Овчарка 2

Сознание Батарейки вновь провалилось в вязкую пустоту, но на этот раз она не была серая и безмолвная. Она была густой и тёплой, как кровь только что остановившегося сердца. Самозванец чувствовал физически, как вязкая субстанция обволакивает его тело, его лицо… Он очнулся, приоткрыв визор и встал на ноги. Его не мутило, не ломило кости — он просто был, идя по чёрной, бесконечной равнине, которая простиралась во все стороны. Рядом с ним, чуть позади, плыла огромная, бесформенная, но живая чёрная масса. Она не касалась его, но он чувствовал её присутствие — тёплое, древнее, успокаивающее. Будто он был для нее магнитом, а она кружила вокруг него. Перси попытался осмыслить происходящее. Это был сон? Галлюцинация, вызванная транквилизатором? Или нечто большее? Он, бесспорно, уже видел похожие сны. И они часто вводили его в ступор своей… необычностью… Один только сон с тем деревом и с множествами вселенных, что оно ему показало, чего стоил. Его научный разум отчаянно цеплялся за рациональные объяснения, но где-то в глубине, в той самой темноте, что всегда жила в нём самом, зарождалось смутное, пугающее понимание: это реально. По-своему, но реально. Батарейка прошёл куда-то дальше, пока перед ним снова не стали вырисовываться пейзажи. * * * Перед ним возник старинный город. Узкие мощеные улочки, фахверковые дома, бобы в странных одеждах — камзолах, плащах, высоких шляпах. И среди них — самозванцы и экипажники. Первых Батарейка узнавал их по едва уловимой хищной грации, по бледности кожи, по тому, как они держались чуть поодаль от толпы, вжимая головы в плечи, словно ожидая удара. Знакомое чувство, очень знакомое. Перси хотел спросить у чёрной массы, что происходит, но голос не слушался. Оставалось только наблюдать. Чёрная антропоморфная тень обволакивала импа, и тот чувствовал странное тепло в груди… Картинка сфокусировалась на доме зажиточного горожанина. В дверь постучали. Слуга открыл, и на пороге возникла фигура в длинном черном плаще, широкополой шляпе и белой маске с длинным клювом — классический образ чумного доктора. Батарейка вздрогнул. Но под маской… Там был самозванец. Клыки, хищный разрез визора, бледная рыже-бурая кожа. Перси не знал его имени, но что-то ёкнуло в груди. Чёрная масса была его единственной опорой в тот момент. Он не знал, что именно он сейчас наблюдает, но понимал, что сейчас что-то будет происходить. -(док) Ваше благородие, нужно немедленно прекратить торговлю и уходить в горное плато… -(купец) Как?! Ты с ума сошёл, травник! Торговля только наладилась! И мне все оставить? -(док) Г-н, — он откланялся, — в порту крысы дохнут, сотнями! Коли хотите пребывать во здравии да чтобы во здравии были ваша жена и дети, нужно уходить с города. Прислуште ко мне, я не зла желаю. Ваша дочь жива, поскольку только я смог приготовить подходящий отвар от лихорадки в прошлом годе. -(купец) …Пуффф… — надул он щеки выдыхая, — Что ж… Коли ты действительно голос добродетели, хоть и отродье дьявола… Я оставлю торговлю здесь. На время. -(док) Мудро, ваша светлость… Берегите себя, жгите шалфей в доме да окна закрывайте. Сцена показывала не один день, а череду событий, спрессованных в несколько мгновений. Батарейка видел, как доктор ходил по городу, стучался в двери, говорил с людьми. В одних домах его встречали с почтением, даже с любовью. Простая семья пекаря, у которой он тоже вылечил дочь от лихорадки, угощала его хлебом и молоком, слушала его предупреждения о чуме со слезами на глазах, обещала уйти. В других — его проклинали, швыряли камнями. Он уворачивался, но от всех камней увернуться было невозможно. Один рассек ему бровь, другой попал в плечо. Он не отвечал, не огрызался. Только когда дверь закрывалась, он позволял себе стиснуть клыки и сжать клыки, издавая гортанный рык, пугавший привратников. К своим обидчикам он относился странно даже для самого себя. -(…) Чтоб вы все сдохли, твари! — орал ему вслед мясник, чья семья отказалась слушать лекаря. — Импы проклятые! Вы только и умеете, что жрать наших мертвецов! Пшел вон, морок проклятый! Бурый останавливался на миг, его плечи опускались, но он не оборачивался. Он шёл дальше. К следующим дверям. К следующей семье, которую ещё можно было спасти. И совсем скоро по городу на дверях стали появляться белые кресты. Батарейка видел его редкие минуты отдыха в крошечной каморке на окраине. Видел, как он снимал маску, и по его измождённому лицу текли слёзы. Он плакал молча, уткнувшись лицо в ладони, чтобы никто не слышал. Плакал о тех, кто не верил, о тех, кто умрёт, о тех, кто швырял в него камни, просто от усталости. Дома его утешала только любимая, которая прекрасно понимала, что делают с ее мужем вне дома. Батарейка сам едва не пустил слезу, но это были слезы гнева. Он так хотел ворваться в это место перед его лицом, хотел просто… убить… убить обидчиков. Он так понимал этого мужчину, и его гнев буквально тек в его венах вместо крови. Он уже оскалился и выпучил когти, как вдруг чёрное, тёплое пятно позади него положило свои тяжелые руки на его плечи и прижалась к его спине, и Перс почувствовал, как гнев постепенно утихает, сменяясь… да в общем-то ничем. Гнев из него словно выкачали, и ему стало легче. -(…) Тятя, не ходи больше к ним, — просила дочка, лет пяти. — Они злюки. Они тебя обижают. -(док) О, милая, — мужчина гладил её по голове, — если я не пойду, помрут они все. А я не хочу, чтобы кто-то умирал, даже если они злые. Уже третью седмицу в городе странное что-то творится. Как только маменька придёт от реки, скажи ей, чтобы она не ходила к пристани. Крысы в порту дохнут, да и в городе тоже. И придётся нам немного поголодать… Сын, постарше, лет десяти, смотрел на отца с болью. -(…) Но ты же сам говорил, что мы должны есть… ну… их мясо. Чтобы жить. Чего нам голодать? И они нас ненавидят за это. Ты и так берешь лишь их мёртвых, так чего они вообще кидаются на нас? -(док) Потому что не понимают, — тихо отвечал он. — Они думают, что мы убиваем ради забавы. Они не знают, что мы должны это делать, чтобы жить. Что мы не выбирали такой судьбы. Когда-нибудь… когда-нибудь они поймут. Вы же помните, кто мы по крови, детки…? Мы племя, отколовшееся от рода дикого, дабы свет нести в мир и помогать слабому. -(…) Но ведь… Тятя, тебя же… -(док) Я — их пастух. Я не могу отвечать за решение, которое примет стадо: сказать спасибо, али на рога поднять. Я лишь оберегаю их от опасности, сынок. И скоро ты станешь таким же. — Он положил руку на голову мальчишке, приласкав его по-отечески. — Ты станешь лучше меня. * * * Батарейка смотрел на это, и его кулаки сжимались. Он узнавал это все, узнавал мотивы и побуждения… Эту безнадежную попытку достучаться до тех, кто не хочет слышать. Он сам прожил это всю свою жизнь. Его мама была такой; сам он оберегал членов экипажа черт пойми зачем. Они все прекрасно знали, что они неблагодарные твари, за единичными исключительными случаями. * * * Потом пришла толпа… Бурый не успел даже пересечь черту корода, как его схватили стражники в латных доспехах. Доктора привязали к столбу на городской площади. Его руки связали меж собой, как и ноги, а потом стянули их поочередно вокруг толстого ствола. Толпа собралась огромная — зеваки, торговки, дети, которых родители поднимали повыше, чтобы те посмотрели на казнь «дьявольского отродья». Священник в богатой рясе зачитывал приговор, потрясая распятием. Лекаря обвиняли в сговоре с дьяволом, в гибели горожан от черной болезни, в его еретических убеждениях и отторжении церкви. Док молчал, глядя куда-то вдаль, поверх голов. Он искал глазами свою семью. И нашёл. Жена, закутанная в платок, сжимала в объятиях детей, пряча их лица у себя на груди. Она не плакала. Она смотрела на него с такой любовью и такой болью, что у Батарейки перехватило горло. С самозванца сорвали маску. Толпа ахнула, увидев клыки, и этот ах сменился истерическими воплями: «Чудище! Нечисть!» И тогда Бурый улыбнулся. Не той печальной, усталой улыбкой, которой он улыбался детям. Он оскалился. В его глазах загорелся тот самый огонь, который Батарейка знал слишком хорошо. Огонь ярости, обиды, боли, которую больше нельзя терпеть. Что ж, он знал, что его семья в безопасности, и уже сейчас жена и дети покинут их поместье. Его ничто не останавливало. -(док) Вы пожалеете, — прорычал он, и его голос, усиленный гневом, перекрыл гул толпы. — Вы все пожалеете, что не слушали! Вы прокляли себя сами! Пейте же свою чуму до дна, челядь! Палач зарычал на него и бросил факел в хворост. Пламя вспыхнуло мгновенно и взметнулось, отпугнув близстоящих зевак. Имп закричал, но это был не крик боли — это был крик гнева, крик освобождения. Он горел, корчась в огне, но его оскал не исчезал до последнего мгновения, пока пламя не облизало его лицо и не поглотило лекаря целиком. * * * Батарейка смотрел на это, и его собственное лицо исказилось. Он оскалился в точности как тот самый лекарь, его клыки обнажились, кулаки сжались до хруста. Он хотел быть там. Хотел вырвать факел из рук палача. Хотел убить каждого в этой толпе. Его трясло от ярости, и чёрная масса за его спиной заколыхалась, будто вторила его гневу. Батарейка обернулся, глядя на это существо и обомлел, когда эта антропоморфная тварь выгнулась в спине назад, и вдоль ее тела раскрылись сотни клыков, а откуда-то изнутри