Коробка с молочными зубами

Ухмылка бледного мальчишки зазмеилась, немного, и ужалила бы Грея в грудь. Прежде чем топот щелчками отразился от стен, две пары глаз впиваются в него сквозь полумрак. Убывающий смех запрятывается в подушке, когда Роберт возвращается в остывший номер. Он ворочается, зарывается под одеяло, но сон так и не приходит. От безделья Грей подсчитывает кассеты, страницы в блокноте, ручки, выданные мотелем, покачивания лампы под потолком. По прошествии часа думает, что дрочка — лучший способ ощутить усталость. Пальцы замеряют пульс, ползут к пижамным штанам, стопорятся на поясе. Сквозь пустоту ночи сочатся смешки. То, как клыки ловят что-то нежное, а Лукас фыркает, пихая в плечо: «Не кусайся, блин» Как можно, если он со вздёрнутым носом, как у лисёнка, — вытянутый, сутулый, смешной до боли. До того, что Роб не помнит, с кем смеялся так же сильно. Свет за окном болезненно набухает. Проснувшиеся фонари? Фары? Воспоминания Роберта о том, как он шлёпает босой с лопнувшей мозолью на большом пальце, вокруг вьётся капустница, в волосы вплетаются лучи, земля марает коленки, божья коровка шмыгает под растянутый рукав футболки. Лукас шагает рядом, его самодельная рогатка бьёт по бедру, его «р» — не картавая, но краткая, будто львёнок не до конца научился рычать, щекочет слух. Лукас его первый лучший друг. От которого волоски на затылке вставали дыбом, и Роберт, не знающий, что не останется в Швеции навсегда, не мог объяснить, почему нестерпимо хочет увидеть его сразу после отъезда из летнего дома. «Беги за мной!» Роберт встречается с трещинами на потолке, в животе сворачивается не возбуждение — колючая пустота. Роящаяся, будто черви в гниющей ноге. Он садится на кровать, рассвет приоткрывает шторы, мол: «Как ты, Роб, нормально?» Грей приглаживает волосы. Ему срочно нужна двойная порция эспрессо.

***

Роберт начинает со статуи Пола Баньяна — исследовать город стоит с чего-то очевидного, а затем, как в мифах, спускаться под землю. От владельца ресторанчика в итальянском стиле удаётся узнать, что Пол в XIX веке был символом города, поскольку Дерри жил за счёт огромной лесопилки, от которой сейчас ничего не осталось. Как, впрочем, и от более житейской версии Дороги слёз, которую местные устроили за год до принятия закона о гражданстве индейцев. Строй из индейского населения города — тех, кого удалось поймать, — прогнали босыми, с перевязанными верёвками ногами, под палящим солнцем мимо Бангора и полицейских картелей, пока их не отвели настолько далеко от Дерри, что вернуться назад без помощи было уже невозможно. Теперь же их путь порос цветами в мирном районе на четыре квартала ниже центра города. Между домов в самом начале улицы лежит громадное поле подсолнухов, вьющиеся вниз до начала соседней улицы. Посередине виднеется деревянная табличка: «Мы помним ваши слёзы». Её воздвигли те из горожан, кто выбрал не забывать одну из самых страшных страниц в истории Дерри, они же и высадили подсолнухи в память о тех, кто не пережил дороги. У нескольких человек остановилось сердце, несколько умерли от обезвоживания — перед дорогой их держали в городской ратуше без еды и воды. Многие получили солнечный удар, кровь от стёртых ступней впиталась в асфальт. Некоторые из людей смогли добраться до Декстера, что к Югу от Дерри, некоторые двинулись дальше по дороге, и о них уже ничего неизвестно. Об этом Роберт узнаёт от женщины в оранжевых перчатках, вышедшей к нему прямиком из жёлтого марева цветов, словно видение. Её комбинезон испачкан землёй, в правой руке висит ведёрко с лопаткой. Карен заботится о поле, как воспитательница в детском саду о детях. Единственное, чего Роберт не узнаёт от неё, это наказаны ли виновные. Следующей точкой на карте становится перекрёсток, где сходятся Канальная улица, Центральная и Канзас-стрит. Здесь в октябре 1929 года расстреляли