"Вестник Разведки"

Недели шли, и со временем журналисты стали игнорировать некоторые не слишком выдающиеся исполнения со стороны руководства. У других солдат хватало и не придуманных новостей, а формат газеты был слишком ограничен, чтобы писать каждую неделю про одних и тех же лиц. Эрвин отреагировал мгновенно. И нет, он не стал чудить больше — он попросил присоединиться к концерту Ханджи и Майка. — Чтобы совсем уж усыпить их бдительность, — пояснил он. — Что, сам боишься монстра, которого породил? — рассмеялся Майк. Но к делу охотно подключился, начав по вечерам рассказывать желторотой солдатне разные фантастические истории из своей юности. Истории, разумеется, в меру приукрашивались, притом оставаясь вполне достоверными, и рассказывал их Майк с абсолютно пафосным видом, сидя на столе в столовой и неспешно куря самокрутку. Рядовые сидели с приоткрытыми ртами. Они собирались послушать эти истории, словно дети, нуждающиеся в материнской сказке на ночь. И на следующей неделе, разумеется, самые удивительные подвиги расписывались в газете, с параллельным анализом отчётов из архивов — смотрите, мол, мы, журналисты, изучили документы и подтверждаем, вот такое и вот такое действительно имело место быть. Солдатня галдела и восхищалась, а Майк ходил важный и довольный, купаясь во всеобщем внимании. Леви на это только ворчал — их с Эрвином методы привлечения внимания чаще выставляли их чудаками, чем героями, а Майк с лёту занял нужную нишу, и это раздражало. — Не завидуй, — сказал Эрвин, заметив, что его любимый капитан сутками дуется и ворчит на более успешного коллегу. — Майку теперь почти каждый вечер придётся отдуваться, а мы вечерами свободны. К тому же, журналисты тоже слушают его истории, что даёт нам минимум час наедине. И потом… разве ты хочешь, чтобы девчонки не давали тебе проходу, как теперь Майку? Он сегодня на обед опоздал из-за того, что они, по его словам, припёрли его к стене и вешали комплименты, какой он отважный и мужественный, чтобы он взял их в свой отряд. — Тц, — фыркнул Леви в ответ, но зависть поубавил. Свободный час был действительно прекрасным подспорьем, когда можно было втихую сбежать с Эрвином на крышу или в рощу за тренировочным полем и наслаждаться уединением и свободой от чужих глаз. Да и в толпе напористых поклонниц он воистину не нуждался. Что же касается Ханджи — она привлекла внимание по-своему. В первый же день что-то взорвала и едва не спалила лабораторию и Моблита. После чего Эрвин настрого запретил ей интриговать журналистов в течение ближайшего года. — Да я вообще случайно, — попыталась оправдаться Ханджи, но было уже поздно. В остальном всё продолжалось на той же волне, газета выходила регулярно, и вроде бы, никаких проблем не возникало. Пока однажды вечером Герта и Тревор не постучались в двери командорского кабинета. — Войдите, — пригласил Эрвин совершенно спокойным тоном, хотя в голове уже перебирал сотни вариантов поводов, по которым к нему могли зайти. Хотят обличить в неадекватности ввиду его маленьких представлений? А может, видели его с Леви, хотя они старались быть предельно осторожными? А может… — Командор Эрвин, — первой обратилась Герта, как старшая из их дуэта. Тревор стоял рядом с серьёзным и уверенным видом, внимая каждому слову. — Дело в том, что… — Да? — Эрвин поднял невозмутимый взгляд. — Я навела справки, — пояснила Герта чуть смущённо. — Понимаете, когда вы сообщили, что уезжаете на неделю к супруге, это взбудоражило весь штаб, ребята кипели любопытством, а узнать детали было толком не у кого. Поэтому я отправила письменный запрос… — Мм… — Эрвин отреагировал с совершенно нейтральным видом, хотя ему искренне хотелось выругаться самыми грязными словечками из лексикона Леви. Он действительно недооценил этих ребят. Кажется, перестарался в своё время, выбирая на роль журналистов самых дотошных искателей. — Мы не осуждаем, командор! — влез Тревор. — Мы понимаем, всем хочется отгул, это нормально. Сейчас и экспедиций нет, вы не обязаны сидеть в штабе, это нормально, что вы