донесся гул и легкая хрипотца. Он ослабил мимику и опустил плечи. Может слегка испугавшись… или даже восхитившись увиденным. Бат обернулся снова на картинку перед визором. * * * И в последний миг, когда тело Бурого обратилось в прах, из пламени вырвался звук — не вопль, а утробный, торжествующий рёв, от которого у стоящих в первых рядах горожан пошла носом кровь. Столб чёрного пепла взметнулся вверх, закручиваясь в тугой смерч. Он рос, набухал, чернел, пока не превратился в гигантское, размером с добрую тучу, облако, нависшее над городом. Из этого облака донесся рёв такой силы, что стёкла в домах повылетали, а люди на улицах попадали на колени. И из разверзнутой пасти этого облака хлынул рой черных пчёл. Тот самый смертоносный пепел, который стал самой Чумой, унёсшей тысячи жизней в течение следующих нескольких лет. * * * Батарейка смотрел на это, застыв на месте и стоя рядом с чёрной массой. Его ярость постепенно утихала, сменяясь странной, щемящей грустью и благоговейным ужасом. Он видел, как наказание обрушилось на город. Видел, как умирают те, кто смеялся у костра. И где-то в глубине души, в той самой тёмной массе, он чувствовал отголосок удовлетворения. Справедливость? Месть? Он не знал точно, но… это чувствовалось так… приятно. И вдруг из чёрной массы, что плыла рядом с ним, выступила фигура. Высокий, статный боб в длинном чёрном плаще. На нём не было маски, и Батарейка увидел его лицо — то самое, измождённое, немолодое, но теперь спокойное и мудрое. Он подошёл к Перси, и Перси, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, отступил на шаг, уже анализируя все пути отхода из этого странного места. Даже если это всего лишь галюны, он не собирался рисковать. Бурый улыбнулся — тепло, совсем не так, как перед смертью. -(док) Не бойся, дитя. Я не причиню тебе вреда. Я — Бурый. Ну, тысячу лет назад меня звали так звали. — Батарейка сглотнул. Тысяча лет. Он попытался собраться с мыслями. -(Б) Это… это всё правда? — его голос звучал хрипло, даже в этом сне. Он откашлялся. — Вы действительно… существуете? Или это мой сон, галлюцинация, которая решила меня развлечь в последний раз…? И всё это… Чума… это из-за вас? — Бурый вздохнул, и в его взгляде мелькнула бесконечная усталость. -(док) Может сон, а может и нет. Все от тебя зависит. Даже если это лишь у тебя в голове, почему это не может быть правдой? А хворь… Это из-за них, дитя. Из-за их ненависти. Моя боль, мой гнев стали усилителем. Я не хотел этого. Я хотел спасать. Но когда тебе плюют в лицо, когда ты видишь, как твоя семья рыдает в толпе, не смея подойти… эмоции берут верх, — он сжал свой кулак, но тут же отпустил. Его время уже давно прошло. — А наша кровь делает эти чувства реальной силой. Он подошёл ближе и, прежде чем Перси успел отреагировать, обнял его. Крепко, по-отечески. Батарейка замер, но тепло доктора было таким реальным, таким успокаивающим, что он невольно расслабился. Перс будто попал в объятия грелки и тут же закрыл визор от этого, казалось, забытого ощущения тепла и комфорта. Его руки безвольно повисли вдоль тела, а дыхание успокоилось. -(док) Тысяча лет, — прошептал лекарь ему в макушку, мягко поглаживая. — Тысячу лет я наблюдал за вами. За моими потомками. За тобой, Перси. Мы родились с тобой в один день, знаешь? Начало января. Только с разницей ровно 10 столетий. Я сразу же понял, что ты особенный. — Он отстранился, но продолжал держать Перси за плечи, вглядываясь в его лицо с такой нежностью, что у Батарейки защипало в глазах. — Ах… Тебя столько раз могли убить, столько раз… Сердце кровью обливается. Мы так боялись за тебя… Сколько раз ты находился на грани, как сейчас… И все же ты уцелел. Батарейка моргнул. Он вспомнил те моменты. Чудом уцелел. Всегда чудом. Чудом Блэкки дернул его за руку, и пуля коснулась лишь кожи на его виске; чудом его не казнили после института; чудом он выживал во время бесчисленных пыток Кобальта до момента прихода Бирюза в кампанию; и чудо, что хоть кто-то позаботился о том, чтобы он не сгорел в пожаре спустя год… А уж про последние годы и думать не нужно было. Все плыло перед визором. -(Б) Вы… вы оберегали меня? — голос дрогнул. Бурый кивнул. -(док) Всегда. Теперь ты знаешь. Можешь считать это бредом, лихорадочным сном… Но я тебе не лгу. Просто не пугайся того, что видишь. Это уже было до тебя, это уже давно прошло. -(Б) Я… Не то чтобы напуган… Я… наверное, как сказать, в недоумении. Когда я злюсь… со мной происходит что-то странное, даже если я немного раздражен теми, кого люблю, мне прям… — его визор округлился от осознания того, к чему он это все вёл, — убить хочется… -(док) Эй, шшш… Я тебя понимаю… Это нормально для тебя. Ты не просто самозванец, внучек. Весь наш род, это что-то большее, чем просто самозванцы, — он мягко ткнул пальцем в грудь Перси, где находилось сердце. — Я не могу знать, что произойдёт, но очень скоро ты сделаешь что-то, что сделал я. -(Б) Я рассеюсь…? — робко спросил Бат. Идея умереть прямо сейчас его не прельщала. -(док) Спокойно, спокойно. Не паникуй… — лекарь прижал его к своему боку одной рукой и мягко погладил плечо второй. Он, будучи мертвым, даже сейчас мог ощутить мандраж потомка. — Я не могу знать. Но ты сделаешь что-то, что разделит ход истории на «до» и «после»… И никогда не бойся этого. Ибо в тебе течёт кровь всех нас, и мы тебя не оставим одного никогда. Тьма одобрительно заурчала и кивнула им обоим (больше для Перса), Бурый кивнул в ответ и, взяв Перси за руку, повёл дальше. Теперь их было трое: Перси, Бурый и чёрная масса. Батарейка лишь прокручивал в своей голове слова дока, как мантру: «ничего не бойся». * несколько столетий спустя * Вот океан, холодная весенняя ночь. Огромный корабль шел ко дну, забирая жизни своих пассажиров. (Персу казалось, что он читал про эту историю в школе.) Паника, крики, шлюпки на воду. Бурый сжал руку Перси, привлекая его внимание к конкретному месту на палубе. В толпе Батарейка увидел молодого человека — бежевого цвета кожи, с тонкими чертами лица, в форме стюарда. Ему было лет девятнадцать, не больше. Он был красив той особой красотой, которая выдавала в нём самозванца. Но сейчас его лицо было искажено не страхом за себя, а отчаянием. Он прижимал к себе двоих детей. И судя по окрасу их кожи было ясно, что они чьи-то. Перед визором картинка вдруг дрогнула, как глитчевый кадр, и зрители увидели, как этот юноша огрызается на старший персонал, отказавшийся открывать двери нижних отсеков. Затем Беж силой вырывает с петель железную решётку и бежит к углу коридора, где уже было полно воды и недышащих тел тех, кто погиб в давке. Там же он нашёл дрожащих детей, чья мать обнимала их холодными мертвыми руками. Беж взял их на руки и вынес на палубу. Мальчик, лет шести, сжимал в руках потрёпанного плюшевого мишку. Он был экипажником — Батарейка видел это по круглому от страха визору, без намёка на хищный прищур и отвисшую в страхе зубастую челюсть. Девочка, чуть постарше, лет восьми, была самозванкой. Она кусала губы, пытаясь не плакать, и её маленькие клычки то и дело показывались наружу. В ее руках лежал белый свёрток — младенец, завёрнутый в кружевное одеяльце, с пустышкой во рту, мирно спавший, не подозревая о катастрофе. -(Беж) Пожалуйста! — кричал юноша, пробиваясь сквозь толпу к шлюпке. — Пропустите! ДЕТИ! Здесь дети! Им нужно в шлюпку! — Его толкали, пихали, оскорбляли. Дети были из низшего класса… во всех смыслах. -(…) Убери этих выродков! — орал какой-то толстяк в цилиндре, заслоняя собой шлюпку. — Место только для первого класса! А эти твари… — он ткнул пальцем в девочку, — им вообще место среди рыб! — Юноша стиснул зубы, в его глазах загорелся тот же огонь, что и у Бурого. Но он сдержался. Ради детей. -(Беж) Они не твари! Они такие же дети! Хватит вести себя, как жирная свинья и помоги им! -(…) Мало ли! Убирайся, пока вас самих за борт не сбросили! Кто-то из матросов, выполнявших приказы офицеров, схватил юношу за плечо и пригрозил расправой над ним и над детьми. Юноша оглянулся. Шлюпок почти не осталось. Палуба уходила из-под ног всё сильнее. Он принял решение. -(Беж) Ладно. Мы сами. — Он прижал детей к себе крепче. — Держитесь за меня. Мы найдём другую… Все будет хорошо, держитесь за меня крепко. Мы не расстанемся. — Он подхватил их на руки и крепко обнял, а по его щеке текла слеза гнева, обиды и боли. Он не договорил. Несколько матросов, подгоняемых офицером, набросились на него сзади. Одним ударом его сбили с ног и толкнули до упора в поручни. Дети, завизжали, Беж зарычал, оскарив ряд острых клыков и со всей силы вцепился руками в руки того, кто хотел перебросить его через ограду. Его схватили еще двое и, несмотря на его отчаянное сопротивление, отняли детей, взяв их за шкирки. -(Беж) НЕТ! — заорал он, когда его смогли наклонить через ограждение. — ДЕТИ!!! Матросы, не обращая внимания на его крики, столкнули его в ледяную воду. Он ушёл под воду с головой, но увидел самое страшное. Девочка отбивалась, кусалась, царапалась, но её было слишком легко оторвать от ребёнка. Младенца выхватили у неё из рук и… швырнули в воду. Прямо в чёрную, ледяную бездну. Девочка зашлась в таком крике, что у стоящих рядом матросов пошла кровь из ушей. Её и мальчика столкнули за борт следом. Беж барахтался в ледяной воде, пытаясь плыть к ним, но конечности