банду Брэдли, терроризирующую банки Индианы. Норберт Кин, фармацевт аптечного магазина на Центральной, рассказал за бутылочку виски, отсутствие диктофона и любое упоминание его имени, что с бандой разобрались горожане, в один день скопом вооружившееся ружьями и кольтами. Перестрелка продолжалась около пяти минут, к её концу десять человек, включая женщин нескольких членов банды, были мертвы. Норберт Кин успел рассказать ему о том, что шериф тех лет стрелял из винтовки вместе с остальными, как и журналист местной газеты. Расспросить его о том, как удалось скрыть столь громкий выпуск новостей, Роберт не успел — наплыли посетители. Только услышал: «Там был, считай, весь город, сынок, зачем подставлять самих себя?» Улицы не запятнаны ни табличками с историческими фактами о кончине Брэдли, ни следами от пуль. Роберт почёсывает бока зданий, прилегающих к перекрёстку, разглядывает разбитый асфальт и номера домов — ни следа того, что в 1929-м здесь происходило хоть что-то. Из доказательств рассказа Кина вырезка из статьи, которую Роб нашёл перед тем, как отправиться в Дерри. В ней говорилось о том, что ФБР с помощью местной полиции одолели банду Брэдли в кровавой перестрелке. Роберт почти добирается до машины, когда его окликает глухой голос, — возле широкого здания аптеки сидит старик с длинной снежной бородой, сливающейся с пышной рубахой. Если бы Роб повстречал его в ночи, то схлопотал бы инфаркт. — Вы видели Жёлтого короля? — Извините, что вы сказали? — Роберт присаживается на корточки, чтобы заглянуть в испещрённое морщинами лицо. Старик в инвалидном кресле безжизненно глядит вниз, затянутые, словно у мертвеца, белки не шевелятся. — Вы-ы… Вы не были здесь. В-вас здесь не было. — Он звучит хрупко, словно шевельнувшиеся на ветру колокольчики. — Вы угадали, я не местный. Я — журналист, приехал писать статью о Дерри. Старик замирает, будто восковая фигура, даже рубашка перестаёт подниматься от дыхания. Роберт оглядывается. Человека в таком состоянии вряд ли бы оставили одного на улице. — Плохое место… Оно нас прокляло. — Старик тяжело перебирает губами. — Простите, что? — Роберт наклоняется ближе. — Оно прокляло наш город… — Он сипло выдыхает. — Дедушка, ты в порядке? К ним подходит девушка с короткой стрижкой, она держит три пухлых пакета с лекарствами. Роберт подхватывает у неё два, последний она вешает на ручку коляски. — Ваш дедушка окликнул меня, и мы немного разговорились. — Он слегка улыбается. — Ох, да, ему иногда кажется, что мимо проходит кто-то знакомый, ему немного тяжёло различать реальность и… Ну, вы понимаете. — Девушка смахивает пот со лба. — Конечно. Вам чем-нибудь помочь? — Это неловко, но я буду вечность благодарна, если вы сможете отнести пакеты в машину. — Она указывает на парковочное место, близкое к Dodge. Роберт утрамбовывает лекарства в багажнике, чтоб ничего не рассыпалось. Мари — «у вас красивое имя» — расспрашивает его о работе, пристёгивая дедушку, Лейтона Уолша, на заднем сиденье. Грей складывает инвалидную коляску к пакетам. — Раз вы уже знаете, кто я, то могу ли я попросить об интервью? Не подумайте, это не услуга за услугу, вы легко можете послать меня. — Я обычно не пускаю в дом посторонних, но вы умеете убеждать. Позвоните сюда завтра вечером, тогда договоримся о встрече. — Мари пишет адрес и номер телефона на клочке чека из кармана джинсов. Она уезжает, аккуратно выруливая на дорогу. Грей подходит к Dodge Diplomat, рядом останавливается полицейская машина, водительское окно съезжает вниз. — Добрый день, шериф, как работа? — Роберт щурится яркому солнцу. Сначала он видит веснушчатый локоть, высовывающийся из тени салона, затем улыбающегося мужчину лет сорока — рыжий, с кустистыми бакенбардами и пышными усами в форме подковы. — Приветствую свежую кровь. Сегодня на работе шибко спокойно. Ты тот репортёр, о котором в городе