решили слинять. Просто вы соврали. И мы с Элли стали анализировать ваше поведение до этого дня, и… Эрвин снова мысленно выругался. — И скажите, командор Эрвин, вы делали это всё нарочно? — спросила Герта. Серьёзно, почти строго. — Что именно? — невозмутимо уточнил Эрвин, хотя и ощущал себя нашкодившим ребёнком, которому вот-вот влетит от родителей. — Вязали носочки, разговаривали с птицами, пели в голос, — пояснил Тревор. — Вы это делали, чтобы что-то скрыть, верно? Чтобы отвлечь внимание на эти странности. Так? — Разумеется, — не сдержавшись, произнёс Эрвин холодным тоном. — По ночам я превращаюсь в чудовище, летаю до ближайшей деревни и поедаю там младенцев. А чтобы отвлечь вас — вяжу носочки. — Согласно прессе окрестных регионов, младенцы нигде не пропадали, — отчеканила Герта, и Эрвин снова ощутил себя дураком. Но попутно не мог не оценить аналитические способности ребят, их умение работать с источниками информации и находить весомые аргументы в споре с вышестоящим лицом. Вероятно, следовало повысить им звание. Кто знает — может, однажды именно эта девушка станет новым командором Разведотряда. — Вы хотите меня в чём-то обвинить? — спросил Эрвин, устав от повисшего молчания. — Или вывести на признания для ваших статей? А что, если все мои странности предназначались именно для того, чтобы у вас был материал для газеты? Ребята помялись, впервые немного смутившись. — То есть… — начал Тревор, переглянувшись с Герта. — Хотите сказать, что вы переживали, что у нас не хватит новостей, и поэтому чудили? — Именно, — ровным тоном подтвердил Эрвин. — И Леви чудил тоже по моей просьбе. Если ты помнишь, Тревор, я как-то вечером заходил к нему. Я хотел обсудить именно этот вопрос в нерабочее время, но поскольку ты подслушивал, мне пришлось действовать более осторожно. Я не хотел, чтобы вы так сразу раскусили мою актёрскую игру. Журналисты снова переглянулись. — Сейчас нет экспедиций, — продолжил Эрвин уверенно. — Значит, не так много важных новостей. Газете нужны темы для статей, иначе она заглохнет в холодный сезон, и солдаты снова предадутся унынию. Вы же видите, как сильно она воодушевляет ребят, поднимая всем настроение даже в самую скверную погоду и даже после самых невкусных завтраков. Герта хмуро уставилась в пол. Тревор задумчиво ковырял заусенец. Эрвин, сочтя, что его отговорка сработала, откинулся на спинку стула. — В конце концов, я всё это затеял, — добавил он. — И считаю себя обязанным помогать с поиском информации для статей. — Простите, командор, — сказала Герта, и наконец-то в её голосе появилось смущение. — Мы думали, вы… В общем… Спасибо, что помогали со статьями, но это правда не обязательно. Мы с Тревором для того и журналисты, чтобы находить темы, даже когда их нет. — А они есть, правда, — добавил Тревор. — Нам постоянно ребята идеи несут. Так что вы на это не заморачивайтесь. И капитану Леви скажите тоже, чтобы он перестал. Мы хотим писать про настоящее, а не про то, как кто-то притворяется на публику. Не то, чтобы мы ваши труды не ценим. Мы ценим. И ребятам интересно. Но… — Но у вас своя работа, — подхватила Герта. — А у нас своя. Поэтому вы нам не помогайте, мы справимся, командор Эрвин. — Не подведём вашего доверия, — добавил Тревор. Эрвин тихо вздохнул про себя. Нет, про повышение им званий он, пожалуй, рановато подумал. Детки ещё слишком доверчивы. — Только не опровергайте информацию про мою супругу, — попросил он. — Это довольно удобный повод, чтобы уйти в увольнительную, когда во мне нет нужды. — Мы про неё больше не будем упоминать, — закивал Тревор. — Пусть остаётся загадкой. Вы же хотели отвлечь солдат. А такие темы, в которых не всё известно — самые классные, чтобы отвлечь! Мы читателю вбросили намёк, а они сами решают и додумывают, что да как. Я сам слышал, как под газетой спорили солдаты. Один говорил, что он давно служит, и у вас точно нет никакой жены, другой говорил, что жена точно есть, а третий утверждал, что у вас несколько любовниц в городе. — Даже несколько? — Эрвин слегка нахмурился. — Вот