Ask me to stay

      Юджи понятия не имеет о том, когда все это началось и что этому предшествовало. Как это вообще произошло? Почему. Почему его сердце выбрало мужчину, старше его на тринадцать лет? Возможно, причина крылась в отсутствии отцовской фигуры в жизни, или же в незаживших детских травмах?       А если… взглянуть на ситуацию под другим углом, копнуть глубже и дальше… Нормально ли вообще любить мужчину, который старше тебя на десяток лет? Опыт и зрелость, понимаете? Разве девочкам не нравятся взрослые, более состоятельные и разумные дяденьки?       Ну, возраст — ключевой фактор, нет? Для Юджи точно. Да и… Взрослые ассоциируются с мудростью, компетентностью, финансовой стабильностью. Это ведь привлекает? Должно привлекать. Но возможно… возможно, дело не только в том, что ему нравятся постарше. Может быть, дело заключается лишь в нем? Возможно, Сатору Годжо — это исключение из правил, и здесь не все сводится к возрасту. Он ведь…сам по себе казался особенным.       Казался…       Черт. Сидеть и прокручивать все это в голове после произошедшего — не самое удачное занятие. Но… что еще делать? Как вообще избавиться от разочарования, плотно осевшего в груди? Найти момент, когда все началось? А что это даст?       Итадори правда не знает, когда это началось. Хотя, если говорить точнее, он знает, когда зародилось это чувство, но не понимает, как оно разрослось в нечто неразрешимое. Так… если прикинуть, то это произошло два года назад. Точно. Да. Ему тогда было шестнадцать — время юношеского идеализма, бурного пубертата и старшей школы.

***

      — Почему мы не можем просто пойти к тебе? — ворчит Мегуми. Он — сосед по парте, или, как сказать, единственный друг в классе. Перешли ли они из разряда одноклассников в друзей — Юджи не знает. Возможно? Но тогда почему Мегуми так упорно не хочет, чтобы они пошли к нему домой?       — А почему не к тебе?       Мегуми на мгновение застывает, а Юджи празднует в душе маленькую победу. Лучшая защита — это нападение, не так ли? Было бы чудесно, если бы Мегуми просто согласился и не метнул стрелки обратно к Юджи. Тогда ситуация могла бы стать сложнее…       Ну, просто… а что еще ему сказать? Идти к Юджи — не вариант. Причина была очевидна: беспорядочно разбросанные вещи на полу и кровати, завал бумаг и тетрадей на столе, перевернутая груда вещей в углу комнаты. Чистюля Фушигуро точно впадет в шок, переступив порог. Юджи не хочет вызывать скорую, и… да, до Фушигуро значительно ближе, чем до него.       И в самом деле… кто решает назначить совместный школьный проект всего за день до срока? О такой вещи стоило бы предупредить заранее… Он бы с радостью (нет) принялся за уборку. Было бы хоть не так стыдно.       На самом деле, у него есть множество слов и аргументов, которые он мог бы еще сказать; Итадори готов сражаться до последнего дыхания — и… к счастью, не приходится развивать эту мысль дальше. Звезды, как будто сжалились над ним, и Мегуми, с легкой долей сомнения, согласился делать домашку у него, осторожно предостерегая о своем несколько эксцентричном опекуне. Юджи уверил его — это не составит проблемы.       Это не проблема.       Проблема — перевернутая комната и медленно работающий ноутбук. А то, что Мегуми считает проблемой — бред. Бред, и никакая не проблема.

***

      Нет, это проблема.       Юджи понимает это, когда видит Его. Дыхание перехватывает, ноги чуть дрожат, в ушах нещадно шумит, в голове всё плывет, а перед глазами яркими огоньками взрывались фейерверки. Итадори осмелиться сказать, что никогда не встречал никого столь прекрасного и красивого. Взгляд сам падает на расстегнутые пуговицы воротника, на закатанные рукава рубашки, которые обнажают крепкие руки — мышцы, словно выкованные из стали, на которых проступают вены. Обтягивающая одежда изысканно подчеркивает каждый изгиб тела — мощного и мужественного… Такое тело он видел только в каком-нибудь фильме…       А еще волосы… белоснежные, словно свежевыпавший снег. И опять же, такой цвет волос вообще существует? Лицо Юджи заливается густым румянцем, словно он оказался в самый разгар жаркого лета. Он спешит отвести взгляд на свои ноги, желая хоть как-то укрыться от пронизывающих до самых глубин его души голубых глаз, которые будто смотрят в самую суть его существования. Живот скручивает приятной истомой.       Юджи понятия не имел, как в его наивную голову могли забраться такие развязные и ужасно грязные мысли при одном лишь взгляде на этого человека. Горло пересохло моментально. Любовь с первого взгляда — это, возможно, лишь бред сивой кобылы… Юджи никогда не был романтиком, и он сам это признаёт. Однако, ощущая, как на щеках разгорается жар смущения, он начинает сомневаться в своих собственных словах.       Почему…       — Мегуми много о тебе рассказывал, — произнес веселый, слегка хрипловатый голос, заставляя его вздрогнуть. — Я его опекун, Годжо Сатору. Можешь звать меня просто Годжо-сан.       …он так привлекателен?       — Д-да, здравствуйте, я Юджи, — ответил он, трепеща от волнения. Их руки встретились в рукопожатии — плавном и уверенном. Чужая ладонь была горячей, большой и крепкой. Он первым убрал свою руку, ведь его лицо и так горело, как спелый помидор, и не хотелось закопать себя в яму.       Но… Боже, мужчина стоял так близко, что Юджи уловил тонкий аромат одеколона, исходивший от его кожи. Это… щекочущее чувство внутри только усиливалось.       — Не буду вас отвлекать, мальчики. Но, пожалуйста, без шалостей, — подмигнул Годжо, усмехаясь с легкой иронией, и, шутливо прищурившись, словно напомнил о том, что был рядом.       Юджи вновь приподнимает взгляд, и как будто случайно его внимание приковывается к очертаниям чужих губ, сверкающих бальзамом, а также к широкой улыбке, излучающей некий волшебный свет. Затем он снова проводит осмотрительным взглядом по стройному, крепкому телу, скрытому под тканью одежды.       Тогда, в ту секунду, он понял, что влюбился — наивно и глупо.

