Коробка с молочными зубами

Три года назад. Осень. Миссис Хилл — писклявого голоса, розового джемпера и двух неудачных браков. Таращится со своего крутящегося стула на сжатые кулаки. — Как себя чувствуешь, Генри? Не хочешь попросить прощения перед малявками, которых ты спустил с лестницы? Три кувырка, один выскочивший зуб, и они уже валялись на полу. А как насчёт библиотекарши мисс Мадокс? Она до сих пор требует твоего исключения за то, что ты назвал её жирной сукой. Нехер было выдворять его за одну маленькую отрыжку из библиотеки. Сказала бы спасибо, что он вообще туда забрёл. Линзы-бинокли сияют, напоминая птичьи глазища. Генри стискивает жёсткие края стула до побелевших костяшек. Грёбаному Арчи Куперу сейчас, наверное, хорошо возле мамкиной юбки. Генри прищемил задохлику пальцы за то, что тот не дал списать тест. «Да чё тебе стоит? Меня на второй год оставят, если не сдам» Бауэрс захлопывал дверцу шкафчика до тех пор, пока Купер не начал визжать, как молочный поросёнок на убой. Сопли пузырились, кровь размазалась по металлу. Пальцы превратились в мороженые сосиски, надрезанные посередине. Позже оказалось, что кости остались целы, но писать Купер не сможет ещё полгода. Всего-то! И за эту хрень Бауэрсу каждый четверг приходится сидеть в коробке метр на метр с блевотными розовыми стенами, будто его запихнули в домик престарелой Барби. Лучше бы уж вышибли из этой помойки или отправили в колонию для несовершеннолетних. Жаль, Бутч умел договариваться, когда хотел. В особенности с семейством Купер, оказавшимся таким же зашуганным, как их сыночек. Оскар «Бутч» Бауэрс — фермер, появляющийся в городе только для того, чтобы затариться ящиками пива, поссориться с продавцами на местном рынке и выслушать очередную угрозу отчисления сына из школы. Было бы легче послать Генри работать, но тогда пришлось бы терпеть его дома. — Не знаю, а разве это не вы должны что-то говорить? Каждый четверг миссис Хилл бомбардирует его заумными фразами: проблемы с агрессией, деструктивное поведение, желание обратить на себя внимание. — Что ж, я полагаю, что тебя тянет в потенциально опасные ситуации потому, что из-за тяжёлого детства привычное состояние твоего организма — высокий коэффициент адреналина. — Нормальное у меня детство, — Бауэрс огрызается. — Какие у тебя отношения с родителями? С твоей мамой, например? Генри вгоняет под ноготь занозу, снежный шар зазывно блестит в масляном свете кабинета. Вот бы швырнуть его об стену, прямо над умной головой миссис Хилл. За это отец вышибет из него всё дерьмо. «Прекрати трепать мне нервы, ублюдок! Ты понял? Прекрати это сейчас же!» — Да какие отношения? Да как у всех, блин. Часы отсчитывают полдвенадцатого. Заноза шевелится под желтоватым крылом ногтя.

***

Мир мелькает рваными кусками — небо, деревья, мусор. Найти шину от задних колёс трактора — широких и жирных, как жопа Рыгало, — сложно. Сложнее только поднять её и столкнуть со склона к Пустоши. К бурлящему болоту. К лесу. Колыбель резины обнимает его, Генри прижимает скрещённые руки к груди, словно сломанные крылья, надеясь не выпасть из лона колеса. Мозги взбалтываются, желудок подскакивает к глотке, Генри вопит, срываясь на визгливый смех. Он как шмотьё в стиральной машине. Вверх-вниз Небо-земля Лес-мусор Колесо запинается о ребро железного шкафа, невысоко подскакивает. Бауэрса выплёвывает, как комок недожёванной еды. Он стукается о землю, кубарем прокатывается мимо обломков деревянных ящиков. Колесо проезжает ещё несколько метров и плюхается набок. Облака танцуют, земля шатается, в горле колышутся остатки школьного обеда, Генри смеётся. — Йо, блин, ты живой? Виктор нависает над ним — тусклое солнце распыляется над его волосами, раскаляя их добела. — Глядя на твою тупую рожу, жалею об этом, — Генри бубнит. Ботинок Крисса пихает в голень, Генри выставляет испачканный в оранжевой пыли средний палец. — Ты ни хера себе как далеко в нём уехал. — Вик бежит посмотреть, где упало колесо. — Тащи его наверх, и посмотрим, как далеко ты уедешь. — Генри видит двоящуюся фигуру Крисса на фоне жёлтоватого пейзажа свалки. — Не, я пас. — Виктор быстрым шагом возвращается. — Ссыкло. — Генри встаёт, покачиваясь, пуляет Вику в плечо мелкий камень, тот еле чувствует его сквозь камуфляжную ветровку. — Ладно, тогда так: кто первым уложит второго на лопатки, носит победителю завтраки неделю. — Бауэрс ухмыляется, в голове потихоньку утихает звон. — Погнали! — Вик срывается с места. Они сталкиваются, пихаются, прыская от смеха, пытаются заломить друг другу руки. Виктор вертится, как присыпанный солью слизняк, тычет кулаком в плечо, Генри пинает в бедро. — Сволочь, блин. — Крисс весело фыркает. Генри хватает за талию, сваливая Вика с ног, пыль накрывает их прозрачным облаком. Бауэрс усаживается сверху, щекочет сквозь одежду. Виктор брыкается, больше для вида, весело кричит, силясь подняться. Генри наваливается на него, зажимая коленями худощавые бёдра, придавливает руки к земле. Оба на секунду замирают. Улыбка, косая и хохочущая, застывает на запыхавшейся физиономии. Взгляд Генри соскальзывает к кустистым бровям, точке шрама на переносице, губам, которые всегда напоминали ему утиный клюв. Внутри ёкает, словно его слегка дёрнуло током. Генри сжимает чужие кисти сильнее. Разряд течёт к потрёпанному ремню. Генри вскакивает. Брезгливо отряхивается, словно по нему ползают тараканы. — Мне домой надо. Папаша будет ругаться, если опоздаю, — шмыгает носом. Осенний холод забирается под куртку. — Чего? Да ещё четырёх нет, куда ты… — Виктор поднимается, непонимающе качая головой. — Я сказал, мне надо идти, ясно? — Ясно-ясно, чё ты начинаешь? — Вик зябко прячет руки в карманы широких штанов. Он ничего не заметил. Совсем ничего. Генри виляет вниз по дороге, ветер заметает цепочки следов от сапог.

