Выхино-Панки-Покой

Дороги сплелись. Его когда-то звали Цзян Чен и он помнил это слишком хорошо, о чем немало жалел. Цзян Чен стоял на Выхино. Выхино почему-то было пустым и только местная стая голубей — гигантская орава, которая никогда отсюда не улетает — мирно курлыкала у входа на третий диаметр. Ночь сегодня оказалась темной, безоблачной, и темно-синее небо почему-то удивляло. Цзян Чен очень давно не видел звезд, и сейчас они не мало удивляли. На платформе было пусто. Цзян Чен, недолго думая, закурил. На Выхино всегда очень много людей, неважно, день это или ночь. Сегодня он был здесь один, и во всех сотнях жизней наступал момент, когда он оставался в полном одиночестве. Он четко помнил, как жил впервые. В ярко-пурпурном ханьфу, с кнутом в руке, бессмысленно и беспощадно, как слепой щенок, слепая душа, пытаясь понять, что делать. Он стоял во главе великого ордена, но стоял на глиняных ногах, и стоило дождю в храме Гуаньинь смыть все тайны, то Цзян Чен сломался. Он когда-то был самураем в темнице. Он очень хотел в ту пору собирать мак, но пришлось браться за меч и резать монголов и ханьцев, которые когда-то были ему родными. Он победил монголов, потом победил себя сам, проткнув живот мечом. Он жил на побережье Средиземного моря, а потом уехал в город каналов жечь книги и картины под знаменами Савонаролы. Он не выдержал момента, когда самого проповедника сожгли, проклял весь Рим целиком, а потом сжег себя сам. Он копал золото на севере нового континента. В грызне за землю и металл его пытались убить, его стреляли, он приучился заново держать оружие всегда при себе, и в итоге, оставленный товарищами в шахте, застрелился. Извержение великих вулканов — он застал при своих жизнях целых два — заставляло крылья неметь. Рождение в третьем Риме его крылья сломало и бросило подыхать на Выхино. Цзян Чен ненавидел Выхино. Цзян Чен просто всех ненавидел, ненавидел себя, он ни разу за бесконечное количество жизней не смог познать удовольствия умереть от старости, сгорал быстро и с треском, туша себя самостоятельно. С жизнью в третьем Риме надо было завязывать. Жутко тянуло в Северную Столицу. Мимо промчался экспресс, едущий прямиком к эрзя. Скоро должна быть электричка Цзян Чена. По ступеням кто-то торопливо поднимается, и Цзян Чен оборачивается. «Лучше бы никто не приходил» — подумалось ему. Лисьими, подозрительно добрыми глазами молодого мужчины в ярко-желтой куртке на него смотрел Глава Цзинь. Когда Цзян Чен ещё звался Цзян Ченом, то продержался на десять лет дольше, чем А-Яо и заколол себя на том месте, где был похоронен А-Яо. Подошла электричка. В вагоне также пусто, как и на платформе. Мужчина, до боли похожий на А-Яо садится напротив и внимательно смотрит на него. У Цзян Чена после сотни перерождений не остается сил ни смотреть, ни надеяться, ни молить высшие силы о пощаде. Единственное, чего он хочет — превратится в Вей Усяня, настрадаться вдоволь и уйти в закат со своим собственным Ханьгуань-цзюнем. Если бы он говорил себе правду, то молил бы о том, чтобы кто-то, хоть немного похожий на А-Яо, больше на него никогда не смотрел. Цзян Чену было слишком. Он знает, что сколько бы не жил, никогда не сможет выйти из бесконечной петли. Он никогда не полюбит. Ему никогда не посчастливиться умереть в кругу семьи. Он никогда не