говорят? — Голос басистый, как у заядлого курильщика. Роберт улыбается. Вчера его машина с нью-йорскими номерами прошествовала по доброй половине Дерри, словно парад на Четвёртое июля. Сегодня он успел повстречаться с несколькими местными, в том числе с крайне красноречивым Норбертом Кином. Было вопросом времени, когда все будут знать его фамилию. Это тебе не мегаполис, где каждому есть о чём судачить. — Чувствую себя звездой. Роберт Грей, приехал писать статью о быте города и его истории. Солнечный блик прыгает на роговицу, оттолкнувшись от машины. Роберт жмурится. — Точно, Грей, так тебя и назвали. Я Алекс Томпсон. Нашёл уже что-нибудь интересное? — Он оглядывает Роба, стараясь скрыть любопытство. «Ну не похож ты на местного нигде, кроме Швеции» Так всегда говорил Стив, когда люди засматривались на Греев рост и лоб в пять пальцев. — Сегодня я познакомился с перекрёстком, где погибла банда Брэдли, послушал немного про Пола Баньяна. — Он отмахивается. — Ничего особенного, только начало. Дорогу слёз и ядовито-жёлтые подсолнухи Роб прячет за пазухой, как двойки в табеле. Кто знает? Вдруг шериф был против их посадки. — О, да, Брэдли, мой дед как-то встречал одного из них. Куда сейчас отправляешься? — Думал поездить по городу, а потом в библиотеку. Но я был бы рад поговорить, если вы не против. Шериф — это человек, который точно многое знает о городе. Первое правило журналиста — всегда бери с собой блокнот и ручку. Второе правило журналистики — запасайся источниками в полиции. Шериф постукивает по рулю, подогнав толстые рыжие брови к переносице. — Не проблема. Подброшу тебя потом к машине. Кстати, зови меня просто Скотт. — Могу ли я использовать вас как источник в статье? — Роберт подходит ближе к открытому окну. — Конечно, только кличку мою не забудь. Алекс разгребает пассажирское сиденье от бутылок воды. Грей захлопывает дверь, обводит в блокноте кружок со «Скотт-Алекс-Томпсон». В машине распахнуты окна, сиденья пахнут пылью, липнут к спине, пассажирская дверь поскрипывает, даже в закрытом виде. Рация зазывно поблёскивает, прикреплённая к приборной панели, — сколько бы раз он ни общался с полицией, а эти магические коробочки с антеннами всегда вызывают детский восторг. Настолько, что однажды, выпивая с офицером, ходившим в главных источниках для одной статьи, Грей уговорил его разбежаться по разным сторонам улицы и переговариваться по рации анекдотами. «Заходят как-то в бар еврей и араб…» Скотт говорит, что среди местных преступлений популярны мелкие кражи, пьяные дебоши, драки между супругами. — Муж и жена — одна сатана, ну, ты понимаешь. Но есть и убийства, даже жуткие, но, видно, не настолько, чтобы о нашем городке трубил кто-то, кроме «Дерри Ньюс». Ты-то почему взялся? Грей усмехается, морщась облепившему лицо солнцу. — Я люблю смотреть на то, чего другие привыкли не замечать. — Диктофон в ладони покрывается испариной. — Мощный ответ. Готовился? — Толстые усы поднимаются следом за уголками рта. — Да, он у меня что-то вроде визитной карточки. — Роберт тихо посмеивается. Машина поворачивает налево. Скотт — «полковник Скотт», как его прозвали сослуживцы. Всё из-за того, что отец, Скотт Томпсон, был воякой, пришедшим доживать век в полицию, но к нему не обращались иначе, кроме как «полковник Скотт». Потому офис, узнав, что Алекс его сын, передал прозвище на грудь вместе с жетоном. Машина подбирается к полосатой спине перехода. Мимо проносится группка ребят — две девчонки, одна с толстой косой, вторая с неровным каре, будто остриженным с помощью канцелярских ножниц. За ними бежит паренёк с выбритыми полосками на висках, следом пухляш с россыпью ярких пятен на футболке, мальчишка в футболке цвета салатного листа и кудрявый парниша в очках, которого Грей где-то уже видел. Всем где-то от четырнадцати до семнадцати. Детвора хором показывает машине языки, протяжно