***

Поле встречает чёрной, словно гематома, почвой. Склизкой, водянистой и холодной, как мокрая кладбищенская земля. Деду в ней, поди, неуютно, поясницу продувает. Сколько бы Чарли Бауэрс ни вспахивал поля, а денег у семьи не прибавлялось. Генри зыркает в стороны участка Хэнлонов, на котором всё ещё цветёт урожай. Теплицы этих славненьких ниггеров в этом году лопаются от свежих овощей. Генри сплёвывает жирный ком слюны, в ржавом почтовом ящике ожидает пучок счетов. «Суки драные эти власти, забирают у честных американцев, а сами ни хера не платят» Буркал отец, распечатывая очередной конверт. Тёмные окна дома таращатся сверху вниз — череп с выколотыми глазными яблоками. Дом покосый, привалившийся на правую сторону, готовый врасти в землю. Глядишь, хоть так что-то проклюнется в грядках. Доски крыльца свистят, будто чайник, — сквозь щели пробивается ветер. Генри осторожно шагает до вешалки, не поворачивая головы. Отец караулит его у входа в кухню, угрюмый и внимательный. Складки на шее натянуты, налиты краской. Вдруг он увидел, как они с Виктором сидели друг на дружке? Вдруг учуял, как ёкнуло у Генри в груди? — Привет, я был у миссис Хилл. — Он подходит, уставившись на сбитые носки сапог. Бутч не двигается. Блестящая жиром посуда щёлкает челюстями из раковины. — Что я тебе велел? — Он говорит чётко, как полицейский, диктующий твои права. — Помыть посуду перед школой, — Генри выдавливает, изо всех сил стараясь не дрожать. Отцовская ладонь вспархивает, словно лапа ожившего мертвеца из-под земли, хватает за длинные волосы на затылке. «Ты с этим отростком на бездомного похож» — Почему я всё ещё её вижу, а? Отвечай! Бутч давит под колено, вбивает животом в стол. Генри упирается ладонями по обе стороны от разинувшейся раковины, лишь бы ему не выдавили внутренности, как пасту из тюбика. — Ты что, настолько тупой, что не можешь выполнить элементарного поручения? — отец рычит в самое ухо, запах пива въедается в ноздри. Генри забыл про посуду, опаздывая к первому уроку: отсутствие прогулов удержит его в школе. Удержит отцовское спокойствие. Живот крепче впечатывается в ребро стола. Бутч дёргает голову Генри вперёд, шипит сквозь сведённые челюсти: — Бесполезный кусок дерьма. Генри слышит подгнивший запах очистков, его лицо всё ближе к горе посуды, разводы от мяса, масла, кетчупа маячат на периферии вместе с торчащими пиками вилок и ножей. Если бы он не упирался руками в столешницу, то уже нырнул бы в куски топлёного жира на сковороде, наелся луковой кожуры с жижей от ускользнувшего в раковину желтка. Бутч заламывает одно предплечье, Генри валится набок, гора посуды вздрагивает, накреняясь. Свободная рука приваривается к стойке, удерживая от нырка в раковину. Возле носа маячат миски. От них несёт стухшей рыбой. Генри тошнит. — Папа, стой, не надо. Пожалуйста, не надо! Хватка на затылке исчезает, когда Бутч рвётся заломить вторую руку. Генри резко поддаётся назад, не попадая затылком ни во что, но выводя отца из равновесия. Генри выворачивается, едва не падая мордой в пол. Подскакивает, несётся к двери, не давая вездесущим лапам ухватить за шкирку. Слетает с крыльца, вспахивает землю коленями, рвётся вперёд. — Я тебе брюхо выпотрошу! Мокрого места не оставлю! Генри, завидев поле, уходит правее по направлению к сараю, бежит мимо старых тяпок, газонокосилки и ветхих дедушкиных стульев — старик был барахольщик, половина его вещей не уместилась ни здесь, ни на чердаке. За домом раскинулось море травы, обитое Хэнлоновским участком с одной стороны и лесом с другой. Золотые колосья покачиваются, если сесть в них пониже, то можно увидеть, как зелёные летом щупальца ползут по дому. Генри рассекает сухие волны, подобно носу моторной лодки. В середине поля восседает дуб. Громадный, толстоствольный, раскидистый, с пушистой кроной, даже поздней осенью, а зимой уютно накрытой снежной шапкой. Генри хватается за выступ на коре, подтягивается. Карабкается быстро, как бездомный кот. Плотная шаль оранжевых, красных, бурых, жёлтых листьев укрывает его. В детстве он мечтал завернуться в них, как в пуховое одеяло. Генри кучковался на жёрдочке после поучительных тумаков Бутча, неудачных дней в школе и когда хотел исчезнуть, как те дети на упаковках молока. К дубу вёл склон, отец всегда ненавидел по нему вскарабкиваться. К тому же трава стопорила, словно живая стена, через которую он не мог пробиться, не увязнув в грязи. Генри лежит в материнских объятиях толстой ветки. Листва рябит, отражая угасающее солнце, оборачиваясь стёклышками калейдоскопа. С высоты земля искажается — далёкая, шуршащая, выгоревшая, подмёрзшая под первым дыханием осени. Впервые забравшись повыше — лишь бы отец не увидел, где он прячется, — Генри думал, что превратится в фарш, если упадёт. Свалившись, ушиб лодыжку. Трава обняла его, легла под затылок, словно перина. После Генри не падал, возможно, потому что не боялся упасть. Серое небо проклёвывается сквозь облако кроны, она бормочет колыбельную «Сияй звёздочка, сияй», которую мама пела, прежде чем сбежать посреди ночи, прихватив отцовскую заначку да прикрепив записку на холодильник: «Не ищите меня». Рита погладила сына по голове, прошептала дрожащим от слёз голосом: «Прости, сынок, прости, пожалуйста». Больше о ней ничего не слышали. Отец опрашивал соседей, ездил в Бангор, даже к копам ходил. «Ничем не можем тебе помочь, Бутч» Рита Бауэрс канула в растопленную августовскую ночь. Генри прислушивается — ветер прочёсывает траву гребнем. Дома лучше не показываться до завтрашнего утра.