как. — Да вы не обращайте внимания, командор, это же сплетни, вот Леа из пятого отряда вообще заявила, что вы и капи… — тут Герта пнула Тревора, и тот мигом прикусил язык, поняв, что едва не ляпнул лишнего при высшем руководстве. — Продолжай, — ровным тоном произнёс Эрвин, пытаясь вспомнить эту Леа. Кажется, она была новобранкой, но на вылазках каким-то чудом выжила. И периодически шушукалась за обедами, косясь на Эрвина. Эрвин думал, что тут имеет место быть пустая, надуманная детская влюблённость или что-то в этом роде. Но, кажется, Леа была из другой категории девочек. — Да это глупости, командор, — замялся Тревор, ероша волосы на затылке. — Так, сплетни. В штабе всегда полно сплетен. — Я любознателен, — нацепив на лицо мягкую улыбку, сказал Эрвин. — Мне хотелось бы знать сплетни о себе. — Да… Ну… — Тревор переминался с ноги на ногу, косясь на Герта. — Леа утверждает, — произнесла та серьёзно и отчётливо, словно делала строгий рабочий доклад, — что между вами, командор Эрвин, и капитаном Леви присутствуют отношения совсем иного рода, чем служебные. И всё-таки покраснела. — Но это фантазии! — добавил Тревор. — Леа вообще странная, она любит из мальчиков пары составлять, вот про меня она говорит, что я с Оскаром… Это… А мы с ним просто часто спорим, мы даже не друзья, он вообще вредный придурок! — Мм, — Эрвин никогда бы не подумал, что отточенное за годы самообладание понадобится ему не только для того, чтобы сохранять хладнокровие, доказывая свою точку мнения верхушке знати, не только для того, чтобы нестись навстречу титанам и вести за собой людей, не выказывая ни страха, ни сомнений, но и для того, чтобы оправдываться перед детьми за свою личную жизнь. Как низко он пал. — В чём-то Леа права. Наши отношения с Леви действительно далеки от сугубо служебных, и я этого не скрываю. Можно сказать, мы больше друзья, чем соратники, и я дорожу им не только как лучшим бойцом, но и как человеком, близким мне по духу. Сказав это, он смолк с серьёзным видом, хотя внутри головы носились мятущиеся мысли: не слишком ли много он сказал? Сказать меньше — заподозрят. Сказать больше — заподозрят ещё сильнее. Проклятье! А может, они вообще пришли сюда именно для того, чтобы вывести его на чистую воду? — О-о, — вдохновенно произнёс Тревор, и Эрвину показалось, что его глаза возбуждённо заблестели. — А можно мы про это напишем статью? Про вашу дружбу? — Нельзя, — сухо и резко заявил голос Леви. Журналисты вздрогнули и обернулись. Дверь была приоткрыта, и Леви, чуть подопнув её, спокойно вошёл в кабинет, держа в руках поднос с чайниками и своей чашкой. — Капитан, — Герта приложила кулак к груди и заметно напряглась. Эрвин тоже напрягся, думая, не сделал ли Леви хуже, явившись сюда. С другой стороны, если бы он, услышав, что у Эрвина журналисты, бросился бежать прочь, звякая своими чайничками, вопросов к нему было бы куда больше. А так… Что ж, солдаты не раз и даже не десять видели, как Эрвин и Леви пьют вечерами чай, в этом не было ничего нового и непорядочного. — Аудиенция окончена, рабочий день тоже, — шикнул Леви, проходя мимо ребят и уверенно ставя поднос на стол. — Но… — начал Тревор, явно рассчитывавший на интервью, в котором можно позадавать каверзные вопросы. — Завтра, — безапелляционно произнёс Эрвин и принялся освобождать место на столе. В конце концов, Леви прав, и его рабочий день окончен. — Ла-адно, — протянул Тревор. — Доброй ночи, командор, капитан, — попрощалась Герта, снова отсалютовала и направилась к двери. «Прозвучало не очень, — подумал Эрвин. — Словно она оставляет нас вдвоём в одной постели». — Доброй ночи, Герта, Тревор, — парировал он невозмутимым тоном. Леви недовольно проследил за тем, как ребята удалились. Но подниматься и запирать дверь не стал. — Спасибо, — шёпотом произнёс Эрвин, доставая из ящика стола свою чашку. — Ты спас меня от лишних расспросов. Леви только хмыкнул и принялся не спеша заваривать чай. — Может, партейку в шахматы? — уже громче предложил Эрвин. — Тц. Там жульничать сложно. Давай в карты, — тоже