***

      Он стал часто ходить к Мегуми. Невозможно было не ходить. В какой-то мере это превратилось в традицию — так систематично ходить к однокласснику. У Юджи даже выработалось расписание — вторник и среда. А порой, удавалось уговорить Фушигуро остаться на ночь в выходные — редко, но все же. Все это, конечно, оправдывалось дружбой. Юджи пытался убедить даже себя в этом. Фушигуро — действительно классный друг. Он всегда выслушает, поддержит, поможет. С ним весело. Он знает массу интересных историй и великолепно выбирает фильмы. И дома у него комфортно — чистота, порядок, минимализм. Огромный дом. И…       …И опекун у него красивый… Ужасно привлекательный.       Черт побери.       Было ли дело исключительно в опекуне? Нет, конечно. Но это не могло не играть значительной роли. Ну, главное в приоритетах — это провести время с другом, а Годжо-сан — это так… приятный бонус. Дополнение, ага.       Наверное, это странно. Странно, что он так часто приходит к другу. У него что, нет своего дома? Но, с другой стороны, они сблизились. Друзья ведь проводят время вместе, верно?       Черт.       — Так… твой опекун свободен? — спрашивает однажды розоволосый, словно в случайном порыве. Невзначай, будто вопрос этот не таит в себе никакой нагрузки. Задавать такие вопросы — само собой разумеющееся.       — Да.       — Вот как, — отвечает он однокласснику, и это «да» вдруг окрыляет его душу.       Однако взгляд Мегуми — пристальный, слишком пристальный — спускает его с небес, и Юджи в сердце своем искренне надеется, что тот не догадывается. Он не должен знать, не должен подозревать. Если тайна раскроется… боже, это будет позор. Лучше, чтобы его маленький секрет не знать никому.       Хотя, возможно, правильнее сказать, что Юджи и не утруждает себя маскировкой, ведь он словно заворожённый пялится на Годжо Сатору, как на величественное произведение искусства, что стоит прямо перед ним. И когда его влюблённый и щенячий взгляд будет замечен, это лишь вопрос времени.       Как же все это глупо.       Влюблённость, подобно неумолимому паразиту, лишь усиливает свои тиски. Она заставляет потеть ладони, вырывает из груди сердце, и заставляет вкусить это дурацкое слово «влюбился» до конца.       Это так все глупо.       И, в то же время, ужасно сложно. Просто… что еще можно сделать в столь непростой ситуации? Что еще можно сделать? Как ведут себя люди в подобных обстоятельствах? Читают гайды? Юджи… он да, что-то подобное делал… Гайд о том, как разлюбить человека. Один из его советов заключался в том, чтобы не смотреть на объект своих чувств — особенно голодным взглядом. Но знаете что? Это на грани невозможного. Как отвести взгляд? Он не в состоянии это сделать. Юджи вновь попадает в ловушку бездействия, словно околдованный, и снова он не в силах оторвать взгляд от Годжо-сана.       Особенно… в те моменты, когда Годжо-сан стоит в простой темной футболке, занятый приготовлением ужина. Взгляд автоматически падает на его крепкие предплечья, ловкость рук, мощную спину. На милый голубой фартук, украшенный сердечками. На длинные тонкие пальцы, с которых капает соус, и на быстро юркнувший язык, скользнувший по губам.       Даже волосы Годжо-сана, слегка взъерошенные и небрежно уложены, кажутся чем-то великолепным. Они вызывают непреодолимое желание дотянуться, поправить, зачесать назад. Какие они на ощупь? Мягкие, словно облако? И чем они пахнут?       Годжо либо не замечает голодного взгляда младшего, либо сознательно игнорирует его, но явно ничего не предпринимает. Разве что…       … смотрит в ответ.       Немного насмешливо, с всегда приподнятой бровью — по-хитрому, как будто в его взгляде таится загадка. Чужие голубые глаза, подобные чистому небесному своду, преображаются, словно налившись глубокой синевой. Выглядит так, будто взгляд становится тяжелым, насыщенным. С прищуром.       Это слегка озадачивает, даже гораздо больше, чем хотелось бы признать. Всплывает вопрос: стоит ли искать смысл в этом взгляде, и есть ли он вообще? В таких вещах так легко ошибиться.       Что ж, эм… Возможно, Годжо просто привык вести себя так, он может открыто смотреть на всех, чуть прикусывая губу и насмехаясь, как будто это его способ общения с миром. Ну, Юджи не мог точно сказать.       Однако одно было абсолютно ясно — Юджи с головой погружается в свою первую влюблённость. И, пожалуй, также в первое разочарование. Не взаимность.       Знаете, это удивительно странно. С одной стороны — яркие краски юности, кипящая кровь в жилах и безграничная энергия. Желание произвести впечатление и показать себя. И ведь влюблённость — это чудо, особенно первая, она учит любить, восхищать и мечтать. Она как весенние цветы, расцветающие под солнечными лучами.       Все прекрасно.       Но… как всегда, есть и беспощадное «но», скрывающее в себе первые непростые переживания и разочарования. Это словно внезапно наступившая осень, застигшая врасплох. Это кажется чем-то…ненормальным немного. Точнее, новым. То, что раньше не ощущал никогда.       Неужели это и называется повзрослеть?       Разве это и есть так называемая взрослая жизнь?       Не хотелось разбивать свои розовые очки. Итадори любил их носить, ведь так мир казался ярче и легче. Но, увы, разобьет он их сам. То, что он желает, кажется неправильно, может быть, даже недопустимо. Он осознает, что не хочет строить никакие надежды.       Как это сказать? Итадори… просто принимает свои чувства, но не вынашивает планов по завоеванию сердца опекуна лучшего друга. Мм, просто принял свои чувства как факт. Ему было ясно, что это — лишь глупые мечты, и не стоит ожидать, что на него обратят внимание. Юджи — школьник, который вряд ли достоин внимания. И, конечно же, самое разумное решение — оставаться в тени, строя иногда неосуществимые фантазии.       Он очень хочет быть реалистом и прекрасно понимает, что его воображение и образы, возникающие в сознании, удовлетворяют его желания. Может, что скоро влюбленность и вовсе пройдет. Такое ведь бывает, да.       Но… Итадори, безусловно, хотелось большего. Это было очевидно и не требовало объяснений.

***

      Юджи семнадцать и… как это сказать, кое-что меняется. Нет, он дальше любит Годжо Сатору, но теперь…       Он начинает лучше ухаживать за собой. Хотя, стоит признать, ухаживал он и раньше — всегда выглядел аккуратно, носил чистую одежду и соблюдал гигиену. Но теперь… Спортивные штаны, некогда удобные и широкие, сменяются узкими брюками, которые подчеркивают округлые линии бедер и зада. Легкая футболка, словно по капризу судьбы, соскальзывает с плеча, приоткрывая изящную линию шеи. Это просто новый стиль, вот и все.       А еще… Юджи даже полюбил укладку волос. Порой процесс как-то отвлекает от ненужных мыслей. И, конечно, он стал регулярно бриться, смело надевая шорты в знойное лето и открывая миру свои стройные ноги.       Одним словом, он стал выглядеть значительно лучше. Хотелось бы сказать, что это для себя, но, разумеется, это не так. Очевидно, что не так. Поскольку его поведение тоже меняется. Не то чтобы специально — просто так получается. Например, совершенно случайно он прогибается в пояснице, вытаскивая посуду с верхней полки. Или часто поправляет свои волосы, чувствуя дрожь пальцев. А порой его нога касается чужой ноги под столом, и он, смущённо извиняясь, оставляет её на месте, как будто это естественно. В те мгновения, когда его просят подать что-то за ужином, его рука невольно касается руки Годжо-сана, и это мимолетное прикосновение рождает в глубине живота щекочущее волнение.       Судорожно хочется треснуть себя по голове, но… чёрт, это происходит само собой. К сожалению, каждая мелочь лишь усугубляет положение. Обычный лёгкий хлопок по плечу вызывает в душе бурю и каменный стояк в штанах. Итадори чувствует себя извращенцем. Немного. Нет, не немного.       Это всё так… неправильно. Каждое прикосновение разжигает в нём что-то скрытое, волнующее и тревожное. И…       Пожалуй, лишь в ночной тишине дано было позволить себе расстаться с навязанными принципами. Сидеть, широко раскинув ноги, и надрачивая член так, словно в полузабытьи. К счастью, с воображением проблем не было.       Из любого и мельчайшего прикосновения можно было создать целую сцену: то, как его нежно бросают на смятые простыни, жадно целуя, или зажимают у стены, трахая и шепча сладкие слова на ухо. Можно было представлять все, абсолютно все. Именно это играло важную роль.       Мечты и грязные фантазии… Хотелось утонуть в них. И все же, это было отнюдь не сексуальное влечение. Юджи уверен.       Юджи мечтает не только о страстном сексе. Он мечтает и о большем: о завтраках в постель с мягким светом утреннего солнца, о романтических свиданиях, наполненных шепотом нежных слов о любви, и о совместном будущем, которое обязательно должно быть. Но, увы, рассчитывать как на первое, так и на второе было бесполезно. Можно было только мечтать.

