Коробка с молочными зубами

25 сентября 1984 года. Сороковые пахнут виски с порохом. Билл танцует, юбки развеваются, под веером прячутся пухлые губы и чёрная мушка на яблочке скулы. Причёска блестит линиями лака в зареве софитов, каблуки стучат о паркет, когда он — она — отбивает канкан. Билл выплывает из видения на стук. Забегаловка с красными диванами полнится запахом горелого масла да дешёвого мяса с местной скотобойни. Ричи хохочет. — Ты предводитель крыс, Тозиер! — Майк тыкает в него, опираясь локтем на исцарапанную столешницу. — О-о-о, брось, Майки, ты всё про игровые автоматы, серьёзно? Это ж было сто лет назад. — Ричи куксится. — Два дня назад. — Невелика разница, время явления относительное. — Не заговаривай зубы, балабол. Ты жухало. — Да как я мог смухлевать в автоматах? — Не знаю, но знаю, что смухлевал. — Ладно, я готов поклясться чем угодно, вот ваще всем, что мои руки чисты, как лоно девственницы. — Ричи вскидывает пустые ладони. — Да ладно? Ну и чем поклянёшься? — Майк недоверчиво хмурится. Ричи вздыхает, поднимая руку на скаутский манер: — Клянусь богами моего народа, что я не мухлевал и честно взгрел Майкла Хэнлона во все игры всея автоматов. Майк фыркает, откидываясь на спинку дивана. Все смеются. Даже Генри, которого любое высказывание изо рта Тозиера в лучшем случае заставляет закатить глаза. Воспоминание затуманивает проезжающие в окне машины, гул приглушается. Мучает жажда, цепи оттягивают предплечья, запястья дрожат, как у жалкого старикашки. Рейнджеры собирают манатки, лошади отгоняют хвостами мух. Рассеивают жёлтые пейзажи пустыни. Билл замечает, как к дальнему столику идёт чужак — высокий, с тонким следом загара, плечи широкие, волосы на лбу влажные. Бежевая рубашка с короткими рукавами и укороченные джинсы. Чересчур опрятный для местного. Инородный предмет в дряхлой глотке Дерри. Билл моргает. Время, в котором его никогда не было, пахнет больничными простынями, кровью на бинтах. Время, в котором он всегда был. Лошади ржут, взбрыкивая, он бежит, взбивая песок. Пуля вонзается в затылок. Билл прощупывает профиль чужака — ровный нос, полные губы, лупоглазый. Горбится, когда сидит. Свет из окна размягчает острые черты лица, будто видение о будущем — неточное, прикрытое сигаретной дымкой. Интересно, он курит? Смог затягивает помещение. Кровь кипит, жар выжимает последние капли влаги. Мать баюкает, её слёзы плавятся на его мягкой щеке. Небо отражается в озере чёрных глаз. Билл в настоящим чувствует руку Патрика на бедре и то, как Генри греет его пальцы на ногах. Ричи громко смеётся над шуткой Майка. Чужак оборачивается. Копыта запинаются о землю, короткая шерсть вздыблена, дробь пробивает правый бок. Билл — лань, недавно лёгкая и юная, сейчас барахтающаяся в грязи, его грудь поднимается и опадает. Поднимается. Опадает. Последнее, что он видит, — это кожаные ботинки. Его выбрасывает на мель к тюбикам кетчупа, горчицы, обглоданным бургерам. Ладонь Патрика скользит по бедру, словно змеиный хвост. Сжимает мякоть возле края шорт, которые заставляют местных баб жать молодняк к себе. Под столом Генри растирает его ступни, трепетно обводит мозоль под большим пальцем — не потому, что он попросил, а потому что Генри знает, что последнее время Билла чаще сковывают судороги. Особенно после долгой ходьбы. Особенно ночью. Чужак глядит на их столик со спокойным любопытством. Билл краем глаза отмечает, что в анфас он похож на пришельца. Или на скандинавского бога. Патрик швыряет в Ричи картошку, тот делает то же самое, Беверли говорит, что заставит их убирать со стола, Майку прилетает в нос наггетсом — «посылка от Ричарда Тозиера, распишитесь». Билл натягивает сандалию со сшитыми в нескольких местах ремешками. Оборачивается на чужака, пытающегося оттереть пятно с рубашки. Командует: — Уходим. Они соскальзывают в жерло улицы, как противень в пасть духовки. Чужак провожает их сквозь окно забегаловки.