в полный голос ответил Леви. — В том и соль, — Эрвин улыбнулся. — Зачем играть с тем, кто хитрит? Давай по-честному. Леви поворчал для вида, но согласился. Выглядел он, вопреки недовольному тону, вполне умиротворённым. Эрвин залюбовался тем, как изящно он держит чайник, как тонко и ровно льётся струя горячей воды в заварник, и из горлышка вырывается едва приметный пар, благоухающий мелиссой и малиновым листом. Это всё было настолько привычным, и оттого настолько любимым, что Эрвин едва не забылся и чуть не привлёк Леви к себе на колени, когда тот опустил чайник обратно на поднос. — Они приходили, чтобы развести тебя? — шепнул Леви вполголоса. — Думали, проговоришься? — Я сам не понял точно, чего они добивались, — чуть слышно ответил Эрвин и, поднявшись, направился к трюмо, в котором хранилась коробка шахмат. Может, ребята и правда не подразумевали ничего такого. А может, и действительно имели изначальной целью выведать подробности личной жизни. — Ты белыми или чёрными? — Чёрными, — в полный голос откликнулся Леви, придвигая к столу стул, стоявший у стенки, и усаживаясь на нём со всем комфортом. — Какая сука мой стул в угол задвинула? — Ты сам задвинул. На утреннем совещании, — напомнил Эрвин. — Тц, — Леви, видимо, и сам забыл. А может, искал нейтральные темы для разговора в ситуации, когда их могли подслушать. Эрвин, взяв шахматы, вернулся за стол. Раскрыл доску и принялся не спеша расставлять на ней фигуры, чтобы за их стуком спрятать от чужих ушей свою негромкую речь. — Мы больше не должны поставлять материал для статей, — произнёс он. — Ребята в курсе, что мы притворялись. Я пояснил это моим стремлением приукрасить газету чем-то увлекательным, но… — Понял, — Леви приподнял крышечку заварочного чайника, втянул аромат ноздрями, решая, заварился ли чай, или ещё нет. — Значит, теперь так просто не отделаемся. Потому что теперь солдатня привыкла читать про нас, и будет требовать ещё. Все любят стебать руководство. — И любой наш шаг может стать ошибочным, — подтвердил Эрвин. — Как в шахматах. Леви глянул на доску, неодобрительно проследил за ровными рядами пешек. — И как же чёрному королю добраться до белого, когда вокруг такая толпа? — чуть слышно буркнул он. И посмотрел на Эрвина так выразительно, что Эрвин впервые в жизни захотел сдвинуть фигуры с доски, открыто подставляя своего короля, и сдаться на милость противника. Но так было нельзя. — Боюсь, какой-то из фигур придётся пожертвовать, — ответил он серьёзно. Главное было понять, какой. Закрыть газету — можно, но это уронит боевой дух разведчиков. Отказаться от тайных встреч с Леви и спать порознь — тоже можно, но это не жизнь, да и вообще, зима наступила, а Леви был таким мерзлявым, что ему точно нужен был тёплый человек рядом. Ещё можно было пожертвовать гордостью и признаться ребятам в своих отношениях, а ещё взять официальную расписку о неразглашении, да только вот разве нормально это — когда руководитель перед подчинёнными отчитывается, что ему, мол, нравится другой руководитель? Дети же не поймут, у них же чёрт знает что в голове, да Эрвину и не хотелось пояснять такие вещи, это выглядело бы, словно он оправдывается, будто виноват, но он вовсе не испытывал вины за то, что любил Леви и хотел обнимать его перед сном и просыпаться рядом, ведь раз эта жизнь не позволяет им быть вместе, как бывает в нормальных семьях, то они должны урывать хотя бы те краткие минуты возможностей, которые им дарованы до того дня, когда их сердца навсегда остановятся. С другой стороны, прятаться от подчинённых, словно провинившийся ребёнок, тоже было весьма позорно. Но скрывался Эрвин не потому, что стыдился своих чувств, и не потому, что не доверял сослуживцам. Просто в разведке то, что знал один — знали все, а то, что знали все — могли узнать и их семьи, затем друзья семей, весь город — а дальше это могло дойти и до властей. И вот властям Эрвин совершенно не доверял. Закклай бы закрыл на нетрадиционные ценности командора глаза, но прочая знать на все голоса принялась бы верещать, что