***

На кладбище пусто. Могилы запорошены листвой, жухлой, грязной, словно лоскуты ткани, приклеившиеся к тротуару после аварии. Дедовское надгробие находится возле забора, к нему ведёт узкая вертлявая дорожка, заросшая сорняками. Выбитое на граните «Чарльз Бауэрс» поблёкло. Генри садится возле могилы. Виктор как-то сказал, что тут водятся призраки. Генри прыснул со смеху, сказав, что Криссу уже не десять, чтобы верить во всякую чушь. «Здесь изредка водится сторож Дадли, коли просыхает после месячного запоя» — Херово тебе, наверное тут лежать, даже поговорить не с кем. — Генри расковыривает мёрзлую землю у ног надгробия, та комками выскакивает наружу, забивается под ногти. — Не хотелось бы мне лежать здесь, когда я сдохну. Дед всё бормотал, сухо кашляя, чтоб его прах развеяли в горах. Отец желчно посмеялся, что из гор у них в городишке только горы хлама. Бутч приходил на кладбище несколько раз после похорон, затем только на годовщину смерти: «На кой чёрт мне туда таскаться? Папаше уже всё равно. Ты тоже не захаживай, займись чем-нибудь полезным». Генри так и сделал, но иногда, в такие дни, как сегодня, его всё-таки заносило сюда, словно украденный порывом ветра воздушный шар. Сквозь вырезанные на камне буквы виднеется, как дедушка в моменты просветления треплет Генри за щеку. Тогда он переставал тараторить о Второй мировой, с которой вернулся в сорок лет, оглохнув на правое ухо да прихватив черепно-мозговую. Чарли узнавал опасливый взгляд внука, сидевшего возле кровати со «Сказками бочки», в лучшие годы дед читал её Генри перед сном. Теперь же сквозь морось ночника Генри наблюдал за тем, как деда пожирает деменция и последствия тяжёлого инсульта. Стоило памяти заглянуть в его спальню, как Чарли бросался рассказывать Генри о том, как хорошо умел танцевать чечётку, на которую велись все дамочки. После велел внуку уезжать из Дерри, не гробить спину на их проклятой ферме. «Думай головой, тигрёнок, и всё у тебя получится» Дед умер в семьдесят четыре года, всю ночь вскакивая и вопя от страха, не узнавая ни собственного сына, ни невестку, ни внука. Генри даже не успел сказать, что любит его. После смерти отца Бутч запил чернее прежнего. Через год сбежала мама. Генри едва исполнилось десять. — Он тебя тоже любил. Генри оборачивается. На дорожке стоит пацан, худощавый, белёсый, в полосатом свитере с кучей разноцветных заплаток. Растянутые рукава скрывают кисти, джинсы свисают до земли, из-под штанин выглядывают чумазые мыски кед. — Чё ты щас сказал? — Генри цедит сквозь зубы. — То, что тебе хотелось услышать, но не от меня, — пацан беззаботно пожимает плечами. Подходит ближе, сорняки склоняются перед ним, как подданные. — С чего бы мне должно хотеться услышать слюнявое «я люблю тебя»? Тем более от старого дохлого шизика, который даже не знал, кто караулит у его кровати. — Генри ядовито шикает. Хочет вскочить, но отчего-то остаётся на месте. Старый дохлый шизик. Благо он об этом не узнает. Как и о том, что именно Генри нашёл его утром — холодным, с жёлто-бурыми пятнами на белках. Пацан заходит на жухлую траву, окружившую надгробие. Мышцы на спине Бауэрса твердеют. — Но ты его всё-таки караулил. — Его обхарканные землёй кеды останавливаются совсем рядом с Генри. — Ты, блядь, кто такой? — Генри шипит, как потревоженная ботинком змея. Парень опускается на колени рядом — совсем рядом, — глядит в упор, как любопытная мелюзга, которую не отогнать, пока не ответишь на очередной тупой вопрос. «А почему небо голубое?» «А почему дедушка больше меня не узнаёт?» — Меня зовут Билли, а тебя, злыдня? — Он улыбается вкрадчиво и смешливо. Глаза как блюдца, лицо округлое, без острых углов, губы пухлые, отдают цветом вишни из Хэнлоновских садов. Педик. Отец всегда говорил, что смазливым мужикам нравятся только другие мужики. Генри зыркает исподлобья: — Хуидня. Не твоего ума дело, чё ты вообще тут делаешь? Хахаль умер? — Последнее он чеканит с прочерченной, будто ножом, ухмылкой. — Приятно, что ты об этом волнуешься. Но я просто искал кое-что. — Билл хмыкает, качая головой. — Что? — Тебя. На кулаках натягивается кожа. — Не спеши замахиваться. У нас с друзьями небольшая группа по интересам, я хотел ещё кого-нибудь позвать и нашёл тебя. Его физиономия такая гладкая, без мелких шрамов и гнойных прыщей, которыми страдают все подростки деррийской школы. Сколько ему лет? — На чё хотел позвать? — Генри сводит брови к переносице. Кулак разжимается, но Бауэрс всё думает о том, как щёлкнет переносица под ударом. — На собрание о том, как сделать мир лучше, конечно же. — Билли фыркает. Генри разглядывает его гортань, обтянутую тонкой тенью кожи, да круглый ворот свитера с выбившимися зелёными нитками. Глядит на медленно поднимающуюся грудь, интересно, она под свитером такая же хрупкая, как шея? — Ха. Не к той кассе подошёл. — Генри рывком отворачивается, прыская. — Ну-с, если передумаешь, то мы собираемся на опушке леса, за болотом рядом с Пустошью. Рядом со свалкой. Генри представляет, как этот педик смотрит на него, распластавшегося в рыжей пыли. По позвоночнику бегут мурашки. Крисс когда-то вскользь упомянул, что Рыгало общается с какими-то чудиками, шастающими по лесу, — не по Пустоши, застрявшей среди бетона и мусор, а по настоящему лесу, загоняющему Дерри в кольцо. На картах город окружён зеленью со всех сторон. — Каждую субботу, в час дня, приходи, злыдня. — Билл растворяется среди могил так же незаметно, как приходит. Генри расслабляет спину, спешит выйти с кладбища, пока солнце висит на небе. Вдруг истории о призраках правда?