***

В лесу сегодня почти так же жарко, как в городе. Ребята снуют мимо с щётками, тряпками, тазиками, граблями, стопками рабочих перчаток, которыми удобно собирать сорняки. День уборки лагеря бурлит, как выкипающий бульон. Билл со Стэном проходят мимо круглых домиков, солома прикрывает крыши, словно вязаные шапки. У дверей валяются ветки, огрызки яблок, апельсиновая кожура. Стэнли Урис перелистывает страницу блокнота. — Группа А стирает, сегодня, правда, не хватает мыла, но всегда есть вода из-под него. К тому же Майк с Рыгало позавчера притащили ещё стиральных досок, поэтому всё должно быть хорошо. — Стэн ставит галочку напротив имени группы, когда Билл кивает. Вдалеке несколько девочек несут корзины с кучей одежды, стирка шумит на берегу Кендускиг, намного дальше от живой части лагеря. — Группа Б подметает. Группа В собирает мусор по периметру лагеря. — Стэн везде ставит галочки. — Группа Г помогает Беверли с садом. Её лекарственные травы и цветы за последние несколько лет разрослись, облюбовав восточную часть поселения рядом с домом для собраний. — Группа Д таскает чистую воду в лагерь. Мимо проносится очередная партия шмотья. Всюду пахнет подпекающим солнцем, пылью с метёлок и мылом. — Оставь кормёжку зверей нам с Хэнлоном, хочу навестить Ножика. Майк сказал, он скучает, — Билл улыбается. В лагере делят место загон с четырьмя поросятами, небольшой навес с курицами, загон с овцой и бараном, два гуся. Один, по кличке Ножик, постоянно ходит за Биллом хвостом, стоит ему попасть в поле зрения. — По плану уборка до девяти, затем собрание до десяти, затем ужин до десяти тридцати, и всё. Стэн записывает всё на свежей странице, поджимает губы, глядя на часы, — он один из немногих, у кого они есть. — А в полночь танцы. — Билл преграждает дорогу, ухмыляясь, как мальчишка, задумавший шалость. — Да. В полночь танцы, я всем скажу. — Ты мои руки, Стэнли, что бы я делал без тебя? — Билл треплет его смущённо сведённые плечи. — Следи, чтобы месье Тозиер делал хоть что-то, — оглядывает аккуратное сосредоточенное лицо. На Стэнли, как всегда, светлая рубашка без единого залома, будто он умудрился отыскать утюг и розетку, её края заправлены за пояс, кудрявые волосы строго причёсаны. Ни следа грязи, разноцветных фенечек, скатавшихся косичек, самодельных подвесок на нитках. Будто он так и остался тем сынишкой местного раввина, который из школы ехал помогать отцу в синагоге. Стэн отвечает кивком, прежде чем Билл уходит в сторону животного уголка.

***

Свиньи опускаются пятаками в зерно, смешанное с гороховой мукой и витаминными премиксами, которые Майк стащил с дедушкиной фермы. У ног Билла кружится Ножик — белый с серыми следами на перьях. Майк оборачивается на его гогот, расплываясь в улыбке. Майк-Майкл — для своих Майки — Хэнлон. Один из чёрных мальчишек выросших на окраинах Дерри, держась подальше от сплетен соседей-бравых-белых-американцев и полицейских при первой вскрытой машине, наведывающихся в чёрный район. Билл полагал, что из-за терпимости мистера и миссис Хэнлон к глупости тех, кто их ненавидит, Майку так достойно удавалось переносить желчные шуточки в первые дни лагерной жизни. — По-моему, они едят лучше, чем мы, — Патрик появляется тихо, как тень. Рыгало за ним грузно скатывается с невысокого холма. Свиньи довольно чавкают, похрюкивая. — Они и выглядят лучше, чем ты, Патти, — Билл ядовито ухмыляется, приобнимая Хокстеттера поперёк талии. Патрик — высокий, худосочный, острый, будто края бумаги, и белый ей в цвет. С вечно растрёпанными волосами, закрывающими тыльную часть шеи, улыбочкой складывающейся в большую V, размазанной краснотой на веках, будто он никогда не спит. Билл щиплет его за бок. — Сегодня всё как обычно? — Рыгало вытирает пот с зарумянившегося, что мясной пирог, лица. Его дыхание напоминает хрип загнанной кобылы. Должно быть, они с Хокстеттером опять стращали девчонок у реки. Реджинальд Хаггинс, «Рыгало» — из-за его привычки громогласно рыгать в лицо будущей жертве огромных кулаков. Здоровый мясистый пупс, легко падкий на любое дело, если участвует кто-то из его друзей. Или из тех, кого он таковыми считает. — Всё по плану, и следи, чтобы Патрик не слишком завидовал свиньям, а то на него корма нам не хватит. Майк тихо смеётся, Рыгало хрюкает, расхохотавшись. — Ты ужасен, — Патрик цокает. — Мне идёт быть ужасным. Майк и Редж уходят, Билл снимает долговязую руку Хокстеттера со своей шеи. — Идём, обиженный и оскорблённый, поможешь перетаскивать брёвна. — Он манит его за собой.

