее это всё развивается? Да и вообще — двадцать первый век, высокие технологии… — Фу, — Арсений резко мотает головой, — не хочу об этом думать. — Во-от, — Антон улыбается довольно, ощущая, как нужного эффекта добивается. И снова эть, эть, двигается ближе. — Ей тоже про нас думать не хочется, я уверен. Ну знает и знает — слишком много людей трахается сексом, чтобы об этом думать лишний раз. Антон берет его за руку, подносит к губам, целует аккуратно в костяшки. — И есть же более приятные вещи, о которых можно подумать? — голос магнетически-низкий становится. Арсений приоткрывает рот — выдыхает шумно. — И сделать. Можно? Лёгкий кивок — Антон только этого, кажется, и ждал. Он приподнимается на руке, морщится — та затекла в неудобном положении, опирается на левую… И заваливается, падая Арсению на грудь. Арс кряхтит. Так-то реально болюче. — Прости, — Антон выдыхает ему под подбородок, — ща, колоть перестанет… — Начинаю думать, что звукоизоляция — это чересчур амбициозно для нас. Антон не встает, но вытягивает шею. Прихватывает мочку уха Арса зубами, чуть прикусывает, выпускает, и снова зажимает, теперь уже только влажноватыми от слюны губами. И продолжает ласкать мягче, чуть посасывая, завершая аккуратным скольжением языка к верхней кроме уха. Арсений чувствует, как начинают подсыхать распахнутые в беззвучном стоне губы. Он скучал. — У меня амбиций — дохуя. Я так соскучился, — Антон шепчет сбивчиво, мелко целует в щеку, в линию подбородка, в уголок губ, снова возвращается к подбородку — теперь прикусывает местечко прямо под ним. Поощряя движения Антонова языка от участка прикушенной кожи ниже, к вороту футболки, Арсений руку опускает Антону на голову. Чуть сжимает пряди, вжимает Антона в себя. Антон на пальцы в волосах реагирует чутко, жмётся ближе, выдыхает жарче — и его заполошные вздохи вот здесь, чуть ниже уха, даже приятнее языка ощущаются. Поцелуи — то немногое, что они позволяли себе в этот месяц, но почти все они были про нежность, любовь и поддержку. Короткие, часто — скорее около губ, чем в. И Арсений дуреет просто, когда Антон его губы лижет, языком их приоткрывая, толкается глубже, дотрагивается языком до языка, чуть скользит. Влажно и жарко, до невозможности хорошо. Арс пользуется тем, что Антон нависает — вжимать его в себя, ощущать его над собой сейчас хочется отчаянно сильно, и сама ебаная сила притяжения Антона к Арсению прижимает, сближая. Антон отстраняется с влажным, отвратительно-пошлым (восхитительным) звуком. Арсений отстраняться не хочет — вытягивается, язык опуская в ямку между Антоновых ключиц. К глубоким вырезам и игнорированию верхних пуговиц на рубашках Антон прикипел с прошлого лета — и это пытка: не смотреть, не целовать, не касаться языком, когда вот они — ключицы, так хорошо различимые тенями на загорелой коже, вот она — впадинка, от которой бесконечно можно языком вычерчивать линии: вверх — к припухающим от поцелуя губам, влево — к родинке на ключице, ниже, ещё ниже — к соскам. Мысленно Арсений уже Антона перевернул и вылизывает, поглаживая через штаны его член. В реальности мешает одежда. И немного, конечно, паранойя: — Дверь закрыл? — Да. Только ты и я. Арсений выдыхает — и наклоняется, чтобы Антона поцеловать ещё и ещё, перед тем как, руки опустив к подолу, потянуть вверх его футболку. Провести вверх по тёплым бокам, чмокнуть в покрывшееся мурашками предплечье руки, которая тянется к его футболке. Арс поднимает руки вверх. Теперь они сидят напротив друг друга и улыбаются, мягко и спокойно. Арсений подается ближе, руки опуская Антону на талию, а носом утыкается в плечо — и просто дышит. Полумрак, тишина — только их с Антоном дыхание, и возможность прижаться своей кожей к его. Антон обнимает, гладит по спине. Ощущается как бесконечное спокойствие. А потом Антон опускает руки ниже поясницы, пальцами поддевая пижамные штаны. И тут же снова руки поднимает чуть выше — ждёт реакции. Арсений голову поднимает, весело глазами блестит: — Пожалуй, их тоже пора снять. Поможешь? Посмеиваясь, Антон тянет брюки ниже — Арсений приподнимается, позволяя ткани дойти до колен и оказаться откинутой подальше. Антон придерживает его сейчас за щиколотку, большим пальцем трёт выступающую косточку, а глаза поднимает выше. И взгляд у него сейчас… Пока Антон вот так на него смотрит, Арсений про все свои сомнения готов