познает счастья опереться на чье-то плечо и заплакать, не будучи обсмеянным. Он никогда не сможет поделиться тем, что пережил. Мужчина с лицом А-Яо вдруг тяжело вздыхает. — А-Чен, Панки — это же в сторону Зеленограда? Цзян Чен поднимает голову. Ярко-жёлтая куртка режет глаза. Небо, как он рад услышать, как его снова называют А-Ченом. Этого не может быть. — Панки это до Раменского, А-Яо. Мужчина счастливо улыбается. Вагон абсолютно пустой, их никто не увидит, кроме камер. Кажется, в этот раз Цзян Чен умрет от чужих рук. Но А-Яо только глупо улыбается, смотрит на Цзян Чена и его руки чуть подрагивают. — Ты правда помнишь? — А-Яо выглядит как наркоман, которому обещают бесплатную дозу героина. Лучше бы это был наркоман. — Главе Цзинь лучше бы перестать мне мерещится, — устало вздыхает Цзян Чен. — Этот бывший глава Цзян просит пощады у мироздания, но всё равно продолжает видеть тебя. Уходи, — Цзян Чен вкладывает всю духовную силу, которая есть в этом перерождении. — Слово сказанное есть слово силы и ты должен пойти прочь. А-Яо качает головой. Цзян Чен проверялся в больнице пару раз и каким-то чудом проверку на шизофрению прошёл. А-Яо берет его за руку и очень печально улыбается. — Не хочу. Доеду с тобой, — А-Яо замолкает. — Ты выглядишь очень одиноко и распугал своими чудовищными эманациями всех людей с Выхино. Хочешь, этот скромный бывший Глава Цзинь поедет с тобой, куда ты хочешь? Цзян Чен последние двадцать лет своей жизни просил пощады. Просил, чтобы всё было как нужно, чтобы он хоть единожды после событий в поднебесной смог получить ничтожную вероятность, долю минимального шанса, уйти в закат с тем, кого когда-то любил. — Отец тебя швырнул с лестницы, и ты решил уйти окончательно? Очень необычно, Мэн Яо, идти ко мне за смертью. Мэн Яо пожимает плечами. — Случайно встретил, — Мэн Яо неловко смеётся и не отрываясь продолжает смотреть на Цзян Чена. В конце концов он наглеет и присаживается ближе, обнимая Цзян Чена. — И очень хочу как раньше. Цзян Чен приподнимает его в ответ, слова поглаживая по спине. Единственное, что ему нужно сделать — поверить в невозможное, пустить Мэн Яо в свою жизнь снова и верить. Он всегда верил, был верным и совсем перестал понимать, для чего именно был верен. Мэн Яо был с ним в хороших — непозволительно близких –отношениях лишь единожды, тогда, в первый раз, в Поднебесной. И сейчас Мэн Яо вернулся. Всё есть выбор. Какой бы выбор Цзян Чен не делал, как бы не поступал, по какому бы пути не шёл, всё равно приходил к смерти от своих собственных рук, сдавался, делал всё не так, как хочется, но как должно. — Жизнь в Поднебесной я запомнил очень хорошо, — говорит он, обнимая А-Яо чуть сильнее. — Это единственный раз, когда ты пришёл ко мне. Мэн Яо пожимает плечами. — Ты сжигал. Я горел, — он бубнит куда-то в шею. — Теперь я устал гореть и хочу, чтобы несчастный Лань смотрел на меня с жуткой завистью, а я сам, как сотню перерождений назад, просыпался рядом. С тобой, не с Цинь Су. Цзян Чен прикрывает глаза. — Поехали ко мне, — он сдавленно шипит. — Хочу, чтобы Цзинь Лин видел не только меня, но и тебя, и ты помогал доставать его из очередной дыры. А-Яо сдавленно хмыкает. Они выходят из электрички, пересаживаясь на автобус. В автобусе никого и они, как курящие малолетки забираются на сидения в самом конце