***

Дни бегут мимо, как финальные титры. Крисс с Рыгало зовут поджигать покрышки, Генри сваливает домой, обвиняя во всём отца, — надо помочь разгрести металлолом в сарае. Надо перестать ворочаться по ночам, как слизняк, присыпанный солью. Вырезать воспоминания о кистях Крисса, лежащих в ладонях. «Тебе кто-нибудь из девчонок нравится?» «Нравились бы, не будь они такими тупыми» «Блин, да кто тебе вообще нравится, Бауэрс?» Виктор ничего не знает. Ничего не зна ет. Они просто тусуются вместе от скуки, как с Рыгало. Они не из тех неудачников, бегающих друг к другу на ночёвки, катающихся на допотопных великах за сладкой ватой и с придыхом обсуждающих пургу по типу «Звёздных войн». Генри от всего этого воротит. Образ того пацана с кладбища появляется в отпечатке лунного света, плеснувшего сквозь окно. Генри тянется к нему, пальцы полосует серебряный луч. Чудится кровь. Мясная нарезка. Самое то для подкормки бродячих собак. А у Билла кожа самое то, чтобы растирать, медленно, осторожно, лишь бы не поранить. Всё ради того, чтобы услышать, что Генри можно отодвинуть ворот чужого свитера, поглядеть на изгиб ключиц, проскользнуть пятернёй в волосы — мягкие, как пёрышки воробьёв, которых Генри ловил в детстве. Хватал, не желая отпускать. «Тебе кто-нибудь из девчонок нравится?» «Он тебя тоже любил» Генри болезненно стонет в сжатый кулак, подгибает колени к груди. Билл глядит на него с соседней стороны кровати своими хитрыми кукольными глазами. Вживую вокруг зрачков сворачивался голубоватый узор. Будто змея обернулась. Генри заползает под одеяло. Сколько дней он уже не спит?

***

Отец встречает от мисс Хилл мутным рассерженным взглядом. Около кресла пять бутылок пива, пористая харя расползается по вороту замызганной футболки, под глазами отвисли красноватые мешки. — Явился, ты, бесполезный кусок дерьма. — Он с трудом разлепляет губы, слова плетутся лениво и косо. Генри втягивает голову в плечи, тащась к лестнице. — Э, куда пошёл? Я с кем говорю? — Бутч грузно поворачивается в кресле, одна бровь подскакивает вверх, будто мышцы лица движутся сами по себе. Генри останавливается. — Тоже мне, посмотрите на него. Никогда не понимал: почему он так носился с тобой? Будто ты его сын, а не я. Когда Генри был младше, Бутч распылился о том, как отца не было рядом всё его детство, как шлюха-мать ушла к другому мужику. Бутч пялится в сторону сына, не в силах собрать его очертания из супа, в который обратились проспиртованные мозги. — Мамаша твоя ушла из-за тебя. Ты когда появился, её как подменили: в руки не шла, постоянно на диван ложилась с больной головой, а раньше нормальная баба была. Мама поэтому сбежала? Ей было мерзко трахаться с мужем, когда она увидела, что из неё вылезло после этого? Кресло жалобно кряхтит, принимая расквасившуюся тушу целиком в свои объятия. Генри юркает наверх, как мышь. Подушка сминается под шквалом ударов, Генри бы отдал многое, чтобы слоёная вспотевшая рожа сейчас комкалась под его кулаками. — Ненавижу! Ненавижу! Пошёл-ты-пошёл-ты-пошёл-ты! Лёжа в согревающей требухе перины, Генри вспоминает: Завтра суббота. Что-то вкладывает в голову эту мысль, как письмо в почтовый ящик.