***

      — Я ведь всё ясно объяснил, — недовольно шипит Фушигуро, скрестив руки на груди. — И я не виноват, что ты такой бездарь в матеше, — делает долгую паузу, — Может, стоит подумать о репетиторе? Просто… Я бессилен, — одноклассник поднимает руки в жесте капитуляции. Итадори вздыхает с явным преувеличением.       Почему всегда в нём проблема? Почему сразу бездарь? Конечно, он не является математическим гением, и это очевидно, но… может, математика действительно сложная?       Да и дело не только в математике, размышляет Юджи. Проблема, возможно, скрывается глубже. Безусловно, он не мог бы точно судить, но… на его взгляд, затруднение заключалось в самом преподавателе. И нет, он не думал, что Нанами-сенсей некомпетентен. Они находили общий язык. Но переходить к практике, не овладев теорией — это не самое лучшее решение.       — Почему я должен платить за знания? — недоумевает он, — Тем более, ты видел цены на репетиторов? У меня есть деньги, но мне их жалко тратить, когда я сам могу разобраться.       Мегуми привычно закатывает глаза и нельзя сказать, какой это уже раз за этот непомерно длинный вечер.       — Что-то я не заметил, — продолжает друг раздувать спор с легкой ироничной улыбкой.       Юджи тоже строит недовольную гримасу, отвернувшись. Он откидывается на спинку стула, запрокинув голову.       Ну, Мегуми давно пора осознать, что не все, как он, являются отличниками, для которых математика — пустячное дело. Некоторые, как Юджи, лишь хорошисты. В гуманитарных дисциплинах они, несомненно, сильнее. Вот у Итадори с историей — прекрасно.       А эти числа и уравнения… кто их вообще понимает? Как можно понять все это? И какой, к черту, репетитор? Весной, к тому же, цены только взлетают… Разве он не сможет разобраться сам?       Может, Мегуми просто не так объясняет? Или действительно он слегка недалек? Глуповат.       Как долго они уже сидят, к слову? Скоро придет Годжо-сан, и настало время отправиться к Фушигуро. Это привычный ритуал: они выполняют домашние задания на широкой и уютной кухне, пока Годжо-сан не вернется с работы, а затем переносят свои дела в не менее комфортную комнату друга.       — Все же подумай о репетиторе. Я даже знаю некоторых, — продолжает темноволосый, его голос наполнен настойчивостью.       — Я же сказал, что не хочу.       — Это только поможет тебе, — вновь настаивает Мегуми.       Зачем ему это? Неужели он не способен принять решение сам? К чему все эти уговоры? Фушигуро начинал немного раздражать.       — Не думаю.       — Я не собираюсь вечно помогать тебе.       — Ну и прекрасно.       — Юджи! — уже явно сердится Фушигуро. Его губы плотно сжаты от упрямства Итадори.       — Мегуми?       — Юджи!       — Мальчики, прекратите ссору, — вмешивается в натянутую атмосферу хрипловатый голос Годжо-сана. Юджи вздрагивает, выпрямляясь на стуле, словно его поймали на месте преступления.       Неужели действительно уже шесть часов? Как-то неожиданно даже. Получается, что делают они (он) домашку уже…около часа?       Позади него слышатся шаги. Он сидит спиной ко входной двери, поэтому мужчину не видит, и едва хочет повернуться, как на его голову укладывается чужая ладонь. Обычный жест… Но в одно мгновение становится не по себе. Приятно не по себе.       Стоит сказать, что Годжо часто так делает: слегка взъерошивает волосы, мягко касается плеча, придумывает ласковые прозвища. В этом его стиль. Всего лишь стиль, манера общения, если так сказать. Додумывать нечто иное Юджи не желает.       Однако… иногда, очень редко, казалось, что эти жесты размывают границу, превращаясь во что-то другое, чем просто физический контакт. По крайней мере, Юджи так это ощущал. Но не принимал.       — Что случилось? Что мои малыши не поделили? — интересуется он, и Юджи уверен, что тот смотрит на Мегуми. — Вас слышно даже на улице! Впервые вижу, чтобы вы ссорились. Так что, м? Папочка Годжо всё решит.       — Перестань так себя называть.       — Хочу и буду, — проворчал мужчина, с капризом в голосе.       Как жаль, что Итадори не может его так называть… Это довольно, скажем, мило? По крайней мере, живот приятно сводит от одной лишь мысли.       Папочка. Звучит так нежно. Непривычно. В голове это вызывает смущение. Да и как можно так назвать? Ему всего тридцать. Весьма молодой возраст, не так ли? В самом расцвете сил.       Ах… Годжо действительно в расцвете. На вид ему едва ли дашь тридцать — скорее, двадцать пять, максимум. Он и не папочка вовсе; просто само слово звучит восхитительно. Хотя, возможно, Юджи оказался фетишистом.       — Итадори не понимает математику — вот и весь секрет. И я устал объяснять ему это. Видишь? Ничего же масштабного!       Юджи осознает, что выпал из реальности. Черт. Неловкость и легкий стыд заставляют Юджи сжаться. В глубине души он не хотел предстать перед Годжо-саном в образе глупого школьника, не способного понять тему по математике. Как же это неловко… Ты прилагаешь все усилия, чтобы избавиться от подросткового клише, стремишься предстать перед всеми взрослым, но внезапно случается что-то вроде этого, — в такие моменты хочется провалиться сквозь землю.       — А-ага. Мегуми пытался мне её объяснить, — произносит он, стараясь сохранить невозмутимость, невзирая на волнение.       — Правда, пытался, — вставляет Мегуми с подтекстом, но Юджи не поддается на провокацию.       — Но я… немного не понимаю, — наконец выдает розоволосый.       — А что за тема? — спрашивает Годжо-сан с неподдельным интересом, при этом его внимание концентрируется на Юджи.       Юджи не видит мужчину, стоящего позади, однако ощущает его дыхание на затылке, когда тот наклоняется, заглядывая ему через плечо в тетрадь.       — Тут… уравнения, — бубнит Юджи, чувствуя, что смущение растет еще больше под внимательно изучающим взглядом Годжо-сана.       — Оу. Это не выглядит сложным, — тихо произносит мужчина. — Хотя я окончил школу давным-давно, всё это помню. Удивительно, не правда ли? — смеется он, и смех его звучит, как мелодия. — Так что, нужна помощь? Я неплохо разбираюсь во всём, и в математике тоже. Не отказывайся.       Годжо-сан наклоняется ещё ближе, его лицо совсем рядом, чуть над плечом, и это… это настоящий кошмар. Никогда прежде Годжо-сан не был так близко.       Итадори не нужно зеркало, чтобы осознать, как его щеки заливаются румянцем, принимая позорный томатный оттенок. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Нужно сосредоточиться на математике. Страница тетради становится его единственным убежищем. Он ощущает, как Мегуми изучает его взглядом, слишком пристально, но сейчас нет времени размышлять об этом.       — Нужна, — произносит Юджи, его голос тих, но решителен.       — Я тогда пойду. Когда закончишь, приходи в комнату, — говорит Мегуми, поднимаясь со стула. Скрип половиц, шаги уносят его прочь.       Оу, они остались одни наедине. Коленки слегка дрожат. Это так волнительно. Они никогда не были вдвоём. Но сейчас нужно прекратить об этом думать. Годжо-сан вновь приближается, и вау, его ухо моментально обжигает горячее дыхание. Член опасно дернулся в штанах. В голове продолжает пульсировать «папочка».       — Вижу, ты всё зачеркнул, — шепчет в его ухо Годжо-сан. Юджи закусывает губу, чувствуя, как в груди колотится сердце. — Напрасно, ведь ты двигался в правильном направлении. Мегуми разве не объяснил этот момент?       — Он ужасный учитель.       — Мм, вот как. Из меня тоже не самый лучший, но… я готов постараться. Давай начнём с первого уравнения, — продолжает Годжо-сан, не отрывая взгляда от тетради. Юджи ощущает, как его сердце замирает, когда рука мужчины скользит по странице, его пальцы едва касаются кожи Юджи.       Может, это была ошибочная затея — соглашаться?       Ох… как же горит лицо. И как же становится тесно в штанах. Мужчина что-то объясняет, и, кажется, пора уже начать его слушать. Просто ситуация чрезвычайная! Надо взять себя в руки и думать о математике. О математике, и только о ней. Убрать из головы грязные мысли.       — Смотри, сначала убери скобки, — говорит Годжо-сан, его голос становится глубоким и низким. — А затем… — дыхание его мягко касается шеи Юджи, и тот невольно напрягается, стараясь сосредоточиться на произносимых словах, — Подставь значение.       Пальцы обрисовывают линии на тетради, как будто рисуя невидимые узоры.       Пора прекращать выпадать из реальности.       — Да, да, я понимаю, — тараторит Юджи.       Неожиданно ладонь мужчины мягко охватывает руку Юджи, совместно удерживая несчастную ручку. Пальцы погружаются в тепло чужой руки. Итадори сходит с ума.       — Давай попробуем решить это вместе, — предлагает Годжо, его рука всё ещё на руке Юджи. Он думает, что Годжо-сан даже не догадывается о навязчивых мыслях, терзающих его воображение. И хорошо, что не знает.       — Важно не забывать о порядке действий, — продолжает учить Годжо, направляя ладонь парня вниз. — Вот тут ошибка у тебя и случилась. Ничего страшного, в математике легко ошибиться. Видишь, где ещё допустил неточность?       Юджи кивает, теряя голову от восхитительного шёпота, звучащего в ухе.       В голове две задачи: первая — продолжать слушать низкий тембр голоса, вызывающий волнение, вторая — старательно постигнуть азы математики.       — Ты понимаешь меня, Юджи?       — Да, конечно.       — Посчитаешь это для меня?       Парень считает цифры, складывая в уме и не догоняя почти ничего. Блять. Надо уже просто успокоиться.       — Умница. Превосходно. Пора перейти к следующему шагу, — произнес Годжо, наклоняясь ближе и опираясь левой рукой на стол. Итадори, нервно прикусив губы — в который раз за этот вечер — чувствовал, как его нижняя губа была обкусана от волнения. Годжо-сан нависал над ним со всех сторон; его руки окружали пространство с обеих сторон, а голос мужчины, шепчущий на ухо, звучал невыносимо сладко. Это было похоже на пытку.       На испытание. Самое трудное испытание в его жизни. Не потерять рассудок, когда мужчина так близко, сжимающий его со всех сторон, и при этом нужно было считать цифры, слушать и кивать на автомате, хотя в душе непрекращающийся поток мыслей: а что, если сейчас ему шептали бы другие вещи…? Например, какой он послушный мальчик…       Это кажется ненормальным.       — Тебе нужно осознать, как важно двигаться вперед, не теряя из виду общую картину. Видишь, что тут ты…       Годжо медленно чертил его рукой.       — Сможешь так же?       Кивок.       — Ты справляешься, — тихо произнес Годжо, и в этих словах звучала мягкая похвала. Юджи закрыл глаза, стремясь навсегда запечатлеть этот момент. — Хм… осталось еще одно, — добавил он.        Глаза Годжо были устремлены на страницу, но его внимание было сосредоточено на Юджи, и это ощущалось. Как будто невидимый взгляд сверлил его — этого невозможно было не ощущать.       — Тут, на самом деле, принцип схожий. — Беловолосый продолжал, углубляясь в объяснения. Чужое дыхание оказалось неожиданно близко — и это было почти невыносимо! Он слышал, как мужчина делает каждый вдох, и, черт возьми, мысли стали совсем уж расплывчатыми.       Пока Годжо-сан объясняет ему математику, в сознании Юджи вдруг рождается безумная фантазия — а что, если они займутся сексом на этом столе? Не сейчас, но, разумеется, когда-нибудь потом.       Черт.       Раньше он мог сосредоточиться на этих дурацких примерах, но сейчас, когда его рука сжата, когда горячее дыхание касается уха, Юджи окончательно теряет голову — это похоже, скажем, на цепную реакцию, когда одна мысль неизменно порождала другую, и уже нельзя было остановиться. Подсознание подводило его, разыгрывая перед мысленным взором сцены, переплетая реальность и мечты.       Не вовремя. Совершенно не вовремя. Юджи представляет себе, что будет, если его разложат прямо на этом столе. Он честно не хочет представлять это, но картина невольно сама возникает в его сознании: вот он лежит на столе, с широко разведёнными ногами, а над ним нависает Годжо.       Нужно сосредоточиться на математике. Ма-те-ма-ти-ке. Не стоит обращать внимания ни на Годжо, ни на этот просторный кухонный стол, который, кажется, создан для… На нем так много места… Может, заниматься любовью на нем — не так плохо?       Нет, надо срочно смотреть в тетрадь. Да, точно.       Интересно, как любит Годжо-сан? Трахаться, в смысле. Любит ли он это делать грубо и быстро? Или, напротив, предпочитает медленно и нежно, растягивая каждый момент и каждую секунду? Он любит резкие толчки, наполненные страстью? Или ему по душе плавные, нежные, наполненные романтикой? Типа, сейчас мужчина так ласков, и сам по себе он нежный, аккуратный. Но в сексе он… какой? Может, он властный? Замечал ли Юджи когда-либо в нем что-то особенное? Трудно сказать. Черт. Опять думает не о том.       — Юджи-и, не отвлекайся.       — Что?       Парень округляет глаза, и, боже, неужели он так сильно отвлекся? Щеки продолжают гореть, а в душе ощущается стыд и неловкость. Какой позор. Не стоило позволять себе думать об этом.       — Реши для меня это действие, солнце.       Что?       Приходится сглотнуть и с усилием начать считать, надеясь, что он прекратит блуждать в своих мыслях. Пока ручкой он складывает цифры, чужая рука не исчезает — она по-прежнему греет его ладонь, ненавязчиво покоясь на ней.       — Ты действительно справляешься, — произносит Годжо, его голос наполнен легкой иронией. — Кажется, уже разобрался, да? Понял более-менее, как это решать?       — Кажется, да.       Кажется, нет.       Он делает глубокий вздох, и звук его дыхания разрывает оглушающую тишину, которую никто не смел нарушить. Они вроде как завершили, верно? И теперь можно выдохнуть, да?       Можно передохнуть, расслабиться, а еще быстро рвануть в туалет, чтобы сбросить накипевшее напряжение. Ух, вот и сердце, наконец, начинает успокаиваться. Сколько они так сидели? Итадори ощущает, будто прошла целая вечность. Этот день он непременно запомнит, как самый смущающий, неловкий и позорный — может, стоит пока вообще избегать встречи с опекуном Мегуми? Юджи действительно неплохо так опозорился, сидя как мямля и дрожа при каждом слове. А еще этот проклятый стояк. Чем он вообще думал? Вот бы ударить себя чем-нибудь.       Что ж, вроде как пора отправляться к комнате Мегуми, но… мужчина продолжает нависать с обеих сторон, а дыхание всё еще щекочет его ухо и щёки. Итадори решает повернуться. Он не смотрел на Годжо-сана с самого начала их урока, почти всё время уткнувшись в зачеркнутые каракули или угол стола. Теперь, повернувшись, он замирает.       Вау. Между ними всего лишь несколько сантиметров, и самое удивительное — голубые глаза мужчины устремлены прямо на него. Его лицо оказывается так близко, что он может различить каждую черту: губы, нос, глаза. Эти невыносимые глаза, на которые он залипает уже год, светло -голубые. Они напоминают… море? Океан. Такой прозрачный и… красивый. Глубокий, насыщенный цвет.       Но вот, в этом взгляде есть что-то хитрое, немного хищное, полное заинтересованности. Хочется спросить: почему он так смотрит? Почему не отстраняется и чуть улыбается? Улыбка краешком губ, игривый взгляд — словно приглашение. Это знак? Или всего лишь игра? Шутка?       Итадори не может ошибаться сейчас, верно? Или он вновь витает в своих фантазиях? Психологическая проекция? Или, как ее там, называют? Когда видишь то, чего нет — когда видишь то, что лично сам хочешь видеть. Да, что-то такое он уже читал когда-то в интернете.       Он облизывает губы, жест не ускользает от взгляда мужчины, который в ответ повторяет его движение. Мысли роятся в голове, как пчёлы в улье. Что произойдёт, если он вдруг приблизится? Прижмётся к этим манящим губам? Его оттолкнут? Наверняка. Юджи смущённо отворачивает голову.       — Разберёшься с остальными? — хрипло спрашивает Годжо-сан.       — Да       — Умница.       В животе закручивается нечто нежное. Сколько раз он сегодня уже слышал похвалу? И по-прежнему это приятно — словно что-то медленно плавится внутри. Мужчина собирается уйти, но вдруг вновь наклоняется к его уху.       — Было бы еще замечательнее… если бы ты не отвлекался. Понимаю, молодость и пубертат делают свое дело, но…       Юджи сжимает пальцы ног от невыносимого волнения, вслушиваясь в слова:       — Немного неприлично, мм? Особенно в моем присутствии.       — Годжо-сан, я не… О чем вы?       Резкая боль в голове от волнения. Черт. О черт. Паника поднимается так высоко, что кажется можно утонуть.       — Не заметить твой стояк и румяные щеки может только слепой, — смеется беловолосый.       Юджи хочется провалиться в землю или исчезнуть.       — Простите! — вскрикивает он, но его усаживают на месте, массажируя плечи с легкой, но ощутимой силой.       — Давно ведь?       Юджи не знает, о чем именно его спросили — о его возбуждении или о ситуации.       — О чем ты думал? Не ври мне, — настаивает объект любви, снова ухмыляясь.       — О многом.       — О чем же?       — Эм…       Юджи чувствует, что Годжо читает его мысли.       — Я не буду ругать тебя.       — О вас, — слова вырываются из уст с резким выдохом и тихо. Но Годжо слышит. Лгать он не в силах. В голове лишь эхо пустоты. Всё произошло слишком внезапно, словно холодной водой обкатили.       — Малыш, ты ведь ещё ребёнок, и ты это знаешь.       — Я уже не…       — Не перебивай, — его прерывают. Годжо-сан делает паузу, затем хрипло смеётся. — Ты же ещё… школу не окончил. Ох, уму непостижимо… Я никак не планировал связываться с теми, кто моложе меня на тринадцать лет, ха-а. Даже как-то не предполагал, знаешь, что могу быть симпатичен кому-то такому молодому.       — В следующем году я окончу школу.       Итадори не понимает, зачем произносит это. Просто слова Годжо звучали так, что хотелось бы ответить: он не ребёнок. Ему почти восемнадцать, разница не смущает, да и плевать на неё.       — И?       Приходится повернуться, чтобы поймать его взгляд — уверенно и с вызовом. Если его разоблачили, то падать ниже некуда.       — Я стану совершеннолетним.       — И…?       — И я…       На него смотрят с такой серьезностью, что вся игривость, присущая мужчине, словно тает. Лицо его мрачнеет — брови нахмурены, губы плотно сжаты.       — Мы можем, мы могли бы… Знаете, я не буду жалеть. Я… — речь его сбивается, — Мне казалось, что я ошибаюсь, но теперь, кажется, вы все же заинтересованы во мне. Наверное. Я могу ошибаться, — горло пересыхает, а Юджи продолжает изливать свои мысли, и становится легче, — Но, возможно, это не так. И если вы тоже чувствуете что-то, то почему бы не попробовать? Я не буду жалеть, разница меня не пугает. Я…       — Подожди, — прерывают его, — Не рановато ли для таких разговоров, а? Я понимаю, ты волнуешься, но сначала окончи школу, хорошо? Юджи-кун?       — Но…       — Без «но». Я не отрицаю, что ты симпатичен и что-то есть. Интерес. Только… сейчас говорить об этом не время, верно? Я хотел бы обдумать. Год — это довольно много. Решать сейчас… ммм, нет, я не хочу. Когда исполнится восемнадцать и получишь диплом — тогда и побеседуем, солнышко. Договорились?