автобуса. — Я очень скучал, А-Чен. Когда желание власти и признания утихает, я не могу перестать думать о тебе. — Когда я просил пощады, то хотел чтобы эта пощада подарила мне тебя. Я очень устал, — Цзян Чен растерянно смотрит на А-Яо. Не улыбается, не хмурится, просто сидит и смотрит. — Я уже не могу столько кричать. — Я уже не могу столько интриговать. Цзян Чен рассеяно кивает. Он хочет верить Мэн Яо. Он хочет любить Мэн Яо. У него совсем не осталось ни сил, ни воли, он только снова валится на Мэн Яо и устало сопит. — Как оно забавно. Не хочешь попытаться стать главой администрации какого-нибудь поселения? Чисто так, чтобы потешить самолюбие. Мне кажется, тебе пойдет вещать где-нибудь на планерке. Мэн Яо рассеяно гладит его по волосам снова, трется щекой о щеку, и Цзян Чен прикрывает глаза. Всё совсем как раньше, всё очень хорошо, но очень страшно. — Навещался. Я программист и теперь могу уехать в Дунъян или Ямато, когда захочу. И больше меня никто не зарежет и не похоронит вместе с Не Минцзуэ. Цзян приоткрывает глаза, хмыкает и снова прикрывает глаза. — Я ожидал от тебя несколько другого. — А ты? Мне казалось ты сидишь и руководишь где-то на заводе. Цзян Чен тихо посмеивается. — Почти угадал. Инженер-химик. Мэн Яо произносит многозначительное «О». Наверное в этой жизни Цзян Чена тоже потащило вслед за Вей Ином. — Очень славно, — наконец произносит он. — Очень. Поступил, чтобы носить лабораторный халат и покрасил его в фиолетовый? Цзян Чен угрюмо косится на Мэн Яо. — На ханьфу похоже. Скучаю. Мне нравилось тогда. Не надо было самосовершенствоваться, не хочу вспоминать каждый раз, как я себя сам же со свету и сживал. Мэн Яо всегда уходил первым. Мэн Яо ни разу не пережил Цзян Чена, умирая молодым, уставшим и особо опасным элементом общества. При сёгунате — Цзян Чен иногда приходит в Музей Востока посмотреть на свой же доспех, теперь гниющий без назначения и работы — Мэн Яо почти смог уйти с Цзян Ченом в одно время. Это была самая маленькая разница между их уходом, но Цзян Чен всё равно задержался. Нельзя просто так взять и позволить монгольскому выблядку убить тебя и захватить твои острова, даже если в прошлой жизни ты его очень сильно любил. Сегунат Камакура не одобрит. — Хочешь закажу тебе ханьфу? Пурпурное такое, шевелюра у тебя и так длинная. Из тебя выйдет отличный косплеер, знаешь. Цзян Чен хмурится. — И парадировать мне самого себя. Видел что написали пару лет назад? — Цзян Чен торопливо открывает телефон и сует под нос Мэн Яо открытую вкладку с книгой. — Совсем как Не Хуайсан пишет. Мэн Яо быстро скользит взглядом по описанию и морщится. — Замечательно. Прекрасно. Меня снова выставили на всеобщее сетроебом и выблядком, способным на всё ради власти? — Ты и есть сестроёб и выблядок, способный на всё ради власти. Главное не читать дополнения… Не хотел знать про личную жизнь Ханьгуань-цзюня. Мэн Яо прикрывает глаза рукой. — В этой жизни не ебал, при монголах не ебал, и вообще Цинь Су сейчас живет хорошо, несмотря на мямлю-мать и идиота-отца. Я оплатил ей обучение, а ещё она неплохо умеет делать ноготочки. Цзян Чен хихикает. — Была бы Яньли жива, сводил бы к ней. Мэн Яо качает головой. — Ты глянь, как хорошо делает, — показывает ладонь и Цзян Чен хмуриться. — И быстро. Хочешь номер дам? — Чтобы мне набили ебало в