***

Он не запоминает дороги до лесной опушки. Между деревьев встречает Рыгало — Реджи Хаггинсона, громадного увальня, с которым Бауэрс иногда играл в игровые автоматы, а иногда отбирал деньги у младшеклассников. У Реджа был особый талант смешно рыгать малявкам в лицо, прежде чем сдавить их в медвежьем захвате. Генри восходит к нему по небольшому склону, словно на хренов пьедестал для награждения победителей. — Ты чё здесь? — Тебя встречаю, — Хаггинс простодушно улыбается. Пухлая румяная морда напоминает башку младенца-переростка. Генри глядит на него с кислым прищуром, но не спрашивает, как Рыгало узнал, что он припрётся именно сегодня. — Если меня поджидает толпа желторотых хиппи с цветочными венками, то я им всем выкручу яйца. Хаггинс хрюкающе смеётся, Генри молча тащится за ним сквозь иглы сучьев. Лес закручивается в бесконечный ржавый коридор, вострится сухопарыми ветками, гулким стрёкотом, больше похожим на человеческий вопль. Сухой огненный палантин то и дело крадёт Реджа из виду. Генри семенит по хрустящему, будто хрупкие кости мелкого зверья, ковру листьев. Застрянет здесь в одиночку, и его обглоданный скелет найдут в яме годков так через сто. «Поздравляем с возвращением в родные пенаты, мистер Бауэрс. Прилягте рядышком с дедом». Генри почти впечатывается в спину Хаггинса. — Тут проход узкий, ты, это, осторожней. — Рыгало раздвигает багровую стену листвы, накрывающую тугой строй деревьев чуть ли не до земли. Генри слышит шелест, чувствует, как лапа ели счёсывает верхний слой кожи на кисти. Пасть леса лязгает за спиной, смыкается. Генри пробивается вперёд, задерживая сбившееся дыхание, прикрывает глаза от деревянных щипцов, сухие листья жалят, словно Генри рухнул в змеиное гнездо. — Рыгало, куда ты, мать твою, подожди! — Его голос впитывается в шипение деревьев. Их стволы врезаются в бока, в спину, в лоб. Синяки назреют быстро. Генри удерживается на ногах, ухватившись за колючую лиану. Шипы глубоко вбиваются в ладонь. Генри почти готов расцеловать сальную рожу Рыгало, когда они выходят на огромный участок красной, оранжевой, зелёной травы — расплескались акварельные краски. Конца поля не видно, вдалеке маячит несколько палаток. — Давай сюда, — Рыгало качает головой. Впереди расстелены восемь повидавших жизнь пледов. На дальних сидит заучка Салли Мюллер из параллельного класса, её подружка Бетти Рипсом, Питер Гордон, с которым Генри пару раз бегал стрелять по голубям из рогатки, парень чуть старше их всех, которого называли Паук за татуировку тарантула — его лапы высовывались из-под ворота кожаной жилетки с заплатками каких-то рок-групп. Чуть ближе, посередине, пустует два места, с краю сидит девчонка с короткими рыжими волосами. Возле каждого из них лежит либо самодельная жестяная дудка с дырками, либо маленький белый блин, похожий на ручной барабан. — А ты, значит, Генри Бауэрс. Редж нас заочно познакомил. — Рыжая девчонка незаметно оказывается рядом. Изучает сосредоточенным и пылким взглядом. Её голова горит даже на фоне плавящейся осени. Медь и кострище. Генри смекает, что уже видел её. — Ага, мне он про тебя ничё не говорил. — Ладони соскальзывают в карманы. Он косится на пледы. Все ребята осторожно глядят в ответ, кто-то машет рукой. Генри смурнеет. Салли он прилепил жвачку на волосы в младших классах, учебники Бетти выбросил из окна, Гордону расквасил нос. — Я — Беверли Марш. — Она тоже засовывает руки в карманы. Марш, точно. Тоже из параллели, Генри видел её ныкающейся то по туалетам, то на парковке для учителей. Иногда рыжая проезжала на велосипеде мимо их фермы. Мелкая девка с сигаретой в зубах и цветочном сарафане. Она провожает к свободному месту возле небольшого продолговатого холма травы. Генри оглядывается — зелёного свитера нигде не видно. — Ничего не спрашивай, пока сам не поймёшь. — Беверли смотрит прямо на холм. — Чё ты, блин, имеешь в виду? Она деловито шикает. Бауэрс хочет пнуть её, прямо в нерв, чтоб наглый рот зашипел уже от боли. Верхние клыки раскусывают корку шрама на надколотой губе. Какого хрена он вообще сюда притащился? Мысль уводит тонкий звук флейты, накрапывающий из-за деревьев. Мелодия разгоняется, её ростки прорастают сквозь ушную раковину. Слегка писклявая мелодия опутывает плотными верёвками. Билл выходит из-за деревьев всё в том же зелёном свитере, через плечо у него перекинуто нечто похожее на барабан. На его голове сидит пышный венок из больших и малых листьев, длинных волосков травы, тоненьких сучков и шишек. Такой в городе бы сорвали, заодно с клоком волос. Генри бы сам об этом позаботился, так, для смеха, чтоб было чем кичиться перед парнями в школе. Билл отчего-то напоминает об индейских племенах, про которые им рассказывали на уроке истории. Генри было гораздо интереснее слушать о том, что некоторые из краснокожих снимали с врагов скальпы, нежели о годах правления полководцев. Билл возвышается над ними, стоя на продолговатом холме, закрывает отверстия во флейте, перебирает пальцами. Салли, Бетти и Гордон подхватывают мелодию. Генри почти подпрыгивает, когда Беверли стучит в обтянутый кожей маленький барабан. Удары отскакивают в землю, оттуда просачиваются в тело. Звуки сплетаются, прыгают меж дальних деревьев, водят хороводы. В другой раз Генри бы обязательно ушёл отсюда. Дал дёру, как от горячей отцовской руки. В другой раз. Конечности деревенеют, пригвождая к месту. Билл вдыхает со свистом, вытягивается в струну. Опадает, словно увядающей цветок. Струйка воздуха выползает между передних зубов. Тс-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-c-с. Стрёкот вылетает из гортани, как птица, обращается в слова, остальные подхватывают их. Кричат, воют, бормочут. Генри наполняется чем-то вязким, грудная клетка распухает, словно переполненный живот, дурнота грузно приземляется на плечи. — Эма-кин-сун-ган-ду-бан-ган-ди-ген-гун-бан. — Эма-кин-сун-ган-ду-бан-ган-ди-ген-гун-бан. — Эма-кин-сун-ган-ду-бан-ган-ди-ген-гун-бан. Генри слышит глубокое отрывистое дыхание. Ха. Ха. Ха. Грудь Билла надувается на вдохе, подобно шару, сдувается на выдохе, проткнутая иглой. Ха. Ха. Ха. Ритм зудит в костях. Голоса набухают почками на деревьях. Генри несёт сквозь время и пространство, словно супергероя из комиксов. Подхвати меня на руки, унеси меня. Влажный холод облизывает колени, вода рябит золотистым отсветом крон. Колючая морось вскарабкивается сквозь журчание, мурашками поднимается до бёдер. Он стоит посередине реки, ноги всасывает желеобразный ил. Мелодия без ритма крутится на подкорке. — Эма-кин-сун-ган-ду-бан-ган-ди-ген-гун-бан. Что-то проплывает мимо, утягиваемое течением. Генри оборачивается, успевая заметить Кожу. Стылую, рыхлую, пурпурно-серую. Генри слышал о том, что мёртвые переваривают сами себя. Он рвётся к берег, но натыкается на завалившиеся в череп глаза. Они повсюду, заплывшие, как желток. Синие конечности, окостеневшие мышцы, переломанные обрубки костей, бугрящие мясо, разбитые головы, вспоротые животы, разорванные грудные клети. Суп из мертвечины. Тела плывут мимо, как брёвна, — мужчины, женщины, дети. Генри знал, как выглядят утопленники — разбухшие, обглоданные рыбами мешки. Он нашёл одного такого на берегу Кендускиг, будучи помладше, какой-то бездомный свалился в реку и захлебнулся. Генри зажмуривается. Они умерли не в воде. Мочевой пузырь стискивает в кулак. Проснись, ну же, проснись! Течение сбивает в сторону, тела наплывают друг на друга. Генри вскрикивает, скользя по мёртвой коже. Ужас цветёт в груди, оплетает трахею, пробивается сквозь расширившиеся глазницы. Ростки — колючая проволока. Проснись! Проснись! Генри спотыкается. Окунается в знакомый стук барабанов и пения. Они ничего не видели, они… Двигаются в такт музыке. Гомон растёт и ширится, как дубовый ствол. Генри слышит, как у всех вокруг заканчивается воздух. Тело Билла извивается, набухшая вена земли пульсирует пол его ступнями. Спина вытягивается, крепкая, как камень. Сухость обжигает Генри веки, словно их присыпали песком. Венок Билла прорезают ветвистые оленьи рога. Изгибистые, тяжёлые, они разгораются, подобно нимбу, на фоне красноватого фингала солнца. Генри думает, что ослепнет. Не могу отвернуться. Не могу пошевелиться. Слёзы льются, впитываются в ворот кофты. На секунду всё охватывает темнота. Генри мчится прочь, оборачивается, почти падая, — Билл глядит на него сквозь распушившиеся листья. Рога раскаляются добела. Генри пробирается меж веток, норовящих схватить за шкварник, одна полосует по виску — немного, и выбила бы глаз. Не может быть. Этого не может быть. Эта река, эта река с… — Генри, постой, осторожно! Бауэрс влетает в дерево. К нему бежит Марш, следом Хаггинс, Мюллер, Рипсом, Паук и Гордон, Билл в самом конце. Уже без рогов. — Чувак, ты в норме? — Рыгало треплет за плечо. — Что… что за хуйня, вы что, не… Какого хера здесь вообще происходит? — Это наша версия церковного пения, если хочешь. Мы используем его для забавы, но иногда оно может оказывать странное влияние на людей, собственно, как любая какофония звуков, я думаю, — Билл говорит спокойно. — Мы подумали, тебе понравится, поначалу мелодия кажется странной, но затем ты втягиваешься. — Беверли присаживается на корточки. Остальные спрашивают, хочет ли он воды или отлежаться в одной из палаток, ел ли он сегодня, кружится ли у него голова. Трясутся над ним, как курица-несушка. — Я хочу домой, — Генри вяло бормочет. — Реджи, отведёшь его? — Билл понимающе кивает, поворачиваясь к Рыгало.