кричит на совиный манер, смеётся, добираясь до тротуара. Кудрявый и девчонка с каре напоследок поднимают средние пальцы. Роберт высовывается из открытого окна, осматривая их на прощанье. Все как на подбор — рваная джинса, шнурки на запястьях, бусы на шеях и разноцветные майки. Здешняя панк-тусовка. Скотт расслабленно следит за дорогой, словно полицейскую машину в Дерри посылают каждый день не по одному разу. — Твои друзья? Роберт заговаривает, не в силах сдержать придурковатую лыбу. Бывшая девушка бы фыркнула, что он, честное слово, ведёт себя как ребёнок. — Эти-то? Кукушата Мидвича. Роберт припоминает дутые животы напуганных до безумия жителей провинциального городка. Сосущее чувство беспокойства при упоминании странных детишек. От книги хотелось поскорее нырнуть под одеяло. — У них тоже глаза светятся? — Роберт ставит ладонь козырьком. Солнце явно ждёт не дождётся, чтобы превратить его глазные яблоки в глазунью. — Кто знает. Они аля нашей местной «Семьи» того психа, который красавицу убил, как его? — Чарльз Мэнсон? Пестрота одежд подходила под описания, но если судить по снимкам, которые Роберт видел в газетах, — украшений на мэнсинистках было поменьше, а сала на волосах побольше. — Вот он, да. Роберт перекладывает диктофон в другую руку. — И всё же кто они: злобные пришельцы или последователи мелкого гуру? Скотт пожимает плечами, его крупные пальцы поднимаются над рулём: — Думаю, и то и другое. Эти ребята, их гораздо больше, не знаю, сколько точно. Они живут в лесу и появляются в городе, чтобы побесить местных. Особенно набожных тёток, занимающихся сексом исключительно в полной темноте. И, не дай бог, обронят хоть одно словцо погорячее скромного «ах». Полковник Скотт кивал таким, покуривая возле полицейского участка, пока они тарахтели о том, какие короткие юбки и шорты носят эти «безбожники». Праведный гнев шериф понять мог, но арестовывать за отсутствие ткани ниже колен не входило в список услуг. Роберту в детстве нравилось прибегать к дому подобных благочестивых старух на Хэллоуин в костюме чертёнка. Мама, стараясь сдержать смех, журила, приговаривая, что он злобный мальчишка. — Живут в лесу без взрослых? — Роберт косится на диктофон — это будет самая долгая запись из последних. Лента вот-вот перестанет крутиться. — Некоторые живут с родителями большую часть времени, некоторые живут там, а некоторые — чёрт знает. Солнце накрывает облаками, в салоне становится легче дышать. — Многих из них, беглецов, мы с парнями возвращали домой, затем они сбегали вновь, и так по кругу. Как мыши в колесе, честное слово. Со временем мы поняли, что это бесполезно, как и родители засранцев. — Какие неприятности они приносят Дерри? — Роберт начинает новую заметку. — Эти дети… Как бы тебе объяснить, часть из них ходит в школу, кто-то даже работает, у кого-то есть приводы в полицию, у кого-то нет, за кем-то посылали родители, чтобы привести домой, за кем-то нет. — Он переводит дыхание. — Иногда они шумят по ночам, некоторых ловили на мелких кражах, некоторые изрисовывали фасады магазинов. Горожане говорят, что видят, как они устраивают драки. Но эти ребята ведут себя недостаточно отвратно, чтобы привлечь их к чему-то серьёзному. — Известно, как выглядит их лагерь в лесу? — Мы его не нашли. По словам местных, кукушат часто видят на опушках леса в разных частях города, особенно как они возвращаются туда вечерами, но местоположение лагеря нам с парнями так и не удалось установить, а дети, как ты понимаешь, с копами не сотрудничают. Грей пишет: «местоположение лагеря неизвестно». — Кроме того, знаешь, нет свидетельств, что детишки как-то вредят в лесу. Роберт пишет вверху страницы: «ДЕТИ», «ЛЕС», «ЛАГЕРЬ». Кассета заканчивается. Запускается новая. Шериф рассказывает о том, что в Дерри есть единственный район для богатых, где всегда тихо и даже зимой улицы благоухают сиренью, а