Эрвин позорит своё звание и дискредитирует армейскую дисциплину в целом, и увольнение было бы не за горами. А увольняться Эрвин совершенно не хотел. Даже если после падения Марии мечта, к которой он шёл, убежала от него ещё на сотню километров. — Ходи уже, — сказал Леви, ставя перед ним чашку горячего, ароматного чая. Эрвин перевёл взгляд на шахматную доску. — Если честно, — произнёс он задумчиво, — я пока не знаю, какой ход сделать. Говорил он вовсе не о шахматах. Леви вздохнул. Потом спокойно взял белую королеву, отложил в сторону и поставил своего короля на её место. Чёрного рядом с белым Эрвина. И вовсе не для того, чтобы поставить шах и мат. «В этом сражении мы не противники, — словно бы говорил он этим жестом. — И даже если нас окружат толпы журналистов, или титанов, или кого угодно — я хочу быть рядом с тобой». Эрвин, ощутив, как сердце забилось сильнее, и в груди не хватает места, протянул руку и накрыл тонкие, прохладные пальцы Леви своими. — Спасибо, — шепнул он одними губами, пытаясь передать свою благодарность в этом простом прикосновении. Леви чуть смутился, словно его не за руку тронули, а раздели, да ещё и впервые в жизни. Опустил ресницы, но уголки его губ едва заметно приподнялись. — А ты хорошо играешь, — уже вслух произнёс Эрвин, размыкая прикосновение. — Победил за один ход. — Я жульничал, — хмыкнул Леви, закинув ногу на ногу. — Я не заметил, — совершенно искренне ответил Эрвин, не отводя от него влюблённого взгляда. Леви смутился ещё сильнее. — Значит, ты дурак. И вообще, я не победил. Сейчас твой ход, и ты можешь сожрать меня любой фигурой. — Разве? — переспросил Эрвин, смотря на доску, и перешёл на вкрадчивый шёпот. — Разве могу я сожрать такого смелого и наглого чёрного короля, который столь лихо пробрался ко мне через всю доску? — Можешь, — ответил Леви совершенно беззаботно, но в его тёмных глазах промелькнуло что-то искусительное, смесь вожделения, азарта и обещания. Эрвин ощутил, как от этого мимолётного взгляда пересохло в горле. Захотелось пить — но не чай, а тёплые, сладкие поцелуи с этих тонких губ. — Сквозняк, — сказал он, хотя в кабинете было довольно тепло благодаря камину. — А дети дверь не закрыли. Леви не нужно было намекать дважды. Всего минуту назад он сидел на стуле, и вот уже, словно отпружинив, стоит у двери и выглядывает в тускло освещённый коридор. Окинув взглядом всю протяжённость в обе стороны, он нахмурился, вышел и удалился. Эрвин тоже поднялся в недоумении, не понимая, куда он направился. Разве что заметил подслушивающих журналистов? Когда он подошёл к двери, Леви вернулся, жестом приказал Эрвину стоять на месте и проследовал в другую сторону. Дойдя до лестницы, свесился через парапет, внимательно изучил всё, и лишь после этого вернулся. — Нет никого, — сказал он. — Мы тут разыгрываем сцену, а они правда ушли. — А вдруг в соседнем кабинете прячутся? — Эрвин подошёл к кабинету Майка, на всякий случай повернул ручку, убеждаясь, что дверь заперта на ночь. — Может, проверим? — Ты так ссышь с тех детей, словно собрался стонать во весь голос, — скептически пробормотал Леви. — Вообще-то, я пришёл выпить чаю и поболтать. Не раскатывай губу. Эрвин зашипел сквозь зубы от слова «стонать», произнесённого даже не за закрытыми дверьми, а просто так, среди коридора. Но, видимо, Леви и впрямь был уверен в том, что ребята ушли. — Стонать во весь голос я буду, если завтра они явятся ко мне и попросят интервью, — прокомментировал Эрвин. — Ничего, отболтаешься, — уверенно ответил Леви. — Хорош ручки дёргать. Никому ты не нужен. Эрвин обернулся с кислой миной. — Кроме меня, — Леви закатил глаза. — Пошли, чай стынет. Эрвин вздохнул и подчинился. Охотно и с большим чувством благодарности. * * * За интервью к нему не пришли, ни на следующий день, ни на какой-то другой. Зато в газете появилась коротенькая, но забавная статья «О чём ночами стонет командор». Стонал он, как следовало из текста статьи, из-за загруженности работой и нежелания давать интервью. — Они подслушивали! Точно подслушивали! — возмущался