***

Генри ворочается, дни налезают друг на друга, будто слоги: «Эма-кин-сун-ган-ду-бан-ган-ди-ген-гун-бан». Сквозь глубокую яму сна мелькают серо-фиолетовые тела в реке, гигантский дымящийся холм, вороны, клюющие кости Хэнлоновского щенка. На черепе Мистера Чипса всё ещё остались ошмётки плоти, а один глаз болтается на жилистом нерве. Генри будит собственный крик: — Мы ждём тебя! Мы ждём тебя! Страх сжимает яйца в тиски. Это всё нереально. Билли взирает — нежно, будто они парочка, постоянно бьющаяся в дёсны на Мосту поцелуев, — со второго края кровати. Слишком близко, стоит ему дотронуться, и Генри покроется волдырями, словно на него опрокинули чан с кипящим маслом. Билл в своём зелёном свитере, нащупывает Генри босой ступнёй. — Мне холодно, Генри, ты меня согреешь? Он снова просыпается, тусклый рассвет брызгает сквозь окно. Волосы пушатся в разные стороны, словно через Генри пропустили мощный электрический разряд.

***

Когти скребут по почтовому ящику. Ворон — здоровый, чёрный, прямиком из сна. — Эй, тварь, а ну брысь, — Генри машет ванным ковриком, который отец наказал вытрясти до своего возвращения. Птица глядит лупоглазыми маслянистыми бусинами — внутри них чернее, чем в жопе у ниггера. Генри взмахивает ещё несколько раз, но на вороне не вздрагивает ни пёрышка. — Ну и хер с тобой. Смотри, чтоб батя тебя не замариновал вместо курицы. — Генри чуть не слетает со ступеней, когда ворон громогласно каркает. — Слышь, пернатая ебень, чё ты орёшь? Проклятая птица гибко поворачивается в сторону поля. — И куда ты, на хрен, смо… В конце поля, где оно соединяется с подъездной дорожкой, пробегающей мимо буйства кукурузы, стоит невысокая фигура. Внутри всё шевелится. Генри идёт сквозь мёртвую перекопанную землю, она чёрными сгустками вонзается в подошву. Маленьким он верил, что на их участке живут черви, которые способны забраться тебе в уши и сожрать мозг. Билл опирается на деревянный забор. — Привет, тигрёнок. Как ты себя чувствуешь? Сердце прыгает из горла обратно в грудь. Тигрёнком его называл только дедушка. — Я… Не называй меня так. Что ты тут делаешь? Билл беззлобно закатывает глаза. — Очевидно же, хотел узнать, как ты. Извини, если мы тебя напугали в лесу, в следующий раз будем играть получше. — Пф, вовсе я не испугался. Просто не люблю, когда музыка звучит, как визжащая кошка. Просто не любит привкус мертвечины во рту. — Ты, это, не замёрз? — Генри шмыгает носом. Билли в том же свитере, качает головой с улыбкой. От неё ощущение, что о ноги потирается ласковая кошка. — Погуляем? Мне нравятся эти заросли кукурузы. — Он наваливается на забор, покачиваясь. У Генри, кажется, вспыхивают щёки, как у влюблённой соплячки. — Я знаю, как в них пройти. Ток куртку возьму. Он пробегает мимо усевшегося поудобней ворона, возвращает коврик на место, накидывая розовую куртку с орлом. Как же хорошо, что отец уехал в город.