также район для малоимущих Олд-кейп, магазинчик поддержанной одежды, отель «Дерри-Таун-Хаус», ресторан «Нефрит Востока», кинотеатр «Аладдин», магазин «Корабль обуви», в котором Скотт часто бывал в детстве. Грей выключает диктофон, просит высадить у библиотеки, до машины он доберётся сам, а в библиотеку он как раз планировал заглянуть. На прощание в кармане рубашки остаётся номер телефона полицейского участка. Скотт велит звонить в любое время. Старое высокое здание городской библиотеки снаружи напоминает готический храм. Не хватает только башен, окна-розы и трёхдверного портала. Внутри ожидает приёмная стойка, напоминающая судейскую скамью. Миниатюрная Анна-библиотекарь в круглых очках и причёской аля пятидесятые соглашается поговорить с Робертом, едва узнав, что он журналист. — О деррийской Дороге слёз, как и об обстреле банды Брэдли, не осталось никаких письменных упоминаний внутри городского архива. Но каждая семья в городе так или иначе помнит об этом — знает от бабушек, дедушек, отцов, матерей. — Анна говорит полушёпотом, проводя Грея вдоль коридора исторической литературы. — А ещё в этих широтах издревле жили индейцы. Поэтому Дорога слёз настолько страшное и стыдное событие для горожан. — Она поправляет очки. Новая кассета крутится, чистая страница блокнота наготове, Грей старается слушать Анну внимательно, не вспоминая то и дело детишек с перекрёстка. Деррийские кукушата. Деррийский Джонстаун. Роберт спрашивает о лесных детях на середине истории о индейских племенах. — Они появились три года назад, может, четыре. Прошу прощения за формулировку, но они облепили город, словно… словно саранча. Теперь каждый третий ребёнок знает или когда-нибудь встречал одного из детей леса. — Эта группа начала организовываться из приезжих или?.. — Карандаш быстро пробегает по бумаге. — Нет-нет, в какой-то момент местные дети просто начали собираться в чаще, а затем их становилось всё больше. Они с Анной проходят между полок с бульварными ужасами. — В группе в основном подростки? — Не уверена, возможно, да. — У них есть главарь? Шуршание шагов проглатывают длинные коридоры книг. Анна нагибается, её голос горбится вслед за спиной: — Есть мальчик, с первого взгляда он кажется очень юным, но если долго смотрите на него, то возникает чувство, что перед вами старик. — Как именно он выглядит? — Среднего роста, худой, бледный, носит летом одежду немного… ну, знаете, девчачью и часто короткую. — А вы слышали от кого-нибудь, как его зовут? — Роберт отрывает взгляд от блокнота. — Билл. Но чаще его называют Билли. — Анна произносит имя приглушённо, будто поминая дьявола всуе. Билл. Как пацанёнок, ходивший правой рукой у мелкого пастыря-засранца. — Вы хотите добавить что-нибудь ещё? Анна придерживает крестик: а не богохульно ли рассказывать о бесах? — Да, наверное, есть кое-что. Билли… Он выглядит очаровательным ребёнком, но это лишь пыль в глаза. Она рассказывает, что однажды перекинулась с ним парой слов, когда он зашёл в библиотеку в поисках книг о Римской империи. Умный, воспитанный, любопытный мальчик. Аккуратно спрашивал о том, как много в здесь книг об истории, и о том, что Анне нравится в её работе. Один из немногих детей, попрощавшихся перед уходом. Через несколько месяцев, сидя на кухне с миссис Рипсом, изрядно пригубившей вина, Анна узнала о том, что её единственная дочурка Бетти пропадает с какими-то раздолбаями и совсем перестала общаться с матерью. «Знаю только, что их главарь — это какой-то Билл. Бетти будто приворожили, она больше не желает разговаривать со мной, постоянно закрывается в комнате, убегает по ночам из дома. А иногда мне кажется, что я слышу из её комнаты чужие голоса» — Я понимаю, что это прозвучит странно, ведь он просто ребёнок, но я впредь стараюсь держаться от него подальше. Роберт благодарит её за помощь, сдержанно улыбаясь на прощание.