забыть. Столько всего сразу — и нежность, и открытое любование, и желание — и в Арсении оно откликается, резонирует. Антон наклоняется, целует в щиколотку, ногу Арсения чуть сгибает — целует под коленкой, и выше, поднимаясь к внутренней стороне бедра. Прикусывает, позволяя себе оставить небольшой след. Арсений от влажного движения языка чуть вздрагивает — больше рефлекторно, чем из-за того, что ощущение неприятное, но Антоновы пальцы на голени держат крепко, не позволяя отстраниться. Бросая на него мутный взгляд, Антон убеждается в его согласии — Арсений улыбается, языком ведет по губам, повторяя за Антоном, который только что облизал свои. И сейчас, влажными, поблескивающими слюной губами обхватывает член Арсения. Теплом рта и движениями языка обволакивает, топит в нём, выпускает изо рта и лижет под головкой. Одна рука — на правом бедре, придерживает, вжимаясь крепко, но не до отметин — Арсения плавит от того, как охуенно пальцы Антона ощущаются на коже. Второй рукой Антон сжимает его член, неспешно, уже почти мучительно-медленно, его надрачивая. Антон умеет расслабить, отвлечь от всего, переключить внимание Арсения только на себя. И сейчас — пользуется, не оставляя в голове Арсения мыслей ни о чём, кроме себя: обхватывающих основание члена пальцев, широкого, длинного языка и втянутых щёк. Арсений прикусывает губу, но стон различим — Антон слышит, Антон берёт глубже. Антон чувствует, насколько Арсению нравится — и стонет сам. А рукой ведёт по бедру выше, скользит ей между раздвинутых ног, ко шву, надавливает костяшками. Бедра подкидывая, Арсений едва себя контролирует, пытаясь удержаться на грани комфорта, не перейти на грубость. Антон не отстраняется, принимает в себя больше, делает несколько глубоких движений и медленно выпускает, скользя губами вверх и удерживая во рту снова только головку, языком быстро и точечно задевая только щёлку. Арсению хочется больше — от горячих губ он подается вниз, вжимаясь в костяшки Антоновых пальцев. Отстранившись, Антон улыбается довольно. Целует Арсово бедро — и живот, чуть выше тазовой косточки. Арсений смотрит на него снизу вверх, ставит было руку, чтобы приподняться, но Антон легко качает головой и не мешкая больше, стягивает свои штаны и боксеры. Арсений было успевает подумать, что сегодня Антон полностью настроен на то, чтобы его, Арса, нежить и залюбливать — медленно и лежа, до мольб ускориться… Но Антон двигается ближе к изголовью, ноги вытягивает (не засмотреться невозможно) и приглашающе шлёпает себя по бёдрам: — Прошу. Арсений переворачивается на живот, приподнимает сначала таз — что-то на кошачьем, со всей полагающейся грацией и прогибом в спине, — а потом и грудь. На коленях приблизившись к Антону, Арсений не спешит перекидывать ногу, усаживается сбоку, ладонь опуская Антону на щёку — Антон смотрит прямо ему в глаза, взгляд тёмный и немного с сумасшедшинкой, наверняка у Арсения такой же сейчас — и прижимаясь к его губам. Рука Антона опускается на талию, обхватывает, тянет ближе — влажным от Антоновой слюны, почти болезненно-возбужденным членом Арсений притирается теперь к бедру Антона. Антона хочется — невозможно просто; Антона хочется залюбить, вылюбить и, чего греха таить, выебать — но Антон, очевидно, не готовился, намереваясь уступить большую часть кайфа Арсению. Арс одновременно и благодарен, и противится — Антон тоже любит быть в принимающей позиции, и сейчас, после всего позади, это ощущается нужным: вернуть Антону всю его нежность и любовь, которые он так щедро отдавал — и в двойном объеме. — Арс, успеется. Давай, я знаю. Телепатия дает сбой: Антон-то может и знает, но Арсений, видимо, нет. — Знаешь? Губы Антона задевают мочку уха, Антон выдыхает жарко: — Знаю, что ты почти готов, — и сжимает ладонью ниже поясницы. Арсений охает, лбом упирается в Антоново плечо: да, он был посвободнее — и даже в быстрой дрочке ему нравится использовать пальцы. Но вслух это звучит немного слишком, в основном потому, что Арсений возбуждается ещё сильнее. Пальцы Антона чуть прохладно и влажновато скользят, обводят по краю. Арсений обнимает его рукой за шею, перекидывает ногу — но не садится на бёдра, а остается стоять на коленях над ними. Теперь он не прикасается к себе, не касается Антона. И вся стимуляция — это пальцы, медленно проникающие внутрь, жаркие выдохи в шею и рука, крепко и надежно