Эрвин, поймав Леви в коридоре, пока у всех отрядов шла утренняя тренировка. Леви тоже должен был вести тренировку, но раз уж опаздывал — мог задержаться ещё на пару минут. — И? — спросил Леви, которому, судя по его кислой мине, уже наскучили эти кошки-мышки. Они всегда скрывали отношения, но прежде никто, кроме Ханджи, не шпионил за ними. — Слушай, Эрвин. Даже если они знают — они не написали про нас. Значит, мозги имеются. Представь, как тебя Закклай нагнёт, если ты расскажешь столичным газетчикам про его фетиши. Да он тебя самого на тот стул посадит жопой кверху. Вот и наши двое — не дураки, на рожон не лезут. Чего ещё-то? Эрвин поджал губы и отпустил его, а сам погрузился в размышления. Вероятно, Леви был прав. Если бы в сегодняшнем выпуске Герта и Тревор обличили их — проблема была бы налицо. Но те своей статьёй ясно дали понять — мы, мол, что-то знаем, но рассказывать остальным не будем. Не ясно оставалось, продолжат ли они копать, но, подумал Эрвин, возможно, их лопаты уже наткнулись на крышку саркофага, который они и сами не пожелают открыть. Оставалось решить, стоит ли обсудить это с ребятами, или умолчать и счесть дело временно закрытым. Весь день Эрвин перебирал в голове варианты, с каких слов вообще можно начать подобный разговор. А вечером, возвращаясь с ужина, застал под лестницей двух спорящих мальчишек. Спорили они с азартом, воодушевлённо, ругаясь и флиртуя одновременно, причём флиртуя довольно очевидно. Эрвин и сам совсем недавно прошёл через такую стадию, поэтому прекрасно понимал, что взаимная симпатия между пацанами определённо присутствует. Вот только один из них был Тревором, а второй — Оскаром, про которого Тревор вчера заявлял, что они ничего, только спорят иногда. «Мм, понятно», — мысленно заключил Эрвин, оставляя мальчишек ругаться дальше, и направился к себе. Но по пути его догнала Герта. — Командор! — обратилась она, приложив кулак к сердцу. — Да? — Эрвин обернулся, слегка приподнял брови. Герта, стушевавшись от его невозмутимой серьёзности, потупила взор. — Вы извините, что мы влезли не в своё дело, — сказала она тихо. — Просто Тревор решил, что у капитана есть девушка, и мы начали следить, мы же не знали, что… «Интересно, как она это сформулирует? — пронеслось в голове у Эрвина. — Мы не знали, что у него такая большая девушка мужского пола? Или что?» — Мы не знали, что он просто ходит к вам в шахматы играть и чай пить, — произнесла Герта. — А потом оказалось, что… «Что вы ещё и ебётесь заодно», — мысленно закончил Эрвин. — Что все уже знают, — закончила Герта. — Я вчера у командира Захариуса спросила, он ведь вас давно знает, и он сказал… «Что подземный карлик похитил ваше сердце», — не унималось воображение Эрвина. — Что вы с капитаном как братья, и… «Святая Роза, надо подогнать Майку бутылку коньяка». — И что, когда у капитана умерли друзья, а сам он оказался предателем, вы не отвернулись от него, протянули ему руку и помогли вписаться в общество разведчиков, и постарались заменить ему тех, кого он потерял, и потому стали для него так важны, и он так вас ценит. Эрвин, слегка смутившись, кашлянул. В целом, так оно и было, если не брать во внимание его изначально корыстных мотивов затянуть к себе в разведку столь умелого бойца, как Леви. Это потом Эрвин разглядел за сверканием клинков чистое, израненное, пылающее сердце, это потом влюбился в выразительные глаза цвета морозного ночного неба, а поначалу всё было куда более прозаично. — В общем… То, что вы стали с капитаном Леви близки, как братья… Это слишком личное, и зря мы в это влезли, — заключила Герта. Эрвин слегка склонил голову, пытаясь понять, говорит она искренне, или же пытается развести его на эмоции. А может, он просто слишком много об этом думал в последние дни, и теперь ему повсюду мерещился заговор. — Просто… — девушка помялась. — По капитану видно, что он одинок. С таким характером ему, должно быть, трудно сходиться с людьми. И то, что вы стали ему другом и опорой — это, должно быть, было для вас очень сложно, но