***

Встречные магазинчики безделушек пухнут от жары, Роберт мечтает окунуть голову в морозилку или под кондиционер своего Dodge. Через несколько шагов под лижущим спину солнцем до него доходит, что оставлять машину являлось огромной ошибкой. Такой же ошибкой будет писать не о том, о чём заверено. Ты приехал писать статью об американском захолустье, помнишь? С другой стороны, он только приехал, разве не самое время менять планы? Стив поддержит идею, если привести нерушимые факты, почему Грей обязан написать о клубе по интересам из чащи леса. Конечно, Стив, я знаю, как добиться интервью с ними. Конечно, Стив, я разговаривал с одним из них, а не просто пялился из-за лобового стекла и собирал сплетни. Иногда хорошая сплетня оказывается отличной статьёй. Грей сворачивает к кафе-мороженому из-за перспективы расплавится, словно пластилин, забытый на жаре. Холодный воздух помещения морозит капли пота на затылке. У стойки, переговариваясь про игровые автоматы, стоит шайка ребятни. Худощавый мальчишка ест взбитые сливки из молочного коктейля. Тот же мальчишка из бургерной, тот же мальчишка из переулка. Билл. Роберт встаёт недалеко от компании, разглядывает меню. Компашка почти та же, которую Грей встретил вчера: чёрный коренастый парнишка, рыжая девчушка с запястьями, увитыми шнурками, парень в рубашке с оторванными рукавами, бесконечно болтающий очкарик и Билл, зажавший вишню между передних зубов. Не хватало лишь долговязого с жутковатым кефирным лицом. — Мы будем смотреть «Неустрашимые убийцы вампиров, или Простите, но ваши зубы в моей шее». Точка, — Билл чеканит каждое слово. — Не-е-ет, нет, даже не думайте, блин. Мне дорого моё время и сохранность серого вещества, да даже если бы у меня не было мозга, как у медузы, то я бы всё равно не стал смотреть это дерьмище. — Очкарик сюрпает шоколадным коктейлем, вскидывается с «А ещё!», но рыжеволосая сводит его челюсти вместе слитным движением пальцев. — Ричи, ты создание не только без мозгов, но ещё и без вкуса. «Убийцы вампиров» — эталонное искусство. — Она отбивается от его ладони, норовящей отпихнуть. Ричи — сокращение от Ричард. Имечко для королей и богатых наследников, но оно, слава Иисусу, досталось пареньку в заляпанной кетчупом гавайской рубашке. — К тому же Патрик уже взял кассету в прокате. — Билл слизывает молочные усы с верхней губы — О, велика проблема! Возьмёт другой или найдёт что-нибудь среди своей коллекции, где будет больше диалогов и меньше хуёв крупным планом. Рыжая вновь пытается прилепить ладонь к его рту, как пластырь. Чернокожий парнишка едва не расплёскивает остатки мороженого от смеха. — Тогда ты сам будешь его об этом просить и выслушивать о том, как тяжко его королевскому величеству было отыскать эту кассету. — Парень в безрукавке недовольно прыскает. — Вот видите! Даже прокатчики не хотят это продавать! — Мы проголосовали и решили, что будем смотреть этот фильм. Смирись с проигрышем, балабол. — Билл пальцем собирает растаявшие сливки с бортика стакана. Они продолжают перебрехиваться, как старые супруги на кухне — те, что да-авным-давно забронировали друг дружке местечко на кладбище. Будут лежать в соседних могилах, чтобы даже там спорить. — Слушай, даже если из твоего рта в прямом смысле начнут вылезать змеи, мы всё равно будем смотреть «вампиров». — Чернокожий парень стучит балабола по плечу. Ричи передразнивает высоким голоском. — Да уж, жаль, Полански на смог показать нам «День дельфина», я бы хотел увидеть лицо Ричи после просмотра. — Билл весело качает головой. «День дельфина» напоминает Роберту о Рори — криминальном журналисте, одержимом маньяками. Рори всё порывался взять интервью у Чарльза Мэнсона, но добрался только до остатков его многоликой «Семьи», тех, что не оказались за решёткой и причастны максимум к проституции да мелким кражам. «Мэнсон, конечно, напугал ангеленосов до усрачки». Ребята подтягиваются к выходу через несколько минут. Роберт просит сделать ему что-то настолько холодное, чтоб окоченели мозги. Он выходит на парковку, зажимая сигарету между губ, но не торопится выуживать зажигалку. Детишки стоят вдалеке, дым висит над ними жидким облаком. Ричи болтает с рыжей девчонкой, Билл отвечает что-то чёрному пареньку, боком прижимается к самому старшему на первый взгляд в компании — у него светлые волосы и выпуклые шрамы от предплечий до кистей. Билл протягивает ему сигарету. — Привет, ребят, зажигалки не будет? Разговоры смолкают. Тишина обрушивается на Роберта, будто он только вышел из грохота клуба. Парень со шрамами протягивает Zippo — черты его лица вострятся, словно вытащенный из кармана нож. Роберт прикуривает, кивая в знак благодарности. — Ты не местный, да? У тебя лицо странное, я американцев с таким высоким лбом никогда не видел. — Ричи ойкает, когда рыжеволосая пихает его локтем в бок. — Ты абсолютно прав, я приехал в Дерри совсем недавно. Я тут услышал ваш разговор, это не моё дело, но у вас так себе фильмы для просмотра. У Полански есть работы посильнее, да и не только у Полански. Они переглядываются, красноречиво и быстро, будто Роберт единственный человек в компании, с которым не хотят делиться новостью. Дым покусывает ноздри. Билл стряхивает пепел под ноги, щёлкает языком: — Ладно, умник, тогда можешь дать нам список, или ты только в трёпе хорош? За его спиной расползаются смешки. Роберт щурится, затягиваясь: — Навскидку: «Человек, который слишком много знал». «Глаз дьявола» — это ужасы без комедийных элементов, но вам может понравиться. «Отвращение» Полански. «Китайский квартал». Если поторопитесь, то ещё успеете взять кассеты в видеопрокате. Билл тушит окурок. Роберт выдерживает долгий взгляд и косую, как стекающая по холсту краска, усмешку. — Недурно для придурка, лезущего с непрошеными советами. Они уходят не обернувшись. Переговариваются о том, какой автобус быстрее домчит до видеопроката Ленни.