сковывал холод. Он видел, как младенец, захлёбывается и идёт ко дну, но поймал его. Видел, как мальчик с мишкой отчаянно молотит руками по воде и тонет. Видел, как девочка, сама едва живая, тянет к ним руки, но тоже исчезает под водой. Он доплыл до них. Схватил. Прижал к себе всех троих — уже мёртвых, уже холодных. И сам начал коченеть. Лёгкие разрывало от холода и недостатка кислорода, сердце билось всё медленнее. Но в последний миг, перед тем как захлебнуться, он открыл рот, и из него вырвалось шипение, полное такой ледяной, такой бесконечной злобы, что вода вокруг него начала замерзать, превращаясь в ледяную крошку. И тогда огромная металлическая глыба, некогда бывшая кораблем, дрогнула. Корпус корабля, и без того разорванный, начал скручиваться, образуя гигантскую воронку. Людей, барахтающихся в воде, затягивало в эту воронку сотнями. Не спаслись и те, кто был в шлюпках и слишком близко к воронке. Из чёрных глубин поднялся ледяной ветер, такой сильный, что сбивал с ног на тонущих палубах. А на одной из паровых труб, ещё дымящихся, возник силуэт. Юноша стоял там, мокрый, с бледной, почти синей кожей, с застывшими в волосах льдинками. В одной руке он прижимал к себе трёх детей — младенец мирно спал у него на груди, мальчик сжимал мишку, девочка обнимала его за шею. А на его лице сияла безумная, торжествующая улыбка, и клыки светились в темноте, отражая свет умирающих огней корабля. И еще долгое время, пока помощь спешила к спасшимся, полумертвые бобы в шлюпках видели, как по водной глади на корточках крадется тот самый матрос, подбирается к краю шлюпки и смотрит им прямо в лицо, а потом исчезает, появляясь уже около другой шлюпки и обломков. А в предыдущей шлюпке оставался один новый мертвец. * * * Картинка померкла. Из чёрной массы выступил новый силуэт. Мокрый, дрожащий и какой-то дерганый. Из его рта при каждом слове выплёскивалась ледяная вода, но он улыбался — той самой безумной клыкастой улыбкой. Дети были с ним: мальчик с мишкой, девочка с младенцем на руках, и сам младенец, уже не спящий, а с интересом разглядывающий нового гостя. Беж подбежал к Батарейке, чуть не повалив на пол, схватил его руку своими двумя ледяными ладонями и начал трясти её с такой силой, что Перси почувствовал боль. -(Беж) Ты видел?! Ты видел?! — заговорил он быстро, захлёбываясь водой, но не переставая улыбаться. — Они столкнули нас! Детей! Моих малышей! Но мы им показали! Мы показали!!! Вода забрала их! Всех! Ха-ха-ха! — Бурый, стоящий слева, мягко положил руку на плечо юноши. -(док) Беж, тише. Ты пугаешь наследника. И выплевываешь воду. Это неприлично. — Бежевый выпустил руку Перси, но продолжал сиять улыбкой, периодически выплёвывая очередную порцию воды. Девочка, стоящая рядом, фыркнула на доктора, но потом перевела взгляд на Перси и улыбнулась — застенчиво, по-детски. -(Беж) Беже-дё-Кремэ, зови просто Беж — представился юноша, всё ещё слегка булькая. — Мой дед — какой-то там внучатый племянник Бурого. То есть… ну, ты понял. Одна кровь. А это… — он обвёл рукой детей, — это… они… — его голос дрогнул, улыбка на миг стала печальной. — Не по крови, конечно, но они мои. Мы умерли в один день. В одной воде. И теперь мы вместе. Девочка подошла к Перси и осторожно протянула ему младенца. Тот, пуская пузыри, загукал и потянул ручки к Батарейке. Перси замер, однако стопор через мгновенье сменился любопытством. Он склонил голову и медленно присел на корточки перед девочкой. Он никогда не держал младенцев… ну, которым от силы пара недель от роду. Даже Лили была уже не такой маленькой, когда он её нашёл. Но рука сама потянулась. Он взял свёрток, и младенец, почувствовав тепло, успокоился и засопел. -(Б) Как его зовут? — спросил Перси хрипло. -(…) Блуи, — ответил мальчик с мишкой, подходя ближе. — Мы с ними из одного приюта. Я — Коралл. А это Бэль, — он кивнул на девочку. Перси покачал маленького синекожего боба на руках, чувствуя, как от малыша исходит то же тепло, что и от чумного доктора, и от Бежа, и от чёрной массы. Они мёртвые, но не холодные. Живые по-своему. Блуи впервые за сотни лет издал довольный лепет, прижавшись ближе к горячему телу самозванца и уснул. Бэль и Коралл просияли. Бежевый, забыв про свою безумную улыбку, смотрел на эту сцену с такой нежностью, что Батарейке стало почти неловко. -(Беж) Спасибо, — сказал он тихо. Вода больше не текла из его рта. Ну, во всяком случае меньше, чем было раньше. — Он очень скучал по теплу, сам понимаешь, кто мы такие. -(Б) Я не понимаю… Я ничего не понимаю… — шептал он, но этот шепот разносился в пустоте и тишине очень чётко. Батарейка искренне пытался внушить себе, что это все тяжёлая форма его расстройства шутит с ним злую шутку. — Что происходит со мной… Я один такой? — он поднял визор на бобов вокруг. Но на их лицах ничего нельзя было прочитать. Даже Бурый сейчас был для него нечитаем. -(Беж) Эй, парень, успокойся, хорошо? — Он бережно взял младенца из его рук в свои, слегка покачивая. -(Б) Это агония? Или… я слышал что-то о предсмертных снах и видениях от других… Я не хочу умирать… -(Бурый) Внучек, успокойся… Я же тебе все все рассказал, — он подошёл ближе к потомку и положил руки ему на плечи. -(Б) Я не хочу быть монстром, — хрипло прорычал он, пытаясь восстановить сорвавшееся дыхание. Он из-под лба посмотрел на обоих предков, стоявших за его спиной. — Я не хочу всех убивать. Не хочу их травить или топить. Я не хочу быть… — он поднял взгляд на чёрную массу -… этим. И если эта штука течёт по моим венам… Лучше бы их вск… — он сам себя заткнул. Нет, он не будет говорить об этом при детях, да и в целом он устал угрожать себе самому расправой. -(Бурый) Эх… — доктор бережно поднял ученого с колен. — Ты сам себе перечишь, Перси. Говори что хочешь, но ты правильно сказал: мы в твоей крови. И не думай, что я не знаю, как сильно ты хочешь быть неправ… Батарейка лишь нахмурился, с силой сжав кулаки и стиснув челюсти. Кому он врал? Даже если это его сон, он лгал себе же. Чёрная масса перед ними всеми снова раскрыла клыкастую пасть, издавая рык, обращенный к Перси, а тот рычал в ответ, чувствуя, как его гнев закипает. Беж медленно подошёл к Перси и встал перед ним; Бурый стоял за Перси и прижал к груди его спину. Они ничего ему не говорили, но Бат определённо что-то чувствовал внутри себя. Что-то отрезвляющее, что помогало взять себя в руки. -(Бурый) Пойдём, — сказал лекарь, беря Перси за руку. — Нам ещё многое нужно увидеть. Ты позже поймешь, кто ты. Они пошли дальше. Теперь их было больше: Бурый слева, Беж справа (периодически выплёвывая воду, но стараясь сдерживаться), дети шагали рядом с названым отцом, иногда беря Перси за руки. Чёрная масса плыла сзади, обволакивая их всех тёплой тьмой. * несколько лет спустя, первое вооруженное восстание самозванцев * Поле. Крепость. Грязь, окопы, запах смерти и какого-то тяжелого газа. Батарейка увидел молодого солдата в форме норманского кроя. Ему навскидку было года двадцать четыре. Он был связан на дне глубокой ямы. Его руки и ноги были стянуты верёвками, пасть заткнута кляпом. Над ямой суетились люди в противогазах, катившие тяжёлые баллоны с ядовитым газом. А тот в яме застыл от гнева и ужаса. -(…) Отличный подопытный, — услышал Батарейка голос офицера. — Имп. Посмотрим, как его организм отреагирует на наш новый состав. Если выживет — так и быть, будет нам служить. Если нет — одним чёртовым отродьем меньше на этой чистой планете. Хватит им засорять наши земли. В яму пустили газ. Тяжёлый, зелёный, смертоносный, наподобие хлористро-бромной смеси. Солдат забился в конвульсиях, его золотистая кожа покрылась волдырями, лёгкие разрывались от боли. Но даже сквозь кляп, даже сквозь удушье, из его горла вырывался рык. Рык такой силы, что земля вокруг ямы задрожала. Перси смотрел на это, и его собственное лицо снова искажалось гневом. Клыки обнажились, кулаки сжались. Он рванулся было вперёд, но Бурый мягко, но твёрдо удержал его за плечо. И Батарейка смотрел. Видел, как солдат — его звали Арань — умирает в страшных муках. Видел, как его последний удар сердца, разорванного ядом и гневом, ударил с такой силой, что земля в прямом смысле содрогнулась. И этот толчок, эта волна ярости ушла в землю и достигла окопов оппозиции за несколько километров. Там, в окопах, лежали мёртвые… почти мёртвые. Солдаты, только что убитые газовой атакой, с почерневшими лицами и вылезшими из орбит визорами. И они начали подниматься. Медленно, неумолимо. Их вела не жизнь — их вела ярость, отголосок того рыка и удара сердца, что прокатились по земле. Атака мертвецов. Экипажники, уверенные в своей победе, пошли в атаку. И тут на них из облаков газа вышли мёртвые оппозиционеры: самозванцы и экипажники в меньшинстве. В одной шинели на троих, с тесаками и просто голыми руками. Они не стреляли, они не кричали — они просто шли. И этот молчаливый, неумолимый шаг посеял такой ужас в рядах норманов, что они побежали прочь. Батарейка смотрел на это, и его гнев постепенно утихал, сменяясь мрачным удовлетворением. Справедливость. Возмездие. Словно прочитав его мысли, Бурый кивнул. -(Бурый) Да. Они заплатили. Все, кто отравил его газом, погибли в тот день. Те мертвецы не щадили никого… Все полегли. Ха, даже они сами. Из тьмы вышел третий. Молодой человек в разорванном мундире, с обожжённой кожей и мутными