***

Хвосты пламени танцуют вслед дрожащим струнам банджо, Беверли невпопад стучит в боуран. Голоса звенят, будто рождественские колокольчики, — весело и чисто. Ричи фальшивит на высоких нотах, тянет Эдди в пляс. Лес наполняет свои лёгкие дыханием с табачной отдушкой. Билл закидывает ноги на колени Генри. Тот сканирует вихри, наворачивающие круги вокруг костра, поверх ободка кружки с вином из забродивших ягод. Большой палец едва проходится по Биллиной лодыжке. Билл отпивает терпкий глоток, чувствует, как в щёку впиваются крючки чужого взгляда, будто подсекают рыбку за раскрывшийся рот. Патрик ищет его внимания сквозь мельтешащие между ними фигуры. Улыбка сворачивается на бескровном лице, словно гадюка. Шея Генри напрягается. Билл встаёт, проплывая мимо изгибающихся в танце тел. Бауэрс не шевелится, словно притаившийся в кроссовке скорпион. Ладони Патрика льются по тонкой талии, мацают бёдра. Билли лежит у него в руках, как гитарный гриф, — зажимай нужные струны. Собирает на себя шепотки, словно леденец, плюхнувшийся на ковёр, волоски. Теперь хер отмоешь. Ягодицы розовеют от касаний, неприкрытая часть спины между шортами и вязью топа горит от чужого взгляда — мясо вот-вот слезет с костей. Расплавится, как масло на сковородке. Губы Хокстеттера на вкус влажный мох. Будь воля, он бы пророс Билли насквозь. Девчонки вокруг шепчутся, пьяно хихикая. Поленья трещат, сизые клубы летят вверх. Патрик дёргает из круга, стоит Генри потерять Билла из виду. Они прячутся под сенью деревьев, куда не добирается оранжевое марево, а песни уносит ветер. Над пупком по линии белёсого пушка, выгоревшего на летнем солнце, проезжается горячий язык. Билл зарывается в спутанные лохмы, дёргает, будто собачий поводок. Патрик слизывает пот с его шеи, задирает топ к скользнувшему вниз кадыку. Щиплет набухший розовый сосок. Билл шикает. Стонет, когда Патрик накрывает сосок ртом, посасывая, как младенец. Билл выгибается, вскидывает голову к нависшим листьям. — Хочешь свалить в город, подальше от всех? — Патрик отстраняется с причмоком, от губ тянется паутинка слюны. — И оставить их в одиночку? Нет, сэр, — Билл деланно посмеивается. — Они разберутся. Давай же, брось этих неудачников. Только мы вдвоём. Билл натягивает топ. В груди пульсирует — текучее и густое. Живое-живое-живое. — Ты жадный мальчишка, Пат. — Билл хватает его. — Бежим быстрее.

***

Кирпичи охлаждают лопатки. Патрик приподнимает над землёй, чтобы впечататься ширинка к ширинке. Внутри всё вздрагивает от мелких разрядов тока. Он щупает Билловы дёсна, зубы, клыки. Проводит по линии челюсти, по бьющейся венке под мочкой. Билл направляет Патрика, надавливая на затылок, — вот здесь коснись, здесь приласкай. Хокстеттер дорывается до грудной клетки, защипывает кожицу. Ладонь залезает под трусы, Билл толкается навстречу. Живое-живое-живое Горячее. Ему нравится, как член твердеет в кулаке. Кисть снова двигается. Билл открывает глаза — сквозь темень переулка на него смотрят два больших блюдца. Зелёные, как первые побеги травы, пробившиеся сквозь снег. Или они всё-таки голубые? Они застывают чуть дальше от него с Патриком, там, где стены домов образовывают прямоугольный проход. В очертании широких плеч, скульптурного лица и высокого роста легко узнаётся чужак из кафе. — Кажется, у нас гости, — Билл шепчет. Смех режется сквозь сбитое дыхание. Патрик отрывается от него нехотя, вытаскивает ладонь из-под шорт нарочито медленно. Фигура в конце переулка неловко покачивается. — Привет, ребят, не помешал? Взрослый, с моложавыми нотками голос звучит даже лучше, чем чмокающий рот Хокстеттера. Билл с Патриком убегают вглубь переулка, заливисто хохоча.