цеху? А ты хитрый, не своими руками решил прибить? Ну пытайся, может что-нибудь выйдет. Обычно, правда не выходит. Мэн Яо посмеивается. — Обычно у тебя выходит сбежать раньше. Ты из всех, кого я помню, знаешь про прошлые жизни лучше всех. Вей Ин даже не помнит, а ты молча несешь всё это на себе, — взгляд Мэн Яо становится очень печальным и очень гневным одновременно. — Ты помнишь и ни разу так и не пришел ко мне. Какая жалость. В этот раз я вспомнил и пришел сам. Цзян Чен отмахивается. Ему ли сочувствовать и любить монгольского выблядка? Ему ли, последователю Савонаролы, любить кардинала? Ему ли, старателю в шахтах Аляски, желать долгожданной встречи с алеутским, шаманом? Ему ли, яростному и величественному в гневе Саньду-Шеншоу, плакать над гробом Мэн Яо? Ему. — Пойдем, моя, — Цзян Чен на секунду задумывается, и язык сам собой немеет, — наша остановка. Мэн Яо щурится и скользит за ним. Снег под ногами приятно хрустит. Ладонь Цзян Чена в своей приятно греет. Когда-то давно они гуляли по берегу лотосовых прудов. Когда-то они неспешно вели беседы среди кустов пиона. Единственным сиянием средь снегов была нашивка на куртке Цзян Чена. Единственным лотосом средь бесконечных ручейков района, названного в честь речки, был простенький кулон с Гуаньинь выполненный в форме причудливого цветка. — Тапок нет, еды нет, диван один. Дом недавно сгорел, не особо уютно. — Не важно, — Мэн Яо легко качает рукой в которой всё ещё покоится ладонь Цзян Чена, отчего путь до остановки до дома приобретает приторно романтический оттенок. — Я тебя нашёл. Ты не убегаешь. Чао-Чао постарался? — Чао-Чао, эта несчастная псина из Борджия, за все те года, которые я наблюдаю его перерождения, не научился нормально работать. Бытовой газ рванул, вэньскому отродью даже штраф не выставили, хотя это он со своей фирмой и занимался заменой котла, — Цзян Чен морщится. Ладонь выскальзывает из чужой руки, чтобы открыть калитку, а потом замок. Где-то на стенах до сих пор виднеется гарь. Мэн Яо скидывает куртку, снимает обувь и удивляется, когда видит Цзян Чена без верхней одежде при хорошем свете. Он ссутулился. Он всё помнит. Его бесполезно спасать, можно только остаться рядом, пока Цзян Чен не кончится снова. — А что с Вей Ином? Я слышал, мой брат умер от его руки, — Мэн Яо снимает куртку и выгибается, пытаясь размять затекшие мышцы. — Я только что с островов пряности. Цзян Чен не глазах звереет. — Сидит. И сидеть он будет ещё долго. Ему впаяли убийство с отягощающими и сбыт, — Цзян Чен трет переносицу. — Я пытался отправить его на лечение, — тяжелый вздох. — То темный путь, то героин. Никак не слезет. Лет через десять выйдет. Мэн Яо ни чуть не удивляется и пожимает плечами. — А Ханьгуань-цзюнь таскает ему передачки? — Твой папаша уже передал ему тридцать килограмм соли. Поваренной, блять, соли! Ты не собираешься заебать его до смерти в этот раз? Мэн Яо непонимающе округляет глаза. — Это когда я его до смерти заебывал? Я не помню. Цзян Чен ехидно посмеивается. — В Поднебесной. В Поднебесной в начале коммунизма. В Венеции. В Византии. — Ох, какая жалость. Помню, как зарезал его … кажется при монголах. Или я тогда его задушил? У меня не такая хорошая память. Цзян Чен смеётся громче и злее. — Ты жалуешься на память? Я очень удивлен. — Я жалуюсь на упорство это запоминать. Не