глазами. В руке он нервно теребил зазубренный нож, которым, видимо, когда-то пытался перерезать верёвки. Не успел. Он подошёл к Бежу и молча положил руку ему на плечо. Тот, впервые за всё время, перестал улыбаться и кивнул ему с какой-то странной, печальной торжественностью. Он обнял солдата, не боясь отравиться. Да и что ему терять? Они все уже долгие века вместе. -(Бурый) Арань, — представил его доктор. — Двоюродный брат Бежа. Его тоже не послушали. Тоже убили. -(Б) Да я сам видел… Арань молчал. Он только смотрел на Перси своими мутными глазами, и в этом взгляде была такая бездна боли и ярости, что Батарейка будто посмотрел на мгновение в зеркало, а затем невольно отступил на шаг. Но Арань не двинулся с места. Он просто стоял, теребя нож, и смотрел своим взглядом на двести ярдов. Он анализировал потомка перед собой. -(Беж) Он не всегда был таким, — тихо сказал утопленник. — До войны он хотел стать учителем. Говорил, что война — это для дураков и толстых политиков. Что нужно решать всё переговорами. Его забрали в армию силком. А когда он попытался предложить офицерам переговоры с импами, его назвали трусом и… — Беж замолчал, сглатывая воду. -(Арань) И отправили в яму… Как по-мужски… — Он наконец заговорил, съязвив с привычным для Перси тоном. Голос его был хриплым, словно лёгкие всё ещё были полны газа. — Я хотел домой. Хотел к маме. К братьям. И к невесте. Сержант меня не послушал. Сказал, что я предатель. — Он сжал нож так, что костяшки побелели. — Я перерезал бы их всех, если бы мог. Если бы эти верёвки… — Он посмотрел на нож, и в его глазах мелькнуло что-то безумное. — Теперь я режу только тьму. Но она не сопротивляется. Она не кричит и не дёргается, когда я ее рву… Перси молчал. Что тут можно было сказать? Он понимал эту ярость. Эту боль. Это желание рвать и метать тех, кто причинил боль. Что-то чёрное начало всплывать из его души, и он не катализировал эти мысли. Бурый положил руку на плечо Арань, и тот, словно очнувшись, спрятал нож. Все же он заметил, как начал закипать Батарейка. -(Бурый) Пойдём, — сказал тот. — Нам ещё многое нужно увидеть. А ты, — он обратился к Перси, — запоминай. Это наша история. История нашей боли и нашей силы. Твоей силы. — Они пошли дальше. * год спустя, всенародный суд * Начало 20-го века. Роскошный зал, делегаты со всей Европы (где и произошли главные события). Батарейка увидел относительно молодого, импозантного мужчину с бледной карамельной кожей и гордой осанкой, в изысканном костюме и с моноклем в углу визора. Он стоял перед судьями и говорил страстно, убедительно, его речь лилась, как горная река. -(К) Я требую справедливого суда! Норманы не могут нести всю полноту ответственности без своих союзников! Подождите, и лет через 15-20 это приведёт к новой войне, ещё более страшной! Послушайте меня, у меня есть доказательства, есть свидетели… -(…) Довольно, герцог фон Крайол, — перебил его судья, грузный экипажник с бакенбардами. — Ваши аргументы выслушаны. Но, учитывая ваше происхождение и столь юный возраст для политика, мы не можем считать вашу позицию беспристрастной и подвергаем сомнению ваш жизненный опыт. Вы подсуживаете своим бывшим соотечественникам. Ваши политические труды будут изучены более… нейтральными экспертами. А вам я рекомендую покинуть зал, пока вас не обвинили в государственной измене. — Герцог побледнел. Он посмотрел на судей, на делегатов, на всю эту самодовольную толпу, и в его глазах загорелся тот самый огонь. -(К) Вы пожалеете, — тихо, но отчётливо сказал он. — Вы все пожалеете. Захлебнитесь кровью, раз вам так угодно. Его вывели. Он весь пылал от гнева, когда его, обычного мужчину из рабочего класса, который сумел подняться на столь высокий уровень, выгнали, как старого пса, какие-то неженки, которым с младенчества все доставалось на блюдечке с голубой каёмочкой. Он находу даже остановил молодого парня, экипажника, кажись, и сказал, чтобы тот вступал в партию рабочих. После войны они должны взять все в свои руки. Перси видел, как он, оставшись один в своей временной квартире, метался по комнате, сжимая кулаки. Он успел спасти семью, отправив их во Францию, в глухую деревушку в горах, где жили их родственники. Но сам остался. И в ту ночь, стоя на балконе, он поднял руки к небу и прошептал что-то на древнем языке, которого не знал никто из живущих. И небо ответило. Началась буря. Та самая буря, что выросла во Вторую мировую войну. * * * Из тьмы вышел четвёртый. Высокий, немного седой, в том же изысканном костюме, с моноклем и тростью в руке. Он поклонился Батарейке с изяществом старой школы. -(К) Карамель фон Крайола, к вашим услугам. Дядя Бежа и Арани, если угодно. — Он повернулся к остальным. Бурому он поклонился особенно низко. — Дедушка. Рад видеть тебя в добром здравии. Ну, насколько это для нас возможно. -(Бурый) Внучек, — лекарь улыбнулся. — Ты как всегда элегантен, даже после смерти. -(К) Смерть не повод распускаться, — парировал герцог. — Беж, прекрати плеваться водой, это неприлично. Арань, выпрямись, ты не в окопе. — Беж фыркнул, но воду плескать перестал. Арань молча выпрямился. * * * Они прошли сквозь десятки, сотни других эпизодов. Вот учёный-энциклопедист, которого затравили за то, что он говорил о шарообразности планет, — и его теорию присвоили другие, а его имя стёрли из истории, но земля помнила его обиду и тряслась под ногами его обидчиков долгие годы. Вот врач в 19 веке, который пытался внедрить антисептику, но его высмеяли, — и его пациенты умирали от заражения крови, а он сходил с ума от горя, и это горе отравляло операционные по всей европейской части континента. И каждый раз, когда эпизод заканчивался, из чёрной массы выходил ещё один предок. Мужчины, женщины, богатые и бедные. Они выходили и молча вставали в ряд, который рос и рос. Перси уже перестал удивляться. Он только смотрел, запоминал, впитывал. Иногда, когда боль была слишком сильной, он чувствовал, как его собственные клыки обнажаются, кулаки сжимаются, и чёрная масса за спиной колыхалась в такт его гневу. Тогда кто-то из предков — чаще всего Бурый или Беж — клал руку ему на плечо, и ярость отступала. «Не сейчас, — шептал доктор. — Сохрани её. Она пригодится.» И ряд становился всё длиннее. Они шли бесконечно долго, и ряд предков становился всё длиннее. Они не говорили хором, но Батарейка чувствовал их всех — их боль, их надежду, их любовь. И все они были так молоды… Большинству было около 25 лет. И вдруг ряд расступился. Из самой глубины чёрной массы, которая теперь плыла не сзади, а окружала их всех, вышла она. Рыжая овчарка, Рин. Она была такой, какой Батарейка запомнил её в детстве — тёплая, улыбчивая, с добрым взглядом. Ей почти исполнилось 27 лет. На ней была какая-то светлая мантия молочного цвета, и она ничем не отличалась от лучика солнца после страшной грозы, в которой сейчас оказался Батарейка. Батарейка обомлел, убрав с лица больную безумную улыбку. -(Р) Перси, — сказала она, и её голос разнёсся эхом по всей бесконечной равнине. Женщина подошла к нему и обняла. Крепко, как в детстве, когда он прибегал к ней и ее мужу. Батарейка почувствовал, как по его лицу текут слёзы. Он обнял её в ответ, прижался к ней, вдыхая забытый, родной запах. -(Б) Мама… — прошептал он. — Я сошёл с ума… Мам, скажи, что это все сон, что эта чёрная штука не ты, не я и не они, — он кивнул в сторону Бурого и остальных. — Я не убийца… -(Р) Ты не сошел с ума, милый. Поверь мне, пожалуйста. Я знаю, тебе страшно, знаю, что ты не в себе от твоих переживаний, — она нежно потерлась виском о висок сына, словно ласковая кошка, и чмокнула его в скулу. Перс растаял в этих давно забытых жестах и стоял перед ней, не отпуская ни на шаг. — Я всегда была рядом. Мы все были рядом. — Она отстранилась, взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб. — Ты носишь нас в себе, постоянно. Нашу силу, нашу любовь. Я не просто овчарка, ты не просто овчарка. Ты тот, кто сможет разорвать этот круг страданий. Только ты. -(Р) Мы все пытались, — продолжала Рин. — Каждый из нас пытался спасти, предупредить, помочь. Нас отвергали, убивали. Такова наша доля. И наша боль, наш гнев оборачивались катастрофами. Но ты… ты другой, — она взяла его за руку и повела вперёд, сквозь толпу предков. Они расступались, кланяясь ему, касаясь его плеч, шепча слова благословения на десятках языков, живых и мёртвых. Батарейка не обращал внимания и шел будто в трансе. Единственным, что спасало его от погружения в чёрную смолу из своих разочарований и домыслы, была рука матери. -(Р) Тьма внутри тебя, твоя плоть и кровь, — это мы, — сказала Рин, когда они остановились в самом центре этого бесконечного сонма. — Это наша любовь, ненависть, защита, сила. Используй её, зайка. Не для мести, для спасения. Для тех, кто ещё жив. Для Лили, для Бирюза. Для всех, кто не отвернулся и помогал тебе. Ты не просто боб, солнышко. -(Б) Если ты про то, что я… Черт знает, что я какое-то божество, то нет. Ты ошибаешься. Вы все ошибаетесь. -(Бурый) Мы — один из немногих родов, чей первопредок был в самом первом племени овчарок. Это не легенда, эта быль. И каждый первопредок — это осколок единого существа, что сподвигнуло их отколоться от племени чистокровных самозванцев. Батарейка смотрел на предков, на мать, на бесконечную чёрную массу, которая теперь была не