***

      Юджи исполнилось восемнадцать. Он закончил школу с почти идеальным дипломом и с экзаменами, сданными почти на высший балл. Вот и настало время взрослой жизни, верно? Скоро университет, подача документов и тому подобное — Нанами посоветовал ему несколько вузов, и он уже сделал свой выбор. Однако, смотреть в будущее всегда тяжело: приходится заглядывать далеко вперед, не ведая, что там ждёт, и просто, как говорят, плыть по течению.       Он ничего не знает, по правде говоря. И, честно признаться, сегодня — в этот яркий день выпускного — ему больше всего не хочется думать о будущем. И он не думает. Итадори отбрасывает все заботы прочь. В этот день он позволяет себе быть свободным: радуется и поднимает тосты, прощается с одноклассниками, пьет алкоголь литрами. Мегуми и его новая подруга Нобара, естественно, стремятся хоть как-то привести его в чувство. Они ворчат, читают нотации, но вскоре тоже поддаются веселью — обнимают его за шею, с каким-то нежным трепетом.       Вспоминают школьные годы, временами смеются, временами грустят о том, что такие моменты больше никогда не повторятся. Нанами, руководитель, тоже позволяет себе расслабиться, закрывая глаза на безумие пьяных учеников. Уже и Мэй, учительница английского, вовсю отрывается. Не такой уж плохой выпускной, да? Но только… не хватало кое-чего.       Да, Юджи полагает, что совершает верное решение — с позором покидает клуб, оставляя друзей в недоумении позади. Возможно, он действительно переборщил с алкоголем: в голове царит хаос, рациональность кажется недостижимой, лишь легкое приятное тепло разливается в груди. Даже если… Итадори ошибается сейчас — плевать. Эта ошибка стоит того. В эту ночь он стремится, чтобы его мечты воплощались в жизнь. Говорит ли в нем алкоголь — не имеет значения.       Неважно. Неважно.       Вечерняя прохлада не способна привести его в чувство. Итадори хочет остановить себя в какой-то момент… но нет. Он… он готов. Чтобы не вернуться назад, он бежит. Как прекрасно, что до дома Мегуми всего двадцать минут. И, черт возьми, в этот миг ему действительно хорошо. Настолько хорошо, что улыбка освещает его лицо. Это то самое ощущение, когда совсем теряешь рассудок: готов совершать поступки, о которых никогда не решался. Когда видишь… свободу? Это ведь она, да?       Свобода. Окрыленное чувство счастья и радости, не сползающая улыбка и громкий смех наполняет его. Опьянение — разве это так уж плохо?       И вот, мысли окончательно теряют четкость, когда он оказывается перед чужой дверью — дорогим двухэтажным домом, знакомым ему очень сильно.       Следовало бы, конечно, еще раз обдумать все это. И не один раз, честно говоря. На самом деле, стоило бы привести себя в порядок, умыться холодной водой или, в крайнем случае, ударить себя. Но… как только он это сделает, возникнет риск передумать, а этого быть не должно.       Поэтому Юджи не стремится ждать, не тратит время на раздумья; он просто стоит у чужой двери, набираясь смелости. Сейчас.       Стук в дверь — три осторожных, едва слышные шаги за ней, и вот… Годжо открывает, словно только что пробудился — одежда слегка помята, под глазами синяки, волосы растрепанны, а на лице читается усталость. Кажется, он или спал, или был погружен в работу. И, несмотря на небрежный вид, Годжо-сан улыбается, как всегда — с легким весельем в глазах и таинственной улыбкой на губах. Его взгляд изучает Юджи, жадно впитывая каждую деталь.       — Это не то… о чем я думаю?       Итадори переступает порог, закрывая за собой дверь и, сделав два шага вперед, осознает неутешительную правду — он не производит здорового впечатления. Расстёгнутый пиджак, свисающий галстук и запах перегара лишь подтверждают его собственные сомнения. Он не хотел предстать в таком виде, но время на размышления исчерпано, и, что важнее, он пришел с определенной целью, которую необходимо выполнить.       Не надо думать.       Парень снова приближается, и он чувствует, как алкоголь настойчиво развязывает его руки, вытесняя все переживания.       — Эй, малыш, я не скажу, что ждал гостей… — беловолосый с легкой неохотой пытается отодвинуть Юджи, но тот не сдвигается с мечта. — И… ты что, пьян? Нет, я, конечно, знал, что вы не невинные, и явно не сок собираетесь пить, но…       Итадори поднимается на носочки, задержав дыхание, и, слегка дрожащими руками, тянет мужчину к себе — немного смелее, чем он поступил бы в трезвом состоянии. Он целует его, словно запечатывая мгновение. Ответа нет, но его и не отталкивают — лишь осторожная хватка рук на его бедрах. Этого… достаточно, пожалуй.       Первый поцелуй. Обычно он должен быть наполнен нежностью. Он должен быть романтичным. Говорят, что первый поцелуй — это волнение, которое охватывает лишь однажды, оставляя по себе неизгладимый след. Говорят, о таком невозможно забыть.       И Юджи не забудет.       Эту мысль он крутит в голове, пока его губы касаются чужих. Первый поцелуй он запомнит: как тепло, нескончаемое биение сердца и терпкий запах одеколона Годжо-сана, сливающегося с атмосферой.       Он обнимает Годжо за шею, словно хочет заявить: я здесь — только для тебя. Открытый и уязвимый. Парень старается получить ответ, прижимаясь еще теснее, почти вплотную, и продолжает целовать, соприкасаясь с чужими губами.       Пожалуйста, пусть ему ответят — мелькает в мыслях где-то глубоко внутри. Отчаянно хочется любви, хочется ласки. Юджи ведь так долго ждал этого момента — ох, сколько раз он мечтал об этом, строил воздушные замки, фантазировал о том, как это будет.       К сожалению, его отодвигают назад — словно отрывают от земли. Годжо смотрит на это, и улыбка исчезает с лица, как и искорки из его глаз.       Взгляд становится серьезным, напряженным, и возникает ощущение, что в глубине души он немного зол. Почему-то слова застряли в горле, и внутренний голос шепчет, что он не хочет ошибаться. Юджи не желает оказаться за дверью.       — Юджи, — тихий шепот достигает его ушей. — Что ты делаешь?       Ему хочется ответить, но слова не находят выхода. В горле стало ужасно душно; воротник рубашки сдавливает его, как стальной капкан.       — Я не буду жалеть, обещаю, что не буду жалеть. Пожалуйста, я просто… Я прошу вас, я очень этого хочу. Почему…       — Просишь о чем?       Розоволосый не отвечает, вместо этого вновь тянется целовать — снова прижимается к желанным губам, жаждет близости, требуя любви. Хотелось нежности, ласки и прикосновений — только с ним. Только с ним. С тем, кто пробуждает трепет в груди.       Где-то в глубине его сознания зреет мысль, что все это — лишь бред. Говорит в нем лишь влюбленный дурак, с ума сходящий от наивной первой любви: что-то кричит, что все это глупо и… напрасно. Первая влюбленность пройдет.       Она всегда проходит, не так ли? Многие продолжают жить, проходят этот этап, находят новую любовь и идут дальше.       Но Юджи не хочет. Впервые он хочет поддаться капризам своего глупого сердца. Если есть шанс, зачем же от него отказываться?       Зачем?       Он хочет сохранить в себе эти воспоминания. Если жалеть — то потом, обязательно когда-нибудь потом, но не сейчас.       И мысли уносятся прочь, когда его целуют в ответ. Не с нежностью, а с безудержной страстью. Хватка на бедрах уже не осторожная, а властная; поцелуи теряют свою изначальную невинность. Целоваться действительно так приятно? Так восхитительно? Или лишь Сатору Годжо такое умеет? Целовать сладко, тепло и мокро. Настолько мокро, что между ними течет слюна.       