фиксирующая талию. Три пальца — уже больше, чем Арс использует для себя сам, и Антон снова целует в шею, лаская и отвлекая. Дискомфорт отступает быстро, но Антон, увлекаясь, продолжает: надкусывает и зализывает, прикасается аккуратно губами — и проводит носом за ухом. Подаваясь назад, насаживаясь глубже, Арсений чуть наклоняется — меняет угол и подает Антону знак, что готов. Можно. Антон обе руки перемещает на талию, позволяя Арсению опуститься самостоятельно — и Арсений садится медленно, чувствуя, как дыхание Антона перемещается с его шеи к уху. Теперь их лица — почти напротив друг друга. Губы Антон не прикусывает теперь — позволяет себе застонать, голову приподнять и прикрыть глаза, наслаждаясь возможностью толкнуться глубже. Арсений перенимает инициативу, наращивая темп, поднимая бёдра всё энергичнее. Антону этого становится мало — и он начинает подмахивать сам, сжимая Арсения в своих руках за талию, рукой придерживает и голову, чтобы поймать губы, поцеловать и отстраниться, выдыхая стон ему, приподнявшемуся и почти полностью выпустившему из себя член, в шею. Опустившись до конца, Арсений сжимается — и чувствует, как крепче становится хват рук, сжимающих талию и шею. Не поднимаясь, Арсений тазом пытается чуть повернуть — создать микро-фрикцию, небольшое, но особенно жаркое в тесноте трение. Антон всасывает мочку его уха, прикусывает, а руку опускает между их тел, накрывая и сжимая Арсения. Арс вздрагивает — и чувствует, как отзывается эта дрожь в Антоне, вскидывающем бедра. У Арсения не получается подстроиться в своих движениях под темп, с которым Антон ему дрочит — нет синхрона, но есть тяжелое дыхание, грудь Антона близко-близко к его, и возможность уронить голову ему на плечо, сдаваясь и превращая активные фрикции в слабые подъемы бедёр и сжимание внутри. Арс чувствует, что выдохся — и отклоняется назад, чтобы предложить Антону поменяться местами. Антон смотрит на него тяжелым взглядом, облизывает и без того влажно-зацелованные губы, руки заводит Арсению за спину — и кладёт на плечи. Не переворачиваясь, но наклонив Арсения к себе, Антон делает несколько резких движений — и кончает, но остается внутри. Арсений щекой полулежит на Антоновых ключицах, ловя отдельный кайф от того, что Антон продолжает двигаться внутри — но и руку на член возвращает. Сжимает крепко, чуть прокручивает, двигает сильно рукой. У Арсения, возможно, звенит в ушах, когда он пытается отдышаться после оргазма. Они оба лежат на боку — Антон обнимает большой ложкой, и Арсений голову закидывает назад, в попытке поцеловать его в подбородок. Чуть ерзает, от чего Антон мычит и приподнимает бровь намекающе, а потом всё-таки целует. — План был, что я тебя залюблю. Но расплавленная жижа почему-то я. — Я тоже. — Ты заслужил полный комплекс удовольствий, а в итоге… От укуса в плечо Арсений взвизгивает, а Антон обнимает его крепче, носом утыкаясь в затылок — и выдыхая: — У меня и был полный комплекс удовольствий. Арс, ну ты чего? — Злюсь, что ты целый месяц из-за меня… Антон вздыхает горестно. — Прекращай. Я тебя не терплю, не страдаю и не считаю, что ты мне что-то должен, ну. Я тебя люблю и твою задницу тоже. Очень рад, что мы все вместе — снова. Сдвигаясь ближе, Арсений лопатками оказывается вплотную вжат в грудь Антона. Арсений не возражает — он бы вот так лежал сто тысяч часов, просто человек такой, что хватает максимум на восемь в состоянии покоя. А здесь, с Антоном, именно покой — и абсолютное умиротворение. Ну, до тех пор, пока кое-что из состояния покоя не выйдет. — Мы с моей задницей очень рады, но волнуемся о твоей заднице. — Предоставлю тебе возможность позаботиться о ней завтра. Арсений удовлетворённо мычит, отнимает от себя Антонову руку — исключительно, чтобы губам прикоснуться к пальцам, и засыпает, пока Антон поглаживает его по щеке. ** — Бывают ситуации, когда доводит до срыва даже мелкая, самая незначительная проблема. Тогда и понимаешь, что больше терапию нельзя откладывать… Арсений подкрадывается к двери, прислушивается и, встревоженный, входит. — Агния? — А? Блин, шумно? Потише сделаю, прости, наушники сели... — Я не об этом хотел поговорить, но сделай потише, да, Антон уже спит, — конечно, Антон не услышит, но Агнии знать о том, насколько у них хорошая шумоизоляция и что она по ночам может делать вообще всё, что захочется, лучше не стоит. В конце