хочу помнить каждое перерождение. Мерзость. Отвратительно. Лучше снова лечь с Цинь Су, чем это, а с Цинь Су я совершенно не хочу ложится. Цзян Чен ничего не отвечает. Молча идёт на кухню, выключая свет. Кажется, он сильно экономит. Мэн Яо тихо следует за Цзян Ченом и ложится на диван, как будто всегда должен был тут лежать. — Хочешь свожу вас с Цзинь Лином Ямато? Посмотришь, куда они засунули твой меч. До сих пор пугает конспирологов. Зачем тебе такой большой нужен был? — С Лукой. Представь себе как ошалеет ребёнок, когда ты его назовешь именем левого китайца. Лука. Шицзе очень хотелось какое-то необычное имя, вот Усянь и выдал, — Цзян Чен с грохотом ставит чайник на плиту и заваливается под бок Мэн Яо. — Хочу. Разберусь с опекой и вези меня куда хочешь. Мэн Яо хихикает. — И где твоя гордость, Саньду Шеншоу? — Хочу в Ямато, лечь под сакуру и сдохнуть. Я на тебя посмотрю, когда ты будешь рождаться заново и помнить всё, что было. Сейчас ещё хорошо. Плохо было при Савонароле, когда я высек себя всем, чем можно, лишь бы выгнать из себя демонов, блуд и грех. — При Савонароле ты очень хорошо смотрелся. — Ты, которого выгоняют из города, был тоже очень хорош. Надо было в Поднебесной сделать тоже самое. — В поднебесной меня растерзала толпа малолеток, мне казалось, что тебе больше понравится. — Я про заклинательскую Поднебесную. Мэн Яо хмыкает. Из первого перерождения он помнил четко не всё. Любящего и воркующего Цзян Чена около него и ненавидящий взгляд Саньду Шеншоу в храме Гуаньинь, тем не менее, он пронес сквозь века. Сейчас человек, когда-то носивший пурпур — возможно даже не один раз — лежал слишком тихо и слишком недвижно. Без страсти, без гнева, без злости. Только с неизмеримой тоской и усталостью. В покое, сравнимым с покоем мертвеца. — Почему бы тебе не отдохнуть, А-Чен? Цзян Чен приподнимает голову. Сонно моргает. — Не научился. Нужно работать, нужно исправлять, нужно подымать на ноги племянника, нужно оформлять бумаги, нужно работать, нужно отстраивать дом до конца, иначе Цзинь Лин останется совсем один и мне не дадут опеки, нужно… — Мне дадут. Я помогу с бумагами. Я помогу, чем смогу. — Когда мы жили в Поднебесной, ты мне говорил тоже самое. Помнишь чем закончилось? Гроб, храм Гуаньинь, Вей Ин с Ханьгуань-цзюнем, целующиеся на твоих похоронах. Мэн Яо ласково улыбается. — Расслабься А-Чен. Тогда я не знал, что я — подлый мужеложец. А теперь знаю, буду тихо мирно грызть хризантемы и работать побольше, чтоб Цзинь Лин хорошо жил, а ты долетел до Ямато и полежал под сакурой. Цзян Чен больно щипает Мэн Яо за предплечье. — Врёшь. — Учусь на опыте предыдущих жизней и тащу себя вперед, как могу. И тебя вытащу. Ты ни разу не пришел ко мне, не рассказал, не раскрылся. Я очень скучал. Вспоминал и очень скучал. Наши пути совершенствования сплелись лишь однажды. Я хочу снова, — Мэн Яо говорит тихо и ровно. Совсем как когда-то давно, когда был Главой Цзинь. Цзян Чену очень хотелось бы верить. Он смотрит Мэн Яо в глаза, в его взгляде проскальзывает легкая фиолетовая искорка — наследство от Саньду Шеншоу. — Я очень устал, — он мотает головой. — Оставайся. — И слетать с тобой Ямато? — И слетать со мной в Ямато, монгольский пес, и с Цзинь Лином тоже. Он при сегунате умер слишком рано. Пускай посмотрит на вторую из сотни родин.