Несмотря на свою неопытность, Юджи прилагает все усилия — его язык смело исследует чужой рот, он отвечает на ласки, интуитивно движется, но вдруг их зубы сталкиваются.       — Блять, — шепчет Годжо, словно обращаясь к самому себе, — Солнце, давай…       Но он не успевает закончить фразу, как и передумать — Итадори не позволит. Не сейчас. Не сейчас.       Он хватает Годжо за шею, тянет ближе, намного ближе. Прижимается к его брюкам каменным стояком, осознавая, что он не один возбужден — стонет, мычит. Нужно больше. В какой-то момент Юджи добивается своего, и Годжо срывается — причина, о которой он не хочет думать. Хватка с бедер стремительно перемещается на его шею, а ему отвечают, жадно вылизывая, оставляя следы на нежной коже.       Желание разгорается — больше, больше, больше. Юджи не может поверить, что до этого момента все казалось ему обычным, а теперь стало безумной симфонией ощущений. Он пытается удержать момент, запомнить все детали — много прикосновений, тепло их тел, и то щекочущее чувство живота, которое вновь тянет живот.       Всё, что было раньше, теряет смысл, когда губы соприкасаются вновь, вызывая дрожь по всему телу. И Юджи окончательно теряет рассудок, погружаясь в поцелуи: не в силах оторваться, цепляется за мужчину, как за утешительный спасательный круг; висит на нем и не отпускает, ощупывая твердые мускулы сквозь одежду, бормочет и требует большего.Поцелуй в ключицу, жгучий укус в шею. Лестница. Юджи не осознает, как они поднимаются вверх — перед его глазами лишь завеса возбуждения и небесно-голубые глаза.       — Малыш, я понимаю, что ты этого хочешь, — не унимается беловолосый, продолжая целовать. — Только… Прямо сейчас я должен отправить тебя домой. Я не должен… Позволять себе пересекать черту, даже если мне очень хочется. — сбивчиво шепчет он в шею, покрытую мурашками. — Ю-юджи…       — Хватит, — вздыхает парень, опираясь на стену. — Я знаю, вы тоже хотите. Не сдерживайтесь. Я прошу вас. — Он встает на одну ступень с ним.       — Ммм, нет, — препирается тот.       — Трахните меня, — срывается с припухлых, ярко-розовых губ.       Не то чтобы Итадори контролировал речь. Не то чтобы это было тем, что он хотел сказать — слова вырываются, как и желание — доказать, что он здесь, для него, и что с ним можно делать все что угодно. Слова, просящие не сдерживаться, а просто поддаться соблазну. И, признаться, это срабатывает, как спусковой крючок — Годжо-сан больше не прерывается, словно поддаваясь этому искушению. Касается его повсюду; чужие ладони исследуют лопатки, спину, нежные изгибы бедер.       До комнаты неизвестно, как они добираются, и, вероятно, не стоит об этом размышлять. Осознание приходит лишь тогда, когда он оказывается среди смятых простыней, а сверху нависает мужчина, снимая рубашку, которую никто не вспомнит, и бросая ее в темный угол.       Ему хочется исследовать комнату, рассмотреть её каждый уголок, каждую деталь — фотографии на стенах, расположение вещей, но ему не позволяют, срывая пиджак и душную рубашку.       — Тебе нужно в ванну? В душ?       — Нет.       Раньше Юджи полагал, что секс бывает лишь двух видов: нежным или грубым. Теперь его восприятие кардинально изменилось. Как можно объяснить, когда его трогают с осторожностью, словно драгоценность, а спустя мгновение впиваются зубами в шею с болью? Или… когда с него медленно снимают рубашку, в то время как пальцы мнут его бедра до синяков?       Грубость и нежность переплетаются, создавая нечто, находящееся на грани ощущений. И это, пожалуй, что-то непомерно прекрасное?       Все это было прекрасным.       А разумных мыслей, как не было, так и нет. Даже в тот миг, когда с него стягивают брюки. Даже тогда, когда на него выливают прохладную смазку, стекающую по бедру. Даже в тот момент, когда чужие пальцы осторожно исследуют его ложбинку, вызывая тихий стон.       Юджи чувствует себя слишком необычно. Но теперь становится немного страшно, совсем чуть-чуть. И ужасно странно. Первый секс это всегда что-то новое и… Он чувствует, как его сжатый сфинктер трогают большим пальцем — осторожно и мягкими движениями, словно гладят. Пробуют его на вкус. Юджи чувствует, как в него входят одним пальцем. Ощущается совсем по-другому — не так, как он делал сам с собой это; пальцы мужчины толще, длиннее и…        — В тебе свободно, — зачем-то произносит Сатору-сан. — Так тепло и мягко… Ты ведь готовился, не так ли? Ты не мог не подготовиться.       — Да.       — Для меня?       Годжо наклоняется ближе и горячо выдыхает на ухо, заставляя покрываться тело мурашками. Ожидание будоражит намного сильнее.       — Не молчи.       — Да.       Для вас. Только для вас, Годжо-сан. Годжо-сан?       Слишком формально, проскальзывает в голове.       Возможно, сейчас стоит отложить эту официальность. Ведь в этот момент в него проникают два пальца, нежно скользя по стенкам, и, по правде говоря, неуместно называть его так. В голове точно. Папочка? Нет, нет. Неловко, и Юджи не осмелится. Сатору? Сатору-сан? А что, если он осмелится произнести «любимый»?       Любимый Сатору. Тот самый, который волновал его в снах на протяжении двух длинных лет, пролезая глубоко в самую суть и оседая в ней.       Са-то-ру. Как прекрасно звучит это имя в мыслях. Так приятно, что Юджи всё больше возбуждается, крепко хватаясь за чужие плечи и чуть ли не царапая их. Уже три пальца грубо раздвигают тугие стенки.       — Ты необычайно отзывчивый, — шепчет Сатору, погружая пальцы всё глубже и глубже, — Невероятно отзывчивый… Как же прекрасно ты принимаешь их, — стонет, — Насаживаешься сам.       Этот голос, наполненный желанием, возбуждает ещё сильней. Как и хлюпающие звуки, отголоском отдающиеся в ушах, заполняющие комнату. Кончик языка нежно скользит по ушной раковине, игриво толкаясь, в то время как сам мужчина тяжело дышит. В тот миг, когда пальцы находят бугорок нервов, Итадори вдруг подбрасывается на кровати, и закусив губу, откидывает голову назад. Он ощущает, как приятные мурашки по телу расцветают, превращая каждый вдох в сладкое блаженство. Приятно-приятно-приятно.       Ужасная жара окутывает пространство, и дело не в температуре комнаты, а в том, что их обнажённые тела соприкасаются. Жар чужого тела, словно пламя, проникает в каждую клеточку. Собственный подрагивающий член, с оголившейся головкой, невесомо скользит по чужому торсу.       — Ты не будешь жалеть. — скорее утверждение, чем вопрос, произносит Сатору, чуть наклонившись, чтобы заглянуть в глаза Юджи.       Что именно он желал бы увидеть в этих глазах? Даже он сам не знает. Что-то такое, после чего груз на душе станет легче, а тошнота отступит.       — Не буду.       Сатору невольно прищурился, пытаясь распознать настроение парня. Возможно, следовало остановиться, но казалось, что это всё уже поздно.       — Я хочу вас в себе.       И эти слова разрушили все преграды. Юджи умел сносить крышу почти всегда. К сожалению.       Итадори кусает губы, смотря на внушительных размеров член, на котором проступали вены. Огромный. Ну, слишком огромный. Это вызвало у него волнение, заставив сглотнуть скопившуюся слюну в рту. Он стремится отвлечься, поднимая глаза выше: перед ним предстает красивая грудь, мощные плечи, твердый пресс. Хотя образы, мелькнувшие в его сознании, были вполне узнаваемыми.       