просто массой, а его семьёй. Он чувствовал их всех. Их боль. Их гнев. Их любовь. Они были частью его. А он — частью их. Он поверить не мог, что его смертное тело — это просто частичка от тех странных существ, что умерли эпохи назад. И поверить в то, что он — Бог… Хах, да он всю жизнь проклинал его за то, что тот так распоряжается его жизнью. Он атеист. И выходит, что он отрицает свое существование? С одной стороны логично, раз он является составляющей из всех своих предков. -(Б) Это не должна была быть ваша судьба — умереть до тридцати. И я не собираюсь делать что-то «во благо», когда всю жизнь пахал на тех, кто даже частично не ценил мой труд. — Он выпрямился во весь рост и посмотрел на мать с наболевшей улыбкой. — Раз вы говорите, что я — Бог, что вы все — моя составляющая, то почему бы мне не отомстить за вас всех по настоящему? Я устал притворяться, что меня все устраивает, — он испустил пар изо рта, пока его тело увеличивалось в размере, как тогда, когда он злился на Розза. — Устал от того, что никто не в состоянии понять меня, понять, ЧТО я. Даже я сам. -(Р) Но… Перси, лапка, если так… Ты не нас погубишь, ты себя проклянешь. Ты не упокоишься. Ни в раю, ни в аду. — Батарейка прыснул от смеха. Он был уже втрое больше неё от распирающих его чувств, и та живая масса стала впитываться сквозь его кожу. Он пытался сохранить рассудок, но его смешок выдавал его с потрохами. Рин и остальные были безутешны. -(Б) Хаха! Нахуй рай! Нахуй ад! — он наклонился вниз, ближе к матери. — Если это все правда, и я смогу живьём содрать кожу с тех, кто того заслуживает по-настоящему, — его голос срывался; он набрал в грудь воздуха, сел на колени перед Рин и упёрся когтистыми руками по обе стороны от нее и закончил на выдохе. — …мне плевать, что будет дальше… Он склонил голову, боясь смотреть в визор Рин и видеть ее разочарование в сыне, но он улыбался… Действительно счастливо. Женщина, как и оставшиеся предки, снова растворились в чёрной массе, а та впиталась в вены Батарейки. И когда все прошло, он залился безумным смехом, который передавался во все края тёмной пустоши, в которой он находился. * * * В настоящем мире все было тише, чем в голове Перса. Руккилил подобрал его тело, связал ноги и руки, рот заклеил строительным скотчем. Далее оставалось только протащить его сквозь небольшой пролесок к авто, чтобы доставить прямо к заказчику. Сине-фиолетовый уложил безвольное тело на заднее сидение и накрыл какой-то тканью, которая лежала там уже несколько лет. Он еще минуту поразмыслил, возвышаясь над пленником. Его способности не стоит недооценивать, и если он запомнит дорогу, то Рукки рискует опоздать на революцию. Поэтому он натянул на голову импу старый, пыльный холщевый мешок, и только после этого смог сесть за руль. Васильковый ехал сквозь густой лес, свернув на трассу, ведущую к Дайкилл-амо. Путь должен был занять около двух часов. Он включил магнитолу для фона, надеясь поймать хоть какую-то волну, но из динамиков раздавался только лишь шелест и треск, похожие на дождь в пасмурную погоду. Рогатый не останавливался. Пока он ехал, ночь вытеснила сумерки. Он изредка поглядывал в зеркало заднего вида, всматриваясь в тело Батарейки. «Ты даже представить себе не можешь, чего ты стоишь…» — прошипел в своих мыслях. * 3 года назад, август * Было дождливо. По улицам района импосторов шла знакомая васильковая фигура. Он вынырнул из-за угла, спокойно шагая вперёд и слизывая кровь со своих губ. В этот раз его жертва не отделалась только лишь изнасилованием… По району только начинали гулять слухи о его соплеменнике, который смог вернуть покойника к жизни. Для Рукки это был лишь назойливый шум, который доносился чуть ли не из каждого утюга. Он заботился лишь о том, как дожить до следущего месяца, если их кормушку закроют блокпосты и постоянные патрули. Хотя, если бы тот парень мог бы бесконечно долго вот так возвращать мёртвых к жизни, то имело бы смысл подружиться с ним. В любом разе, это была лишь мимолетная идея. Рукки проходил мимо витрины с телевизорами и радиотехникой, выставленной на продажу. Он оглянулся туда, анализируя картину перед собой. Обычная раритетная распродажа, не более. Кому сейчас понадобятся телефоны с антенной в длину с полтела и телевизоры с линзой? Но он услышал приглушенный крик изнутри. И это привлекло его внимание. -(…) Да сколько я буду здесь торчать?! Из этой дыры меня вообще кто-то услышит?! — доносилось изнутри магазина. -(Рукки) Ну да, дыра и есть дыра… — проговорил он себе под нос, собираясь продолжить путь домой. -(…) Стой! — Рукки замер, остановившись и сделав шаг назад, к витрине. -(Рукки) Стою… -(…) Ты слышишь меня? — спрашивал искаженный радиосигналом мужской голос. Рогатый повернулся к стеклу. Продавец? Покупатель, забытый в этой лавке? Ему стало любопытно. -(Рукки) Да, вроде как… Кто ты? Ты в магазине что ль? -(…) В каком блт магазине?! Я вообще ничего не вижу вокруг себя, еще и не разговаривает никто! — взбесился неизвестный. — Ладно, подожди… Я в магазине? Откуда ты слышишь меня? -(Рукки) …Наверное… — он прищурился, выискивая источник, — телефон. Старый телефон. Это не издевка? Потому что иначе я вырву кишки из того, кто это делает. -(…) Без шуток. Я застрял в этом месте уже месяца 2 назад и не могу выбраться… Я… я умер, наверное? -(Рукки) Да кто ты такой…? — он всмотрелся в тот телефон и нащупал в кармане свой мобильник. Даже немного стыдно, что его модель отличалась от старой только отсутствием антенны и наличием дисплея с кнопками. — Ты… может, на определённой частоте можешь общаться со мной. — Ответа не последовало, но на экране его мобильника включилось радио, и бегунок частоты сигнала передвигался сам собой. Руккилил онемел на некоторое время, а затем приложил его к уху. Оттуда послышался уже привычный шелест, а также и отдаленные слова. Совсем скоро он стал слышать своего собесебника, будто он стоял прямо перед ним. -(…) Мое имя Кобальт. Ох, это были самые долгие и трудные три года в жизни василькового. Они с Кобальтом заключили сделку. С базы в то время смогли сбежать несколько учёных, которых лично спонсировал их лидер. Ранее у них была договорённость, чтобы отыскать друг друга в случае непредвиденных обстоятельств. У Кобальта было несколько частных подпольных лабораторий в городе, где работали его наемники. Разбирались с наркотиками, оружием и прочими секретиками, которые никому напоказ не выставишь. Он сообщил Руккилилу кодовую фразу, рассказал, где и как взять деньги для продолжения финансирования. В план входило многое… Уже к концу первого года их сотрудничества начались первые попытки вернуть Кобальта в их мир. Идеи с убийством пришли почти сразу. Также, Рукки стали подозревать в монастыре, что служил ему надёжным прикрытием. Первыми подопытными были самые неудобные служители. Но все было не так. Кобальт понял, что тело экипажника ему не нужно. Он хотел бы получить тело самого Рукки, и говорил об этом, но сине-фиолетовый не доверял Кобальту достаточно, да и на что Кобальт вообще рассчитывал? Тогда, чтобы в Дайкилл-амо не стали печься об исчезнувших, Рукки предложил весьма… необычный эксперимент. Его прошлое было не самым светлым, и сейчас, в теории, он мог иметь уже десятки незаконнорожденных детей разных возрастов. Некоторых жертв он все еще встречал на улицах. Редко. Многих он убивал и поедал, особенно экипажников. Так в чем проблема сейчас выследить их банально по запаху, по району проживания, месту работы и жилья. Кобальт согласился. Моральные принципы его мало волновали. Однако он вспомнил, что у Батарейки, у этого чертового некроманта, есть приёмыш. Он описал ее, как мог вспомнить. Руккилил согласился, что девчонка может оказаться и его выродком. Но она непреступна. Да и не факт, что это она. Нужно было узнать все у той экипажницы, от которой мог получиться такой ребёнок. Коих было мало, две или три. Одну Руккилил убил на месте и съел. После нескольких месяцев слежки он узнал, что вторая не выносила ребёнка и избавилась от него. Руккилил заставил ее держать рот закрытым. Навечно. Оставалась третья, и он не прогадал. Он припечатал ту женщину к стене в том самом переулке, где все произошло. Та сказала, что оставила младенца на улице, а что было дальше она не знает. Когда девушка пробежала по другую сторону тупика, она лишь слышала, что плачь вскоре прекратился, а потом послышались удаляющиеся шаги. Она не стала ждать и убежала оттуда. В тот момент Руккилил узнал все, что нужно. Та экипажница была больше не нужна, да и она могла донести на него. Она видела его лицо. Так он избавился еще от одного свидетеля. Но зато он и Кобальт теперь имели огромный рычаг давления на Батарейку, но воспользуются им позже, когда будут готовы и испробуют все остальное. * * * Автомобиль пересек черту города уже к полуночи. Среди других полуночников, едущих на работу и просто по своим делам, Рукки ничем не выделялся. Он бросил машину недалеко от границы Дайкилла с Кревмейтом, чтобы не вызывать много шума. Он вытащил тело Перси и понес его до монастыря на руках. Жандармы не вмешивались, для них это была привычная картина: имп тащит тело к себе домой, чтобы кормить семью, да и дела сейчас совсем другие. В течение последних двух дней город срочно эвакуировался. Многие экипажники оставляли свои дома и скупали билеты