***

Кукурузные поля принадлежали двум семьям, которых Бауэрсы редко видели за границами участка. Семейки жили так тихо, что даже детвора, ворующая у них кукурузу, никогда не получала дробью соли в зад. Раньше Генри бегал по вытоптанным дорожкам вместе с пацанами из школы, а как вытянулся, то бродил по лабиринту уже в одиночестве. Билл болтает о том, как познакомился с ребятами — с кем на парковке, покуривая сигарету, у кого в подворотне спросил дорогу, кого повстречал чуть ли не голышом на трассе. — А как ты встретил Рыгало? — Генри неотрывно смотрит на дорогу. — С ним как раз таки в переулке познакомился, когда я не мог найти магазин с винтажным шмотьём. Билл щебечет о том, что любит фисташковое мороженое, набухшее дождём небо — «прямо как сейчас» — и зелёный цвет. — Фу, никто не любит фисташки, — Генри морщится. — Я люблю фисташки! — Билл шлёпает его по предплечью. — Ай! — Да ты просто ничегошеньки не понимаешь, несчастный. — У фисташек вкус похож на бобы, а я ненавижу бобы! — Генри не замечает, как рука заползает под локоть и щека Билли оказывается в смертельной близости к плечу. Если их сейчас кто-нибудь увидит, точно подумает, что они парочка педиков. Напряжение встаёт колючим комом. Генри выпрямляется. По струнке смирно, сынок, если не хочешь получить по голове сапогами. Он опускает локоть, запрятывая костяшки в карманы. Билл осматривает его, снисходительно выдыхая: — Знаешь, ты напоминаешь мне легенду о двух влюблённых, превратившихся в лебедей. — Каких ещё лебедей? — Суть легенды в том, что жил был ирландский бог любви и юности Оэнгус. Однажды к нему во сне пришла девушка, как только Оэнгус простёр к ней руки, чтобы обнять, она исчезла. Весь следующий день бог отказывался от еды, а на следующую ночь призрачная дева вновь явилась ему во сне, пела и играла на арфе. На следующий день Оэнгус вновь ничего не ел. Так продолжалось год, Оэнгус отощал от пожирающей его безответной любви и превратился в худую тень себя самого. Они выходят к развилке тропы. Впереди висит распятое пугало, пористая ткань впитывает кляксы глаз и улыбки. В детстве Генри нравилось стрелять из рогатки по птицам, облюбовавшим его рыхлые плечи. — А чем это я на него похож? Хрень какая-то. — Сердце Бауэрса стучит, как барабан. — Ты, как и он, страдаешь от любви, до которой не можешь дотянуться. Только Оэнгус не знает, настоящая ли его любовь, а ты боишься протянуть к ней руку. Они останавливаются. Пугало высится между ними, будто распятый Иисус. Панцирь, который Генри скрупулёзно наращивал все эти годы, крошится, как трухлявая деревяшка. Билл — ниже на голову, с обветренными щеками, ямочкой, возникающей в углу рта, когда он улыбается. От его свитера пахнет осенней гнильцой. Билл почти упирается кедами в носы сапог. — Генри, я знаю, что нравлюсь тебе. — Он оплетает за шею, балансируя на носочках. — Ты можешь поцеловать меня или даже больше, если захочешь. Отпусти себя. Рыжеватые, поникшие листья скрипят: «Целуй, целуй, целуй». Нужно лишь наклониться. Смять его красивые губы. Завалить на перину кукурузы, выцеловывать лебединую шею, точёные плечи, чтобы Билли, весь из себя вёрткий и колкий, разомлел от тепла. В Генри теплится жар, как в печке. — Я хочу украсть твой первый поцелуй, — Билл шепчет в мочку уха. Генри пятится. — Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Слишком много. Сейчас разорвёт на части. — Нет… Нет! Я не могу, я не такой! Он уворачивается от прикосновения, словно оно грозит ошпарить кипятком. Дрожь терзает живот, Генри бежит прочь, не разбирая тропы.

***

Генри вертится под одеялом. Ворон бьёт клювом железо почтового ящика. Билл снова и снова повторяет: «Согрей меня» Слабость заполняет до краёв. Он не всегда понимает, что проснулся, не знает, точно ли спит. Мелодия флейты полосует костяшки — надрезает кухонным топориком. Бутч его с пелёнок обучил, как правильно разделывать мясо. Жаль, отеческой сентиментальности не хватило на то, чтобы сказать, что делать С Би-лли Кончик языка касается нёба. Ещё раз. Так же легко, как Генри мог прислониться к его губам. Но ты ведь не такой, помнишь, парень? Около года назад отец листал каналы на допотопном телике, бурча, что ничего нормального больше не показывают. Генри сидел рядом на облезшем кресле, разглядывая меховые носки, — сквозь дырки в полу вползала осенняя стужа. Вечерами под рябь телевизора отец цедил, что видел в городе возле аптеки на центральной лобызающихся гомиков. «Эта зараза расползается. Будь моя воля, я бы их всех собрал в одном доме и сжёг». Бутч отложил пульт, развернул к сыну отёчную рожу: «Слышь, а у тебя девчонка есть?» Внутри всё перевернулось от страха, будто Генри оставили висеть вверх ногами. «От них одни проблемы» Отец выпустил жухлый смешок: «Тоже верно. Но они, бывает, приятно пахнут» Генри смахивает видение. Из-под кровати нашоркивают голоса. Приглашают на танец, обещают — обнимут, как мама. Крепко, защитят от стужи. От кулаков отца. Вложат Билли в чашечку ладоней — ты, главное, держи крепко. Генри падает на подушку. Голоса скрипят не снаружи, а в голове. Во сне поджидает лес.