Пальцы непроизвольно тянутся, чтобы убрать слипшиеся от пота волосы с лба. Жест, которым блондин поднимает голову, заставляет их встретиться взглядами.       Юджи обожает эти бездонные синие глаза.       Губа его уже буквально источает кровь, а руки заметно дрожат.       — Я люблю вас, — произносится безраздумно, словно вырывается на свободу.       Годжо не отвечает. Только наклоняется и нежно целует в уголок губ. Его глаза как безмолвное море, и Юджи, глядя в эту бездну, с трудом сглатывает липкое разочарование. В них он не находит любви — лишь пылающую страсть и безудержную похоть.       И входит слитным движением, замирая. Это больно. Боль острая, невыносимая. Несмотря на подготовку, когда тело впервые соприкоснулось с чужим, слезы бесконтрольно стекали по щекам. Или это разочарование, что ему не ответили «я тоже»? Или это смесь и того, и другого?       — Мне остановиться? Это больно, да? — доносится тихий хриплый шепот мужчины. — Солнце…       Слезы текут, и он вытирает их большими пальцами. Юджи лишь обнимает талию Годжо ногами, притягивая его ближе. Ладони крепко сжаты на мускулистой спине, не позволяя отстраниться.       — Пожалуйста, продолжай.       Остановиться невозможно. Боль, слезы — неважно, нужно продолжать. Ведь потом этого момента уже не будет.       На мгновение приходит нечто подобное трезвости, если это можно так назвать. В голове всплывает осознание: всё это — ошибка и глупость. Взгляд осуждающих лиц близких: искажённая усмешка Сукуны, презрительное выражение лица деда и горькое недоумение друзей. И вот, как на него посмотрит Мегуми после такого? Что, если его осудят? Что, если всё это станет известно? Что, если от него отвернутся?       Итадори, подавив страх, отгоняет эти терзания прочь, позволяя своим губам прикасаться к его губам, где языки сплетаются в безудержной страсти.       Плевать.       Никто не узнает. Никто не узнает, с каким мужчиной он разделяет этот момент. И никто не узнает, как Юджи, словно кошка, ласково вжимается в мужское тело. Никто никогда не узнает, что он трахается с мужчиной, который старше его на тринадцать лет.       Поэтому вместо слов, он сам толкается на встречу входящему члену. Плачет, извивается, хватаясь то за чужие плечи, то за простыни, словно в бреду, но в то же время и ластится ко всему этому, ожидая тепла. Сильные толчки заставляют сжиматься пальцы на ногах против воли, словно желая уцепиться за нечто, что могло бы спасти его от этого мучительного состояния.       Надо потерпеть ведь, да?       Сатору помогает. Он бережно касается груди, невесомо поглаживая ее пальцами; нежно обнимает и целует каждый сантиметр, языком слизывая капли пота.       И любит говорить.       — Малыш, ты в порядке?       Остаётся лишь кивать и размышлять, что удовольствие — это далеко не самое главное. Да и действительно, может быть, стоит наслаждаться самим процессом? Юджи старается изо всех сил. Он отвлекается от боли на нежные прикосновения, вслушивается в влажные, хлюпающие звуки, и вглядывается в бездонную голубизну его глаз. Как прекрасен мужчина, как томно он дышит, стонет, закусывает губу, прищуриваясь от наслаждения.       — В тебе так тепло и влажно.       Этого, возможно, вполне достаточно?       — Тебе приятно?       — Гх, угол бы сменить, я думаю, — выдыхает Итадори при новом мощном толчке, — Может, позу стоило бы поменять?       Его переворачивают на живот и спина выгибается, словно струна инструмента. Итадори приподнимает широкие бедра, и тут же чувствует, как Сатору прихватил его наливающийся кровью член — почти неощутимо и легко, напоследок погладив головку и потерев уздечку. После этого длинные пальцы заскользили выше, к дырочке. Мужчина громко стонет, судя по всему, рассматривая ее — пульсирующую, розоватую.       Итадори утыкается в подушку, зарываясь в её мягкую простую ткань. То, что произошло ранее, не смущало его так сильно… как сейчас. Однако на размышления нет времени, ведь вновь входит Сатору своим членом, тыкаясь в анус Юджи. Снова возникает это неприятное чувство наполненности, но поцелуи, нежно следовавшие вдоль лопаток, словно успокаивая, увлекают его в объятия.       Он понимает, что выглядит ужасно — усталое выражение лица, губы в крови, глаза, полные слёз. А он ещё и пришёл пьяным. Однако Годжо, похоже, в восторге. Он движется медленно и смакуя, и удовлетворенно мычит, время от времени шепча: «Юджи-Юджи-Юджи».       В какой-то момент Итадори начинает ощущать, что это даже приятно. Он не может точно определить, когда началось это ощущение, но острая боль, что терзала его, начинает отступать, и где-то вдали начинает возникать едва заметная грань удовольствия, которую он никогда не ожидал почувствовать.       Ладони Сатору крепко держат его, тянут назад, насаживая на огромный член — очень неторопливо и неспешно, но так хорошо, что член врезается по простате, и Итадори просит еще. Какое-то приятное чувство заставляло что-то горячее и тяжелое шевелиться в его животе.       Становится до одури хорошо. И дышать уже не так легко как раньше: постоянно сбивается, что приходится дышать ртом. Все становится сумбурно. Стоны, томные вздохи, плач — все сливается в один ошеломляющий вид. Годжо-сан, казалось, черпал вдохновение в этом зрелище и заводился еще сильнее.       — Тебе хорошо на моем члене, да? Солнышко, тебе ахуенно на моем члене? — Не затыкаясь, шепчет мужчина, нежно поворачивая лицо Юджи своей ладонью, — Как ты думаешь, мне следует ускориться? Или… — легкий поцелуй в щеку. — Или… продолжать натягивать тебя медленно? Нарочито медленно, чтобы мы могли заниматься этим всю ночь…       Итадори крепко сжимал простыни, как будто стремился остановить течение времени, не желая позволить моменту ускользнуть.        Горячий член натирал внутренние стенки, проникая во влажное нутро. Пальцы мужчины пробегаются по пульсирующей дырке, потирая большим пальцем ободок — опухлый, покрасневший. Член красиво разрывает нежные стенки, вторгаясь в тесное мокрое нутро, заполняя дырочку. Такая картина сводила с ума.       — Быстрее, — все же отвечает парень.       И его слушаются, атакуя внутри быстрыми и мощными толчками и трахая под правильным углом, попадая точно в цель. Легкие шлепки, разбивающие безмолвие ночи, оставят глубокий, жирный след в памяти. Губы искусаны, по телу расползлись бордовые отметины. Яркие.       Член Итадори истекает смазкой, размазываясь по животу и простыням, Юджи чувствует, как волна ожидания охватывает его. Приходится нежно тереться об простынь, стремясь достичь того самого, долгожданного пика наслаждения, который манит.       — Я …хочу кончить.       — Так кончай, малыш, — смеется беловолосый куда-то в ухо, а затем, обхватывает юджину ладонь своей, переплетая, в каком-то нежном смысле, — Кончи, давай.       Он кончает ярко — закатывает глаза, тянет губы в предвкушении, и из его уст вырывается громкий всхлип.       — Я хочу в тебя кончить, можно? Заполнить тебя своей спермой, солнце.       — Да.       Годжо стремительно кончает следом и прямо внутрь — Итадори ощущает, как горячая сперма наполняет его, медленно стекает по бедру, оставляя позади следы жгучего тепла.