на авиарейсы и поезда. Возрасло количество стычек двух расс, произошел скачок вандализма. Этим вечером из города ушёл последний поезд, соответственно всё внимание полиции было направлено на соблюдение порядка на вокзале. Им не было дела до границы и до очередного самозванца. Рукки прошёл через чёрный вход в кельи монастыря, волоча за собой все еще бессознательное тело ученого. В главном зале слышались молитвенные речи Огеня, который будто чуял грядущую беду и молился за благополучие всех горожан и свидетелей событий. Рукки не стал его прерывать, лишь только остановился ненадолго в проходе, наблюдая сквозь щель за рыжим мальчишкой в светлом одеянии. -(О) Убереги души грешные от недуга всякого, от ворога проклятого, от искусителя Падшего, от тщеславия нашего. Господь, землю храни, детей своих помири, — шептал он, склонившись в коленях перед древним алтарем. Голос юноши был приятным, самым чистым и уверенным. — Коли во злобе житие ведут, так пошли им прощение и хлеба мирного. Ведь все мы Твои, и Ты наш. И сила Твоя есть в прощении, и мощь Твоя в есть слове. Да каждо сирото пусть обретёт дом и семью любящую, ибо каждый невинный в горе своём достоин любви и места в мире. Рукки не стал дослушивать речи этого просточка и ушёл туда, где совсем скоро произойдёт то, что положит начало великим событиям. Он с трудом спускался в подвал, стараясь не задеть углы и узкие стены, чтобы не тревожить Батарейку. Он вошел внутрь, усадив пленника на стул, зажег тусклый свет двух керосинок, расставив их в два разных угла комнаты. Старое радио все еще шелестело. Признаков Кобальта не было. Что ж, раз его еще тут нет, Руккилил занялся мелочами: он стянул с головы Перса пыльный мешок, руки связал меж собой за спиной и привязал к спинке стула. Так же он привязал его к спинке за талию, а ноги зафиксировал у передних ножек стула. Теперь он был полностью обездвижен. Как раз в тот момент, когда Рукки завязывал последний узел, устройство зашелестело и послышались помехи. Кобальт был здесь. -(К) *шелест радио* Он уже здесь? -(Рукки) Да, уже готов. Будить? — он встал прямо и посмотрел на приёмник. -(К) Да, самое время. Мы не можем больше ждать, приказ отдали. Рукки кивнул, хотя и знал, что его не видит никто. Он щелкнул пальцами перед лицом Батарейки — без результата. Оно вскинул бровь, а затем громко хлопнул в ладоши прямо у уха Перса. Пустота подвала и каменные стены отдавались эхом, что сделало его еще громче. Батарейка дернулся, едва ужерживаясь в сознании. Голова качнулась вперед, а потом назад, перед визором все плыло. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на жёлтом свете керосинок и на тёмной фигуре перед собой. -(Рукки) Очухался? — Его голос для Перса звучал откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. — А я уж думал, ты до утра не очнёшься. Передоз, знаешь ли, штука опасная. А ты нам еще пригодишься, дружок. Бат дёрнулся. И только тогда осознал, что не может пошевелиться. Руки заведены за спину и прикручены к спинке стула. Ноги примотаны к ножкам. Талия стянута верёвкой так, что и не вздохнуть нормально. Он попытался зарычать — из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук. Скотч на губах не давал рту открыться. Он нахмурился и стиснул зубы. -(Рукки) Тише-тише, — рогатый похлопал его по щеке, — не порти представление. У нас тут гость, между прочим. — Он кивнул в сторону стола, где стояло радио. Из динамиков доносилось мерное потрескивание, и в этом шуме Батарейка вдруг различил какое-то дыхание. Кто-то был на связи. -(К) Так-так-так… Великий и могучий Перси Сильвер Крайола, — голос из радио был искажён помехами, но в нём отчётливо слышалась усмешка. — Наконец-то мы снова встретились. Насколько это возможно в моём положении. Кобальт. Батарейка замер на секунду, оторопев. А потом… он начал смеяться. Глухо, сквозь скотч, дергая плечами. Этот смех был каким-то неправильным — истеричным, надломленным, полным того самого безумия, которое копилось в нём годами. Рукки скривил лицо, с недоумением и немного страхом. -(Рукки) Ты чего ржёшь? — Руккилил нахмурился. Кобальт молчал. Радио шипело. Очевидно, он сам был удивлен чересчур позитивной реакции пленного. Батарейка продолжал смеяться. Он тряс головой, плечи ходили ходуном, и даже сквозь скотч было слышно это булькающее, безумное «муа-ха-ха-ха». -(К) Сорви, — приказал он. Руккилил рывком содрал скотч с лица Перси. Батарейка сморщился от боли, жадно глотнул воздуха, закашлялся, но уже после пяти секунд пришёл в норму, подняв взгляд на радио. -(Б) Твою ж мать, кошаоа породистый, хаха. Я-то думал, чей голос мне напоминает мой внутренний? Я уже почти начал тебя забывать. Всего три года прошло, неужели ты так по мне соскучился? — он усмехнулся, скаля клыки. — Серьёзно? Ты, оказывается, не мертв… Должен признать, без тебя мне мозги стали чаще компостировать. -(К) А ты ничуть не изменился, — холодно ответил Кобальт. Его уже не раздражали выходки Перса, больше нет. — Всё тот же имп, который когда-то избежал казни, устроившись овчаркой под моё начало. Благодарен быть должен, что дожил до своих лет. -(Б) Ну а ты, — Батарейка наклонил голову, вглядываясь в динамики, — всё тот же надменный тип. Только, думаю, скучно тебе быть… амн… — он прищурился, вглядываясь в коробочку, пытаясь понять, где вообще Кобальт сейчас, — где бы ты сейчас ни был… -(К) Тебя даже не волнует, где я и почему ни жив, ни мертв? -(Б) Нннеочень. Последнее время такие сны вижу… так и хочется, чтобы каждая ночь стала последней. Но раз уж я тут… Эй ты, — взглянул он на василькового, — Где Лили?! -(Рукки) Не волнуйся, скоро увидишь. Я всегда ношу с собой ее частичку, она же моя дочка. -(Б) Завали еб… -(К) Молчать! — рявкнул он так, что по комнате прошлась волна вибрации. Оба импа заткнулись, уставившись на радио. — Я здесь говорю. -(К) Ты думаешь, это все шутки? — голос Кобальта стал тише, но от этого не менее опасным. В нём появились металлические нотки, которые заставили даже Руккилила напрячься. — Три года. Три чертовых года я наблюдал, анализировал, ждал. И знаешь, к какому выводу я пришёл? — Батарейка усмехнулся, дёрнув связанными руками. -(Б) Давай, удиви меня. Я не в кондициях сейчас загадки разгадывать. — Кобальт вздохнул, но все же продолжил. -(К) Я пересмотрел свои взгляды, знаешь ли — спокойно ответил он. — Помнишь, раньше я считал самозванцев низшей расой. Грязью, паразитами, которым не место среди экипажников. *пауза* Я ошибался. Батарейка перестал ухмыляться. Он нахмурился, вглядываясь в динамики. -(Б) Чего? -(К) Я серьёзно. Вы сильнее, — продолжил Кобальт, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение, — выносливее, живучее. Вон, сколько раз я пытался тебя угробить за те 6 лет. Ваши чувства острее, инстинкты совершеннее. А ваши технологии… — он усмехнулся, — ваш девайс, профессор, — он произнес это с издевочным тоном, — до сих пор остаётся загадкой для лучших умов базы. И не только, поделюсь секретом. Экипажники не могут его воспроизвести. Не могут понять, как он работает. Это будто… магия какая-то. -(Б) Это не магия, — машинально поправил Батарейка, но Кобальт проигнорировал его. -(К) Я понял, что экипажники — это тупиковая ветвь эволюции. Мы слабы. Мы зависим от технологий, которые сами не до конца понимаем. Мы боимся всего, что отличается от нас. А самозванцы… вы… при должном плане вы бы давно могли истребить экипаж. Но это была наша стратегия. -(Б) Ну началось, — Батарейка закатил глаза. — Сейчас ты начнёшь говорить, что я — избранный, да? Не хватает только, чтобы из-за угла выкатили пианино и ты спел мне песню о величии своего плана. -(Рукки)Заткнись, — рявкнул рогатый, но Кобальт… Кобальт рассмеялся. Сухо, коротко, но рассмеялся. -(К) Хаха! Серьёзно, Перс? Ты сейчас сравниваешь меня с карикатурным злодеем из мюзикла? -(Б) В целом, ты и есть. Тайное логово — вот тебе, — он оглянулся вокруг, обводя подвал взглядом, — приспешник тоже есть, и я почти на 90% уверен, что у тебя остались последователи после твоей… смерти, допустим. Только котика не хватает. — Батарейка сам не знал почему, но посмеялся, опустив голову. Может вспомнил, что Кобальт сам имел мягкие ушки. Рукки раздраженно рыкнул, когда его сравнили с прислугой. -(Рукки) Я убью тебя однажды, — прошипел, сжимая рукоять ножа. -(К) Нет, рано. — Кобальт снова рассмеялся, и в его смехе слышалось что-то новое. Что-то, чего Батарейка не ожидал. Уважение? — Нет, пусть говорит. Я даже соскучился по этому языку. Знаешь, Крайол, витать в радиоволнах скучно. Никто не острит. Никто не спорит. Только ты и твои мысли. И поверь, три года наедине с собой — это сводит с ума. -(Б) Ох, бедолага, — Батарейка изобразил сочувствие на лице. — Как же ты выжил? -(К) С трудом, — признался Кобальт. — Но теперь… Все изменится. Мне лишь нужно твое тело, дорогой. У меня будет твой голос, твои остроты, твоя харизма. Думаешь, я не замечал, как ты ведёшь переговоры? Как ты обходишь острые углы? Как ты заставляешь людей слушать себя? Ты меня бесил по-черному, но я мотал всё на ус, признаюсь тебе. А сейчас ты и сам знаешь, кто ты. В глазах бобов ты — Бог. За тобой пойдут. Батарейка осел. Его тело? Как он хочет забрать его у него? Машина реинкарнации…? Вряд ли он создал аналог… Но… Как же еще? Бат представлял себе это с большим трудом. Он сглотнул. И эта тема