показывает, как сильно вы заботитесь о каждом подчинённом, даже самом недружелюбном. И организовывая газету, тоже руководствовались заботой о нас. Мы с Тревором нехорошо поступили, что следили за вами и писали разные вещи… Нам следовало бы проявить больше уважения. «Вот это её несёт, — подумал Эрвин. — Нет, всё-таки, после моей смерти тут останется достаточно ловкачей для командорского кресла». — Всё в порядке, — спокойно и мирно ответил он, старательно изображая того святого человека, которого она только что описала. — Я благодарен за то, что вы помогаете с газетой, сознаёте её важность и столь ответственно подходите к своей работе. Однако, признаюсь, мне не вполне нравится ваша манера шпионить за людьми, подглядывая и подслушивая — в конце концов, разведка — одна большая семья, мы в одной лодке, и здесь все свои. Не хотелось бы, чтобы люди перестали доверять вам из-за того, что вы так старательно ищете темы для статей. Тревор говорил, что солдаты сами несут вам материал для текстов — так зачем же воровать тот материал, который они пытаются скрыть? — О… Вы правы, командор Эрвин, — Герта кивнула и закусила нижнюю губу, торопливо подбирая слова для следующей реплики. — Однако, — Эрвин не дал ей на это времени, остерегаясь очередного вопроса, — если в штабе вдруг произойдёт преступление, к примеру, хищение имущества — я непременно обращусь к вам с Тревором, как к опытным детективам. А теперь прошу простить, у меня ещё есть работа. И он, обогнув её, направился своей дорогой. — Доброго вечера, командор, — попрощалась Герта и тоже пошагала прочь, задумчиво хмуря лоб. Эрвин, к слову, тоже задумчиво хмурил лоб. За вечерним чаепитием он вполголоса пересказал эту беседу Леви и пожаловался: — Я не понимаю, знают они про нас или нет. — А не похуй ли теперь? — спросил Леви, грызя сухарик. Внутри стен этой зимой царила такая нищета, что печенья в магазинах было не найти — всё зерно пускали на хлеб, которого людям тоже не хватало. Как и денег на этот самый хлеб, не говоря уж о печенье. Эрвин пожал плечами. Возможно, Леви был прав. Человечество находилось на краю гибели, бессчётное число людей погибло из-за жёстких мер, введённых властями, и остальные тоже могли умереть в любой день, ведь никто не давал гарантий, что завтра у ворот Троста не появится снова Колоссальный титан… И всё же, Эрвин заботился о том, что их с Леви отношения раскроют. Как ничтожно, нелепо и мелочно… Но он так хотел сохранить эти отношения, сберечь их тепло лишь для себя, не для чужих глаз и ушей… — Если они и знают, — произнёс Леви, — они тебя услышали. Лишнего не напишут. А если не знают — тем более похуй. Эрвин тихо вздохнул. По всему видно было, что Леви решил отпустить ситуацию. Являлась ли причиной тому беспечность, или же он просто устал подозревать каждую колонну и пробираться в спальню Эрвина через окно — сложно было сказать. — Хорошо, — сказал Эрвин. — Давай попробуем жить, как раньше. А если спалимся… — Если спалимся, я всему штабу расскажу, что застал Тревора и его дружка со спущенными штанами. — Погоди, — сказал Эрвин. — Может, между ними что-то и зреет, но мальчишки пока находятся на этапе отрицания своих чувств. Спорить в штабе уставом не запрещено. — Это не значит, что мы не можем их оклеветать, — хмыкнул Леви. — Или шантажировать этой клеветой. — Жестоко. — Жестоко — выпускать таких детей к титанам. — Им уже семнадцать, — начал было Эрвин, имея в виду, что иные выехали за стены в пятнадцать. Но тут же спохватился, поняв, что Леви прав. Неважно, в пятнадцать или семнадцать — солдаты всё ещё были детьми, и даже если они сами рвались в бой, даже если добровольно пришли в разведку, желая искать свободу для человечества — рисковать ими всё равно было жестоко. Эта жестокость стискивала сердце каждый раз, как Эрвин возвращался из экспедиции и видел кровавые раны у тех, кто ещё утром ехал рядом пылкий и воодушевлённый. Раны… Или их мёртвые тела… — Эрвин, — рука Леви накрыла его ладонь, вырывая из размышлений. — Хорош загоняться. Я не про то говорил, а у тебя уже