концов, у них есть соседи. — А о чем? В школе всё нормально. — Это здорово, ты большая молодец. — Она смотрит нетерпеливо. — Я услышал рекламу. Не специально, но, если тебе нужна поддержка... Я понимаю, мы не так близки, но ты всегда можешь ко мне обратиться. Если не хочешь со мной, Антон просто великолепный слушатель. — Пап, — у нее вырывается, кажется, непроизвольно — Арсений успевает отметить, как она замирает, моргает крупно несколько раз, перед тем как, привычным уже, ленивым тоном пояснить отцу очередную банальность про себя, — это просто реклама. Я смотрю трукрайм. — О. Ладно. Но если что... — Я запомню. Может, даже попробую как-нибудь... Думаю, будет смешно. Не смотри так, шутка! Я поняла, спасибо, это очень мило. — И не сиди долго. Тебе вообще нормально это на ночь смотреть? — кадры на экране сменяются на фотографии трупа, заблюренные, но всё же. Вон они, криминалистические номерки и ограничительная лента… — М-м, — она занята, глотает кофе. — Ладно. Я тогда пойду. Спокойной ночи. — Спокойной. Антон поворачивает голову, когда Арс прикрывает дверь, сонно сипит: — Всё в порядке? — Да, возможно, вырастим жестокого ребёнка… Смотрит какой-то трукрайм. — М-м, — сонное-отподушечное. — Она меня папой назвала, представляешь, — не в силах ждать до утра, возбужденно шепчет Арсений. Заговорила Агния рано — ещё до их с Олей развода, но сейчас ощущение, что даже первые шаги и первые слова столько радостного трепета внутри не вызывали, как вот это, оброненное мимоходом — словно бы в мыслях дочери он уже «папа», а Арсений — это только вслух, чтобы нюни не распускать. Ойкая, Антон резко на постели садится. Моргает и улыбается ярко, тянет к Арсению руки, чтобы притянуть к груди и обнять. — Это… Охуеть просто. Ты молодец, Арс. — Не верится. И что она здесь, с нами. Живёт… Антон издаёт чуть слышный, очень тёплый смешок-фырк где-то около Арсеньевского уха. — Мне тоже. Но я очень рад, что она здесь, — и кивает, подтверждая сказанное невербаликой. — Ой ли? Столько проблем, — тянет Арсений. — Да и пофиг. Справляемся же, — Антон жмёт плечами. — Она делает тебя счастливым. Проблем у них и правда много: чего только стоило нежелание Агнии идти в школу, появившееся оттого, что за неделю она не смогла найти себе подружек и сидела за партой одна. И вообще, быть новенькой в девятом классе — отстой, ладно бы на год позже, может, повезло бы попасть в только сформированный класс… Ещё пришлось искать новую команду по «Что? Где? Когда?» — и это оказалось даже сложнее, чем найти хорошую школу. Обсуждать ситуацию с родителями, заново знакомить Агнию с бабушкой и дедушкой, покупать одежду, косметику и бытовые приблуды, определяться с карманными, учиться отрицать любую их связь на публике, утешать, потому что Ольга не звонит и утешать, когда всё-таки звонит и присылает курьером вещи… Хорошее тоже было: Агния свыклась с отсутствием клининга и начала готовить себе всё сама, почти всегда оставляя порцию для Антона, а в приступах доброты — ещё и для Арсения. И да, это было похоже если не на недостижимое счастье, то, по меньшей мере, на настоящий домашний уют. — А вот и нет. — А? — Антон крупно моргает, потерявшись в пространстве и времени за время, которое Арсений думал о том, о сём. Арсений двигается ближе к нему по своей подушке: — Счастливым меня делаете вы, — выделяет последнее слово интонацией и тянется, чтобы поцеловать, как вдруг чувствует под рукой влажность подушки. — Ты что, плачешь? Почему подушка мокрая? Антон бурчит: — Это слюни. — На моей подушке? — Антон пытается подушку потянуть на себя, но Арс его пальцы разжимает и тыкает в бок. — Ай! Слушай, я сейчас подумал… Нам нужна собака. Я буду говорить, что это она. Фыркая, Арсений соглашается: — Пожалуй, ты прав. Теперь можно и собаку. Уже не страшно. Антон приподнимается, бодает его головой в плечо, обрекая Арсения на падение на эту самую слюнявую подушку и нависает над ним. Они смотрят друг другу в глаза — Антон сплетает пальцы их рук. Антон его целует — тоже слюняво. А потом и вовсе тянет его пальцы в рот, всё, чтобы доказать, что Арсений не такой и брезгливый, когда дело доходит до Антоновых слюней. Арс возмущается притворно, но сдается после ещё одного поцелуя. Лукавит, конечно, Арсений лукавит — ему с Антоном ничего не страшно, и так было и до Агнии: иначе они бы, наверное, просто не справились.