с его обожествлением ему совсем не нравилась. Ему хватило кошмара с первопредками. Это все не может быть правдой. Или может…? -(К) Думаю, достаточно пустой болтовни, — Кобальт перешёл к делу. Его голос стал холодным, деловым, прямо как при жизни. — Три года, Перс. Мы с Руккилилом и моими людьми работали над вопросом моего возвращения. Исследования, эксперименты, разработки. И к слову, они создали инъекцию. Специальный препарат, который превращает экипажника в самозванца. Болезненно и необратимо. Клыки, когти, усиленные рефлексы — всё, что делает вас сильнее, станет и их достоянием. Вы будете на одной стороне, а я возглавлю вас. -(Б) …Тебе сейчас определённо не хватает пианино, — он снова усмехнулся, но за этим смехом скрывалась дикая паника. Но он не мог сбросить маску, не сейчас. -(Рукки) Ты ненормальный, — прошептал васильковый, опуская руку с ножом, готовый в любой момент им воспользоваться. Он не думал, что Перс потеряет рассудок настолько, чтобы не понимать прямой угрозы и шутить над этим. -(Б) Давно, — согласился Батарейка. — Ты только сейчас понял? Я думал, ты подслушивал разговоры Грэя, рассказал бы твоему прислужнику все. Кобальт молчал. Радио шипело. Нужно было вытряхнуть из импа эту показную наивность и уверенность в себе. А потом он сказал, ненавязчиво, будто говорил о погоде. -(К) Рукки, покажи ему, — приказал Кобальт, и в его голосе прозвучала такая ледяная решимость, что Батарейка на секунду замолчал. Руккилил шагнул вперёд и вытащил из складок рясы один пугающий предмет. Он поднёс его к свету керосинок. Батарейка замер. В руке васильковый держал рог. Маленький, изогнутый, с неровным сломанным основанием. На нём ещё виднелись тёмные пятна — запёкшаяся кровь. Рог Лили. На этот рог были нанизаны другие предметы: чей-то клык, основание которого было закреплено серебряной скобой с карабином; еще один спиралевидный травянисый рог и порядка трёх отрезанных ушей. Батарейку привлекло только одно — прокушенное, с золотой серьгой. Улыбка сползла с лица Батарейки и не более не вернулась. Он смотрел на эти предметы, и мир вокруг него начал распадаться на фракталы, визор помутнел, ему стало дурно и он едва не выпустил наружу свой обед. -(Рукки) Узнаёшь что-то? — Руккилил покрутил рог в пальцах, и тот тускло блеснул; металлические крепежи побрякивали, когда сталкивались друг с другом. — Красивый брелок вышел. — Батарейка молчал. Его дыхание превратилось в хриплое, рваное сипение, по коже пробежали мурашки. — Твоя дочурка, — продолжил васильковый, — была такой напуганной, когда просила пощады, она звала тебя. «Папа Перси, папа Перси, помоги мне!» — он противно засмеялся. — А папа Перси в это время, наверное, спал в своей уютной каюте. Ничего не слышал. Ничего не знал. — Он посмотрел на пленника сверху вниз и просто сдерживал себя от того, чтобы похлопать его по плечу. -(Б) …Лили, — неслышно прошептал Батарейка. Голос его был пустым, мёртвым. Губы едва шевелились. — Х… Хамон… — он смотрел на эти два предмета, и в его голове что-то щёлкнуло. Сломалось. Потерялось безвозвратно. Визор наполнился слезами, и он опустил голову. -(К) Их тела уже уничтожены, ты никого из этих «счастливчиков» не вернешь, — голос Кобальта был спокоен, почти равнодушен. — А души… Что ж, малышка, должно быть, упокоилась с миром. А может даже и переродилась. Невинная душа, никто не скажет, что с ней стало. Но ты ее не увидишь, даже когда умрешь, — будь у него тело, он бы ухмыльнулся Персу. — Остальные… Они в небытие, если можно так сказать. Их нет совсем. Я мог бы, в целом, остановиться на том котике с сережкой. Привычное мне тело, должен признать, удобное. Только вот к хвосту никак не мог привыкнуть, фу, пришлось продолжать поиски. Кобальт сказал это так небрежно, будто чужая жизнь для него вообще ничего не стоила, раз он менял тела, как перчатки. Батарейка дёрнулся, пытаясь вырвать руки. -(Б) ЗАТКНИСЬ! — заорал Батарейка. Голос его сорвался, превратившись в рык. -(Рукки) О, не дуйся, приятель. Подумаешь, пара трупов. Зато какой сильный артефакт мы собрали, а? Твоё тело станет ещё сильнее с их помощью… Слух, сила, обоняние, скорость… -(Б) Я СКАЗАЛ, ЗАТКНУЛИСЬ ОБА!!! — Он рванулся вперёд с такой силой, что стул подпрыгнул. Верёвки затрещали, но выдержали. Из горла вырвался не крик — вой. Полуживотный звук, от которого замигали керосинки. -(К) Тссс, тише-тише. Я ждал, пока ты перестанешь строить из себя шута, — ответил Кобальт. — Теперь ты готов слушать? — Батарейка дёрнул связанными руками. А какой у него был выбор? -(Рукки) Вот и славно. Не надрывайся, ты сейчас слаб. -(К) Просто, чтоб ты знал, кого во всем винить, Батарейка. Ты здесь не случайно. Ты здесь, потому что твой лучший друг — Розз — привёз тебя сюда. Он хотел вернуть своих родителей, верно? Я все слушал. Я же забочусь о тебе, в отличие от него. Ему было плевать на твои предупреждения, на твои страхи, на твою жизнь — на тебя в общем. Он использовал тебя, как инструмент. Как я все это время. Как Грэй. Как все, кому не лень. -(Б) Розз не… — он поднял взгляд на радиоприемник. -(К) Розз — эгоистичный мальчишка, который думает только о себе, — перебил Кобальт. — Именно из-за него Рукки сумел забрать Лили, из-за него она умерла. Если бы он не настоял на этой дурацкой экспедиции, ты и остальные остались бы на базе. Ты бы защитил дочь. Но нет. Роззу нужно было на Фангл. *Батарейка сжал кулаки. Когти впились в ладони, а зубы прикусывали нижнюю губу.* -(К) И девушку любимую он у тебя отнял, так ведь? — продолжал Кобальт. — Ту, кто понимал тебя. Ту, кто был рядом, когда ты был на самом дне. Она теперь с ним. Носит его ребёнка. А ты сидишь здесь, связанный, и слушаешь меня. Может, и не было бы всего этого. Бирюза мы бы поделили с тобой, и все было бы славно. -(Б) Розз не виноват, — выдавил Батарейка, но в его голосе уже не было уверенности. — Он просто… он не знал… -(К) Он не хотел знать, — парировал Кобальт. — Себе-то хоть не ври. Мы оба знаем правду. Я сделаю тебе одолжение: я заставлю его страдать. Убью всех его друзей, всех вас. Но раз уж ты так его выгораживаешь… — голос Кобальта смягчился. — Я оставлю Розза в живых. Если, конечно, не передумаю. Пусть живёт. Пусть помнит. Пусть мучается. Это будет моим подарком тебе. За твоё тело. За твою жизнь. -(Б) Ты… ты чудовище, — прошептал Батарейка. -(К) Для кого как, — ответил Кобальт. — Я — прагматик. А чудовища — это те, кто смотрит, как другие страдают, и ничего не делает. Я просто забираю то, что мне причитается. — Он замолчал. Радио зашипело, и в этом шипении Батарейке послышался смех. — А причитается мне много… -(Б) Знаешь, — сказал он тихо, — а ведь я почти тебе верю. Руккилил вздохнул и достал из-за пояса нож. Длинный, изогнутый, с рукоятью, украшенной странными символами. Обычный нож самозванца, который он смог украсть в бою несколько лет назад. -(Рукки) Пора, — сказал он, подходя к Батарейке сзади. — Прости, профессор. Ничего личного. Просто бизнес. Надеюсь, у нас все получится, — он мягко, по отечески погладил его по голове, чтобы сильнее разозлить. — Не сопротивляйся, дорогой. — Бат дёрнулся в последней попытке освободиться. Верёвки впились в запястья, сдирая кожу. Кровь закапала. -(Б) ТВАРИ! — заорал он, и голос его был не один — в нём звучали сотни голосов. — ВЫ ОБА ПОЖАЛЕТЕЕ! -(К) Не сомневаюсь, — спокойно ответил Кобальт. — Но не сегодня. Руккилил занёс нож. Батарейка почувствовал холод стали на горле. Время замедлилось. Он видел, как лезвие входит в кожу, как из раны вырывается кровь, как Руккилил, довольный, улыбается, и как радио довольно шипит. А потом в один миг стало темно. Кобальт глубоко рассмеялся, когда в визоре Перса гасла жизнь. И в миг, когда душа Перса вышла из тела, из радиоприемника пронеслась искра, которая вошла в разрез на горле пленника, и рана почти сразу затянулась. Руккилил стоял и смотрел на недышащее персиковое тело. Мир вокруг них как будто замер, стояла оглушительная тишина. А потом… Резкий вдох, и широко раскрытый визор Батарейки. Призрак Перси сам был в шоке, когда оказался вне своего тела. Он ощупывал себя, а потом увидел, как его тело занял Кобальт. Руккилил сразу поспешил разрезать путы, связывающие тело Батарейки. Кобальт вдохнул полной грудью и улыбнулся во все зубы, счастливо смеясь. -(Б) Ч-что… Что за…? -(Рукки) Ну как, босс? Нравится? — он широко улыбнулся, игнорируя голос убитого и откровенно радуясь, что бОльшая часть их плана уже воплощена. -(К) Мммх… — довольно мычал он, разминая шею и суставы, а затем приподнял перед собой руки и сжал их перед собой. — Какое… приятное ощущение… — мужчина медленно поднялся на ноги, осматривая нового себя: подтянутый пресс, мощные ноги и другие прекрасы мужского тела. — Столько разных тел мы испробовали, а это… Просто восхитительно. Эй, Батарейка, я теперь понимаю, почему Бирюз выбрал тебя. Налицо красив и по фигуре тоже. Интересно было бы узнать, как твоя огромная любовь помещается в такой маленький сосуд, как Бирюза. Бат нахмурился и оскалился на оккупанта. Рукки и Кобальт лишь посмеялись. Им доставляло огромное удовольствие наблюдать за беспомощностью физика, который обманул саму смерть, но при этом не смог уследить за самим собой. Перс истерично водил визором, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что помогло бы ему вернуться. Взгляд упал на карман