мозги заскрипели. Эрвин поднял голову, и трупы на дне телеги растворились в дымке, а сам он возвратился в свой кабинет, где уютно потрескивали дрова в камине и сидел рядом любимый человек. Ладонь Леви была тёплой и чуть влажной от пара. Эрвин порой думал, что такая вычурная манера держать чашку обусловлена тем, что он всего лишь греет пальцы над горячим напитком. — Прости, — сказал Эрвин. — Опять я устроил нам проблему с этой газетой… — Глупости. В крайнем случае мы всегда сможем заткнуть пару ртов. Эрвину не хотелось никого затыкать. И вообще не хотелось крайнего случая. Но Леви был прав. Они не боялись титанов — так почему боялись журналистов, почему их чувства должны были прогибаться под столь малой угрозой? — Может, просто рассказать им? — задумчиво произнёс Эрвин. — Лично мне похуй, — сказал Леви, отпивая чай маленькими глоточками. — По барабану, даже если узнают все на свете. Это не их дело. Но Эрвин. Я не имею права думать только о себе. Если эти падлы у власти узнают, пострадает твоя репутация. Заодно и всей разведки. Человечество лишится последнего шанса на победу. И я не хочу, чтобы это было из-за моего долбоебизма. Я ценю то, что для тебя важно. Твои цели и идеалы. И не собираюсь их рушить из-за дурацкой стенгазеты и слишком любопытных пиздюков. Эрвин вздохнул, в который раз ощутив к нему чувство горячей признательности. И вины. За всё, за многое. И нежность, которую трудно было выразить словами. — Я люблю тебя, — сказал он негромко, но искренне. И снова подумал, что недостоин человека, сидящего рядом. — Только не надо соплей, — произнёс Леви, пряча лицо за чашкой. — Поедешь со мной завтра в Трост? — Зачем? — Леви покосился на окно, явно представляя, как там холодно и неприятно. Зима была совершенно не его временем года. — Просто побыть вдвоём. — А повод? — Повод в том, что я хочу побыть с тобой вдвоём, — сказал Эрвин. — Остановимся в моём доме. Там не будет ни журналистов, ни подчинённых — никого. Только мы. Хотя бы на одну ночь. — Я имел в виду повод, который ты назовёшь солдатне, — сказал Леви негромко. — А впрочем, похрен. Это же тебе искать отмазки. Поехали. — Прекрасно. — Но с тебя плюшки. Там на площади иногда продают, с сахаром и корицей. У моста. — Без проблем. — И завтрак готовишь ты. — Договорились. — И на обратном пути мы купим пару новых швабр. — Всё, что пожелаешь. Леви отставил чашку и обернулся. — Что-то ты щедрый, — буркнул он недоверчиво. — В чём подвох? — Никакого подвоха, — Эрвин улыбнулся, любуясь им. Протянул руку, отвёл лезущие в глаза тёмные прядки. — Просто рад, что смогу побыть с тобой. — Мы видимся каждый день. — Но мне всегда тебя не хватает. Леви полузадумчиво-полукокетливо закусил обветренную губу. Словно решал, предложить ли пойти в спальню, или цинично спросить, как же Эрвин будет жить после его смерти. В итоге промолчал, но выражение его лица снова смягчилось. — А ещё, — сказал Эрвин, — там широкая кровать, и ты не будешь ворчать, что тебе тесно. В глазах Леви сверкнули смешливые искорки. — Всё равно заснём в обнимку, — фыркнул он, поднимаясь со стула. — Надеюсь на это, — подтвердил Эрвин, ненавязчиво поймав его одним пальцем за шлёвку брюк. Леви охотно поддался, позволяя привлечь себя ближе, и сам приземлился на колени Эрвина, обвив его шею руками. — И нас там никто не услышит, — шепнул он Эрвину в висок, приблизившись, и слегка коснулся краешка его уха губами. По спине Эрвина побежали мурашки, а сердце забилось чаще. — Никто не потревожит, пока мы… — Командор Эрвин! — воскликнул за дверью голос Тревора под энергичный стук кулака по косяку. — У меня вопрос по завтрашней стенгазете! Эрвин и Леви замерли. Обречённо переглянулись. Во взгляде Леви откровенно горело желание материться. — Так мы поедем в Трост? — спросил Эрвин тихо. — Поедем, — подтвердил Леви, поднимаясь с его колен и снова плюхаясь на стул с недовольной миной. — На неделю нахуй. Эрвин не сдержал улыбку. — Войдите, — позвал он, думая, что выбить неделю выходных будет довольно непросто. Но он непременно постарается.