***

Он стоит возле телефона. Внутри всё трясётся, сетка кишков ссыхается. Ты нашёл свой гений. Роберт никогда не верил в «нюх на сенсацию». Считал, что чаще решает опыт или чистая удача. А теперь запах революционной — хотя бы для его застоявшегося мирка — статьи притащил его, поманив пальцем, к телефону, у которого Грей торчит уже добрых пятнадцать минут не в силах набрать номер. Ты должен писать об истории города. Ты приехал писать об истории города. Тебе не шестнадцать, чтобы ставить все договорённости кверху задом из прихоти. Он набирает номер, обнимая подушку одной рукой. Не даёт Стиву сказать «привет». — Ты не представляешь, что случилось. Кажется, я нашёл то, зачем на самом деле сюда приехал.

***

Пятёрка мужиков сидит напротив барной стойки, горланит, чокается пинтами пива. Роб подслушивает их россказни о банде местных молокососов, пишет заметки в блокноте, прикрывшись локтем. Впитывает байки про украденных свиней, содомию, мальчишечьи дырки, оргии. На фразе о хиппи, которые не скочурились от дури, он встаёт. Натягивает гримасу, от которой смягчались все, от коммивояжёров до щипачей на Центральном вокзале Нью-Йорка. — Здравствуйте, господа. Я — Роберт, не хотите в обмен на пиво рассказать мне побольше об этих ребятах? Купюры шелестят по пути из кошелька, за столом появляется шестой стул. Роберт записывает имена собеседников — Кев Джонстон, Смити, Джонни Гринсби, Уолис и Рикки Дэвис.

***

Юбки, шали, венки кружатся, скрываются и выплывают из-за ствола дуба. Костёр посылает танцующие тени наземь, они искажаются, сворачиваясь в чернильную карусель. Билл держит Беверли за руку, взрыхляя землю босыми ступнями, следом вьются девчонки и мальчики, выплёвывающие искры криков в небо. Они просят о крепких ногах, что корни дуба, о головах, запрокинутых высоко, что его ветви. Хоровод закручивается, как ураган листьев, по очереди прислоняется к коре — кто ладонью, кто всем телом. Билли шмыгает прочь, стоит мурашкам куснуть затылок, — Генри ждёт среди деревьев, куда не достаёт тыквенный свет. — Людишки в городе начали говорить о нас больше, чем нужно. И ещё этот журналистишка. Он мне не нравится, такие как псины копают, только выпусти их из виду, — Генри бурчит, напряжённый и смурной. Он всегда напоминает сжатый кулак. — Не волнуйся, злыдня. У меня всё под контролем. Остриё скулы смягчается, стоит Биллу пригладить его нежной ладонью. Генри молчит, пялясь себе под ноги. — Не думай. С нами всё будет хорошо. — Билл кладёт подушечку большого пальца в напряжённую складку между его бровей. — Верь мне. Поцелуй, что крылья бабочки, — вот были, а вот уже нет. Поймать нельзя, а то больше не сможет летать. Генри наблюдает за тем, как Билл уносится с Беверли обратно в хоровод. Он появляется из-за дерева, хохоча, и скрывается вместе с пляской теней.