его брюк. «Девайс!» — осенило его. Рукки и Кобальт проследили за его взглядом и Кобальт вмиг сунул руку в карман, накрыв широкой ладонью устройтво, перекрыв Персу возможность коснуться его или сделать что-то еще. -(К) Ха, не так быстро, Бат. Эта штука тебя не вернет, пока я не нажму. Придётся тебе немного побыть бестелесным, пока я от твоего лица буду убивать твоих друзей. — Он оскалился и улыбнулся сам себе. -(Рукки) Оо, я думаю он не успокоится, шеф. Будет надрываться до последнего. — Рогатый посмотрел на духа снисходительным взглядом, будто родитель умиляется перевозбужденному ребёнку, у которого что-то не получается. -(Б) Только посмей! Вы даже не знаете, что на меня сейчас будет охотиться Грэй и президент! Тебе крышка, кошара… — зашипел призрак, выпрямившись и поставив свои ноги по диагонали. И он сам вдруг понял, что ощущает под ногами пол, не леветирует, как когда у него был хвост. Кобальт удивительно вскинул бровь. -(К) Ого, как ты умеешь… Ты действительно нечто, Перси. Ты не Бог, приятель, не-а, — он покачал головой, расправив воротник рубашки самозванца, — совсем наоборот. Ну что же, надеюсь, вместе с телом ты потерял часть твоих сил, чтобы не составить мне конкуренцию. Сиди здесь и не высовывайся. -(Б) ТЫ ЗА КОГО МЕНЯ ПРИНИМАЕШЬ?! -(К) О, не кричи, — лениво бросил Кобальт. — Ты только себя изводишь. Лучше посмотри… — он подошёл к столу, где лежал «брелок» — рог Лили, уши Хамона и других жертв. Он взял его в руки и повертел, любуясь. — Хороша работа. Эта вещичка сделает меня менее уязвимым. Надо же уровнять наши с президентом шансы, не так ли? Рукк, ты молодец. -(Рукки) Старался, — довольный похвалой васильковый оскалился. -(К) Теперь… — Кобальт закрепил брелок на поясе — там, где раньше висела кобура Перси, — пора за дело. Восстание не ждёт. Красная луна уже завтра, у меня есть ровно сутки. Он направился к выходу из подвала, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, бросил: -(К) И не пытайся меня преследовать, Крайол. Ты — воздух. Бесплотный, слабый, никчёмный. Ты ничего не сможешь сделать. Даже если каким-то чудом доберёшься до базы, даже если запустишь свою дурацкую машину… что дальше? Ты вернёшься в это тело? — он усмехнулся, но вмиг посерьезнел. — Только если я позволю. Я теперь здесь хозяин. Все это твоя вина. Вини себя за то, что произойдёт. Он вышел. Руккилил последовал за ним, бросив на прощание насмешливый взгляд в пустоту. Призрак Перси остался один в пустом подвале с круглым от страха визором и сжатыми кулаками. Имп стоял посреди комнаты, глядя на догорающие керосинки, на пустой стул с оборванными верёвками, на радио, которое больше не шипело. И в его голове, сквозь панику, сквозь отчаяние, сквозь безумный, рвущийся наружу гнев, пробивалась одна мысль. Он не умер. Не совсем. Он — призрак. Как его предки. Он может вернуться. Но как? Как душа без тела может вернуться к жизни? Машина реинкарнации… она на базе. А он — в монастыре, на другом конце города. И даже если он доберётся туда — что дальше? Он — бесплотный. Он не сможет нажать на кнопки. Не сможет запустить механизм. Попросить кого-то. Но кого? Ведь нет ни единого боба в мире, который мог быть одновременно живым и мертвым. Хотя… Нет. Есть один. Батарейку осенило во второй раз и он даже приоткрыл рот, ахнув от этой мысли. Он должен добраться до базы немедленно, пока Кобальт не успел добраться до Бирюза и остальных. Он не думал, он действовал. Бат прошёл через стену наружу, осмотрелся, чтобы сориентироваться, нашёл здание шаб-квартиры Мира, верхушки которого скрывались за облаками, и унесся туда. Он не привык к своему новому образу, поэтому первые секунды движения были непривычными. А Кобальт поднимался по каменным ступеням, привыкая к новому телу. Каждый шаг давался легче, каждое движение становилось увереннее. Он чувствовал мышцы, чувствовал, как кровь разгоняется по венам, как сердце бьётся ровно и сильно. Жизнь. Настоящая, полноценная жизнь. Батарейка просто сорвал генетический куш при рождении. Руккилил шёл следом, чуть позади, и в его глазах светилось торжество. Все шло так, как они м задумывали. -(Рукки) Быстро привыкаете, босс, — заметил он. -(К) Хорошая база, — ответил Кобальт голосом Перси. — Даже не чувствуется, что я его когда-то пытал. Крайол умел заботиться о своих… инструментах. — Он усмехнулся и толкнул дверь, ведущую из подвала в кухню. * * * В главном зале было темно и тихо. Только несколько свечей горели у алтаря, отбрасывая дрожащие тени на старые фрески. Воздух пах ладаном, воском и ещё чем-то неуловимо древним — тем, что бывает только в местах, где веками жгли воск, молились и умирали. Огень все еще стоял на коленях перед иконой, спиной к входу и, соответственно, спиной к двери, ведущей в столовую. Его голос, тихий и ровный, заканчивал последние строки своей молитвы: -(О) …Избави головы наши от боли сейчашней, от недоверия пошли нам друга верного. Ибо тот, кто один, терпит невзгоды один. Да пронесёт посол эту весть Твою в мир, да пронесёт он голос мой детям и отцам нашим. Чтоб не водилось вражды меж нами. Ведь все мы исконно едины, все мы равны. Нет «их» и нет «чужих». — В то время Кобальт открыл дверь и замер, заприметив юнца. Руккилил положил руку ему на плечо и призвал быть тише. Кобальт постоял несколько секунд, дослушивая стих, и двинулся вперёд, прямо к рыжему иерею. — Тьма проходит, и истинный свет уже светит. Кто любит брата своего, тот пребывает во свете. А тот, кто ненавидит брата своего, находится во тьме. И мы имеем от Него заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего. В любви нет страха, и пребывающий в любви пребывает в Боге. И Бог в нем. И Бог есть любовь. Он перекрестился, поцеловал край иконы и только тогда заметил, что в зале появились другие. Огень обернулся, и его лицо — молодое, наивное, с мягкими чертами и чуть отстранённым взглядом — озарилось радостью. Он резко встал на ноги, отряхнул свое одеяние, глядя круглым от радости визором на вошедших. -(О) Отец Рукки! Батарейка, сэр! Я так рад вас видеть! — он робко, но верно делал шаги к персиковому самозванцу. Кобальт, в свою очередь так же медленно шел к пареньку. — Я знал, что вы найдёте общий язык! Я так боялся, что вы, — он посмотрел на Перса, подойдя к нему вплотную, — не оправитесь после всего… Я молился за вас, за Лили, за всех, чтобы у вас все было хорошо! Можно обняться? Пожалуйста…! -(К) О, как тебе угодно, малец, — он улыбнулся, и Огень немедленно обхватил импа за спину. Так мягко, так нежно, как ребёнок. -(О) Знаете, я думаю, — поднял лицо, — что вы… Вы и есть тот, кто п… Мальчик недоговорил. В зале раздался булькающий звук и резкий вздох. Огень со страхом, непониманием и полным оцепенением посмотрел в визор Кобальту; он мягко улыбался; в потом опустил взгляд вниз, где поверх его светлой одежды под правой рукой Кобальта проявилось растекающееся красное пятно. Острые как лезвия бритвы когти вонзились в грудь иерею. Раны были рваные, глубокие, что кожа подгибалась по краям. Парень, почти повиснув на когтях импостора, быстро терял кровь и непонимаюче смотрел на своего убийцу испуганным угасающим взглядом. Кобальт хмыкнул и вытащил руку из экипажника, и Огень упал на холодный мощеный пол и замолчал. Навсегда. Руккилил смотрел на это, как на бытовую ситуацию, но даже ему стало не по себе, когда Кобальт слизал немного крови с пальцев, а затем стряхнул ее прямо над телом мальчика, запачкав его лицо собственной кровью. В воздухе повисла гробовая тишина, и все свечи у алтяря затухли. -(Рукки) Зачем ты так? — вскинув бровь спросил он, когда Кобальт развернулся к нему лицом и направился к выходу. Его визор просиял диким желанием большего, а белоснежные клыки отблеснули в свете алой луны. -(К) Свидетели нам ни к чему… — почти гипнотическим тоном с предыханием и хрипотцой произнес он, даже ее удостоив рогатого взглядом. -(Рукки) Не знал он ни о чём. Просто хвостиком за мной иногда ходил. -(К) Это не изменило бы моего решения. Идём. Кобальт вышел из ворот и остановился на улице, пока рогатый, бросив последний взгляд на Огеня, чуть медленнее шел следом за ним. Что ж, сделанного не изменить. Им нужно скорее двигаться дальше. Он вышел наружу, закрыв тяжёлую деревянную дверь и встал по правую руку от боссу. Тот сейчас любовался этой прекрасной ночью, этим холодным ноябрьским воздухом, инеем, который покрыл каменистую землю и оставшуюся траву. Это первая ночь, когда он выбрался на улицу будучи живым. Но сейчас он смог завладеть самым мощным, сильным телом, стал самой влиятельной фигурой в стране, и даже в мире. Он глубоко вдохнул и выдохнул через рот, выпустив клубок пара наружу. -(К) Где ты его нашёл? Мне нужно срочно туда добраться. -(Рукки) Миль сто, сто двадцать будет. Постараемся успеть к рассвету. А потом нужно убираться оттуда в Дайкилл. Сообщить вашим подчиненным, чтобы подготовили снаряжение для повстанцев. Плюс… У нас же осталась встреча с местным правительством. Думаю, они будут в восторге от нас с тобой. — Рогатый выпрямился и улыбнулся Кобальту, а тот посмотрел на него и кивнул с приятной улыбкой. Черт, как у них много планов и как же все красиво получается. Для Кобальта это был абсолютный экстаз. -(К) Тогда вперёд. Нет времени ждать, — они синхронно кивнули и Руккилил повёл Кобальта к авто. — Пора навестить старых знакомых…