***

      Итадори не особо знает, что делать после секса. Ну, по факту они лежат на кровати, смотря в потолок и не особо разговаривают — ну, Сатору — или как Юджи называет его «любимый» в голове — иногда что-то говорит, пошлое, в плане и все.       Хотя, интимной близости возникает романтика, вроде? Например, уснуть, переплетаясь конечностями, ногами и руками, обнимая чужое тело, и проснуться в утреннем свете с завтраком в постели. Это словно незыблемое правило.       Как бы это назвать, традиция? В конце концов, так принято — в любовных романах или в тех же романтических фильмах.       Хотя завтрак вовсе не обязателен. Слишком уж много фантазий заколыхалось в его голове. Реальность же представляется Юджи серым потолком и тяжелой усталостью, заставляющей его хотеть спать. Его тело невыносимо болит, особенно мышцы.       — Давай я тебя отмою, дам тебе одежду, закажу такси, и ты счастливенько вернешься домой, ладно? — неожиданно произносит Годжо, нарушая тишину и вставая с постели, видимо, чтобы сменить белье.       В его глазах нет печали, но это ощущение навевает более глубокий след, чем даже их секс.       — Но… — Юджи сглатывает, чувствуя, как сердце замирает.       — Знаешь, я не привык делить постель. Что, если Мегуми вернется? Нам это ни к чему, — смеется Годжо, легонько щелкая его по носу.       В груди юджи разочарование плавно перерастает в горечь. Он понимает, и он не хочет, чтобы кто-то знал. Осознание накатывает: эта ночь была лишь мимолетным блаженством, мгновением, стремительно ускользающим.       — Я понимаю… — шепчет он.       А что, собственно, он ожидал? Юджи же пообещал себе не испытывать сожаления. Просто… возможно, он бы сам ушёл, и говорить не надо было? Слова, которые ему произнесли, отозвались в душе больнее, чем сам… факт?       Или, может, он просто вернулся к трезвости?       — Ты не… расстроен? Я смог порадовать тебя?       Эти слова поражают его, как удар в грудь. Приходится сглатывать ком, но кивать, что все в порядке.       В ванной они почти не разговаривают. Мужчина, который его моет, с восхищением снова осматривает тело, задерживаясь на ярких укусах и маленьких синяках на бедрах.       — Перестарались немного, да? Что ж, это было хорошо, малыш, — хихикает Годжо, смывая пену с молодого тела.       Несмотря на все заботы: душ, вызов такси и нежный поцелуй в щеку, в его душе крепнет та печальная тоска, которую он скрывает за понимающей улыбкой. Возможно, он действительно резко протрезвел? Или внезапно осознал, что он — полный идиот, влюбленный идиот? Или это просто неоправданные ожидания?       Какие, собственно, ожидания? Как многие утверждают, лучше не строить иллюзий, ведь если они не оправдаются, боль будет менее свирепой. Так ли это? Или снова он запутался в собственных мыслях?       Черт. Он не должен жалеть. Что Годжо вообще должен сделать? Отвезти его в отель, самому отвезти на машине, или…       Лучше не размышлять. Не стоит.        Его провожают до двери. Сатору аккуратно поправляет его пиджак, вновь целует и говорит: — Напиши, как вернешься. И… может, повторим?       Годжо выглядит странно — вечные перепады, он то отстраняется, то не против продолжить. Юджи смотрит на него, тщетно ища хоть каплю сожаления в его глазах. Но перед ним — мирное, безмятежное лицо, будто ничего и не произошло. Он уходит.       Дома Юджи, несомненно, разрыдается, прижимая к себе подушку, свернувшись калачиком и обещая разлюбить мужчину, старше его. Влюбился — слишком наивно и глупо.