***

Ветер единожды хлещет по лицу. Билл сидит под буханкой почтового ящика, глядя на то, как ворон то топчется по земле, то замирает. Пушит чёрные перья, когда Генри подходит ближе. — Ты ему нравишься. — Билл смотрит снизу вверх. У Бауэрса перехватывает дыхание. — Не думаю. — Он ведёт плечом. — Нравишься-нравишься, просто он слишком гордый, чтобы показывать чувства. — Билл прыскает, жмуря левый глаз. — Что ты тут делаешь? — Пришёл узнать, как ты. К тому же я подумал, что ты хочешь меня увидеть. — Билл отряхивает колени. Его лицо кажется ясным, как голубое небо в полдень. Бауэрс практически видит, как оно сияет изнутри. — Хочешь зайти? Остаться со мной? Генри отводит его в свою деревянную коробку, обитую плакатами AC/DC, рывком поднимает скатившийся со стула валун вещей. Билл оглядывает комнату, склонив голову набок, как… ворон. — Короче, я… — Генри скребёт костяшки, топчась на месте. — Не надо извиняться. Я не обижаюсь. — Билл плюхается на край кровати, поглаживает взлохмаченные простыни. Генри садится рядом. — Слушай, а ты со всеми, кто был в лесу, типа дружишь? — Он потирает ладони, не зная, куда их деть. — Мне нравится называть нас единомышленниками. — Билл касается его колена своим. — А ты хочешь, чтобы я пришёл к вам ещё раз? — Спокойствие Генри трескается, подобно старой карнавальной маске. — Да. Но… вот этот хвост, конечно, надо отрезать. — Билл ласково ерошит отросший маллет на затылке. Смешки, как холодная кола, щиплют. В животе всё шевелится от пузырящегося сахара. Генри отворачивается. Он хочет его поцеловать. Хочет… Билл вспархивает с угла кровати, как пташка с жерди. Перелетает к вытянутому округлому зеркалу. — Подойди сюда. Генри не замечает, как поднимается с места. Зеркальная гладь отражает заспанное уставшее лицо старше своих лет. — Что ты видишь? Голос ложится между мочкой и плечом. Глядишь, сейчас дотронется. — Я не знаю. Что я вообще должен видеть? Билл высовываются из-за плеча, как луна из-за облака. — Хочешь, скажу, что я вижу? Я вижу напуганного мальчика, который запутался. Но ещё вижу, что в тебе скрывается огромная сила. Я вижу, что внутри ты большой и сильный, как дуб в твоём дворе. Я вижу, что ты достоин большего, чем сгнить на этой ферме. — Билл прикладывается, опоясывает его напряжённый живот. — Тебе лишь нужно выпустить это. Признаться себе, чего ты на самом деле хочешь. — Я не могу. Я боюсь, я боюсь, что… Отец размозжит мне череп и закопает тело в поле. Билл жмётся вплотную, свет Пламя. Пламя, охватившее рога. Вырывается из его груди, течёт Генри под рёбра, где всё замирает. — Я с тобой. Ты больше никогда не будешь один. Выдох пускает мурашки по шее. С Генри хватит. Навоевался. Он разворачивает Билла к себе, большими пальцами гладит тонкую плёнку под глазами. Пробует его осторожно. В гортань запихивают раскалённый прут железа, тело охватывает жар, словно плевок ритуального костра. Губы Билла медовые на вкус. — Давай разденемся? — Он поддевает розовую куртку на плечах. Генри спотыкается о складки ткани, возится с ширинкой, раздевает Билли, словно хитро запечатанный шоколад. На деле всё сложнее, чем рассказывали парни в школе. Ладонь Билла скользит от волос к уху, накрывает раковину, как согревающая лента шарфа. Между животами остаётся жалкий просвет, тоненькие волоски встают дыбом. — Мне нравится твоя серёжка. Ты очень… — Обрывается подскочившим к горлу «ах». Генри притискивает за поясницу. Тянется ниже, к ягодицам. Из зеркала таращится испуганный двойник. — Не бойся, всё хорошо, — Билл шепчет в нежное местечко рядом с мочкой. Втягивает в рот, вылизывает серьгу. Генри загребает поджарые ягодицы. Зеркало отвечает его же опьяневшим — счастливым — взглядом. Тело Билла — лес. Колючие волосы — шуршание листьев, сухие локти — шершавая кора, родинки — холмики мха, вены — ручейки. Хоть бы заблудиться. Билли целует летний загар на шее, изучает спину — каждая тропинка-шрам путь к детству. Они длинные, выпуклые, огрубевшие. Генри всё ещё слышал свист ремня в воздухе. — Ты когда-нибудь спал с кем-то? Генри замирает, будто у него спрашивают, он ли убил шавку Хэнлонов. — Ой-й, какой же ты такой милый. — Смех Билла рассыпается по полу тысячами бусин. — Я вовсе не милый. — Генри краснеет. Краснеет, чтоб его. — Нет-нет, очень милый. — Билл чмокает в кончик носа. — Милый, мой милый Генри. Он опускается на колени плавно, словно змея. Генри жмурится. Что-то снаружи лязгает, как топор для рубки мяса. Дыхание на выпирающей тазовой кости напоминает лезвие. — Всё хорошо. — Слова опаляют волоски под пупком. Генри едва не задыхается, когда тепло облизывает головку. Бережно, сыро. Прикосновения обволакивают член. В животе ухает, тяжёлой грудой падает вниз. Кожа пульсирует от упругого языка, мягкой внутренней стороне щеки. Слюна тихо прихлюпывает. Генри покачивается, надеется не завалиться назад, комната мирно теряет очертания. Сквозняк холодит там, где нет Билловых рук. Рта. Ресницы дрожат, когда он принимает член чуть глубже. Медленно и туго. Отражение в зеркале дробится. Стон рвано вырывается из груди. С каждым движением головы Билла ноги слабеют, как если бы Бауэрс обежал всё кукурузное поле. В отражении Билл собран из острых углов костей, чётких линий полупрозрачной кожи, розоватых пятен от старых шрамов вдоль спины. Зрачки Генри блестят, истома сводит до пупка, оттягивает яйца. Кровь шумит, будто его с размаха ударили в ухо. Дыхание заляпывает стекло. Член мокнет у Билла во рту. С подбородка почти капает слюна. Генри прислоняется к отражению с хриплым всхлипом. Всё внутри переворачивается, набухает. Господибожеблядь Пальцы сжимаются на раме, дешёвая краска крошится. Генри кончает, скуля. Билл поднимается, смахивая с губ каплю. Генри оседает ему на плечи бесформенным мешком. — Мой, мой отец… Он м-может скоро… Как бы ему хотелось, чтобы тормоза в драндулете Бутча отказали. Лоснистая рожа влетает в лобовое стекло, бензобак взрывается, разнося машину в клочья. — Я не дам тебя в обиду, вот увидишь. — Билл гладит мурашки, расползающиеся по позвоночнику. — Ты больше никогда не будешь один. Генри кажется, что дуб с заднего двора прорастает в его комнате, укрывает их крепкими материнскими руками.