Там, где обитает зло

В этом году Хэллоуин проходит как нельзя удачно. Взрослые особенно не скупятся на разнообразные конфеты, леденцы, шоколадки, батончики и прочее, что в таких количествах может вызвать приступ сердца у стоматолога. Поэтому счастливые детишки тут и там носились по всем улицам обычно тихого, замершего во времени городка, коих по стране было великое множество. То и дело сбиваясь в небольшие группки, они горделиво демонстрировали друг другу свой богатый улов, а после вновь бежали стучаться во все двери, потому что хотелось больше, еще больше конфет, такой мешок, что даже и не утащить. Один лишь дом все детишки от мала до велика обходили стороной. Старый, некогда розовый, а в нынешнее время почерневший от времени и бесконечных ливней особняк, одиноко возвышающийся на холме в отдалении от всего городка. О его былом величии напоминали лишь рассохшиеся резные наличники да обширные заросли вокруг, некогда представлявшие собой роскошный сад. – Люк, ты уверен, что нам стоит туда идти? – Нерешительно спрашивает один из трех мальчиков и поправляет размотавшиеся бинты. Пожалуй, костюм мумии – не такая уж и классная идея. Но кто же знал, что тонкая марля будет вечно съезжать и разматываться, вызывая бесконечный поток шуток про приклеившуюся к подошве ботинку туалетную бумагу? – Уверен. – Твердо отвечает второй мальчик, самый старший из них. – Я ведь уже говорил вам, в том доме наверняка есть целые кучи конфет, потому что туда никто никогда не ходит. – Так может, нас там и не ждут? – Все еще с сомнением тянет мумия. – Да брось, Боб. Даже старуха Кляк дала нам леденцы, а ты и сам знаешь, как она терпеть не может детей. Честно признаться, мальчика в костюме мумии больше убеждают не столько слова старшего брата, сколько кровавые пятна на его халате и огромный нож (пусть и не настоящий), поэтому приходится сжать кулаки и последовать за остальными вверх по улице. – А вы слышали про убийства, которые давным-давно произошли в этом доме? – С широкой улыбкой спрашивает третий мальчишка и оборачивается к Бобу, с удовлетворением наблюдая за тем, как чужие глаза мгновенно расширяются от страха. – Это все неправда, – кривит лицо старший, ни на секунду не задумываясь над тем, чтобы повернуть назад. Маленький Боб еще несколько мгновений следит за тем, как хвост впереди идущего Патрика в надувном костюме ти-рекса покачивается из стороны в сторону, а после взволнованно сглатывает. – Что… что здесь случилось, Патрик? – О, – с готовностью оборачивается тот, словно только этого и ждал, довольная улыбка все еще сияет на его веснушчатом лице. – Так ты не знаешь? Тогда слушай внимательно, Боб, и постарайся не наделать в штаны от ужаса. – Подтереться есть чем. – Подмечает Люк, намекая на многочисленные бинты, волочащиеся за младшим братом по пыльной дороге. Тот дуется. – Тихо, Люк. Так вот, говорят, что именно в этом самом доме много лет назад произошли жестокие убийство. Среди жертв маньяка были даже старики и дети. Такие же, как мы. – Патрик строит огромные глаза для пущего страха, отчего мумия тихо икает. Люк лишь ухмыляется. Малыша Боба так легко запугать. – Люди продолжали пропадать в этом городе самым загадочным образом, так что больше никто и никогда их не видел, а маньяк так и остался на свободе. Поговаривают, будто по ночам он все еще бродит по этим улицам, выискивая новую жертву. Ты думаешь, почему родители говорят своим детям ночью оставаться в кровати? Правильно, Боб, потому что они все знают. Знают про призрака маньяка, но просто не хотят нас пугать. Здесь Люк не выдерживает всей этой брехни и толкает Патрика в сторону, чтобы замолк уже наконец. Ти-рекс возмущенно заявляет, что все это правда. А в доказательство припоминает семью, которая переехала в этот дом около двадцати лет назад. Семейство Чон можно было назвать образцовым. Любящий отец, красавица-мать, истинная хранительница очага, сын-отличник и прелестная дочурка, которую все называли ангелом за белокурые локоны и голубые глаза. Их жизнь была идеальной: роскошный загородный особняк, отдых два раза в год на лучших курортах мира, элитная частная школа для детей, личный водитель и множество слуг. А потом отца, единственного кормильца семьи, неожиданно сократили на работе. Удар стал для него столь сильным, что мужчина не смог найти новую работу, и за огромный дом стало нечем платить. Семейству Чон пришлось собрать вещи и переехать в маленький городок, куда еще не дошли глобальные технологии и специализация отца была все так же необходима. По стечению обстоятельств там как раз продавался большой старинный особняк, чья стоимость была значительно ниже остальных домов в городе. Жена возражала: особняк располагался на самой окраине, от него было очень далеко добираться до центра с магазинами, школой и больницей. Однако заманчивая цена все же побудила отца семейства приобрести дом. Именно на этой почве начались первые разногласия меж всегда дружными супругами. Господин Чон стал все чаще пропадать в баре. Со временем количество поводов только увеличивалось. Истерики жены, весьма затратное содержание детей, разваливающийся дом. Должность ниже ожидаемой, ощутимые финансовые проблемы, в отчаянии набранные кредиты. Постоянные скандалы, неудавшаяся семья. Мизерная зарплата, начальник-дурак. Вскрывшаяся измена. Увольнение. Полное разочарование в своей никчемной жизни. Госпоже Чон быстро стало очевидно, что ее муженек теперь ни на что не годен. И потому впервые за тридцать пять лет ей, папенькиной дочке, которая за всю свою жизнь палец о палец не ударила, кроме походов по косметологам, пришлось искать работу. К счастью, рождение двоих детей практически не тронуло ее красоту, ведь до переезда за ними всегда ухаживала няня, поэтому у женщины довольно быстро получилось устроиться на весьма выгодную вакансию секретарши к владельцу местной мебельной фабрики. И чем счастливее она становилась, каждую неделю сверкая то новым кольцом, то сережками, то лоснящейся шубой, тем более хмурым был ее муж. Оказалось, его все же волнует отсутствие жены по ночам, ее частые задержки на работе и запах чужого дорогого одеколона. Как жаль, что свою отдушину он нашел в собственных детях. Чонгук помнит, как он впервые оказался в этом доме пять лет назад. Тогда всё казалось таким волшебным и красивым: роскошная, сверкающая позолотой старинная мебель, которую не решился выбросить ни один из прежних хозяев, круглое окно-витраж в коридоре-холле и огромные комнаты с высокими потолками, каждая из которых походила на королевский дворец. Даже паутина и слой пыли на всех поверхностях не скрывали великолепия и торжественности этого дома. Однако как только у матери появились деньги, она все здесь переделала под свой минималистичный вкус. Дом стал хирургически белым, практически неживым. В их семье происходило ровно то же самое. Любовь, счастье и поддержка исчезли из этих стен, сменившись на безразличие и холодность друг к другу. Именно поэтому Чонгук так желал скорее окончить школу и свалить из этих мест. Единственная его надежда была на стипендию или грант, поскольку подработками расходы на обучение и проживание точно не покрыть. А для этого нужно было превосходно учиться. Вот только как тут учиться, если дома на постоянной основе скандалы? Чонгук хотел бы иметь способность глохнуть в такие моменты. Только бы не слышать крики разъяренного пьяного отца и истеричный смех матери, которые вскоре сменяются на грохот на кухне. Кто-то долго гремит посудой, а после весь шум резко обрывается. Чонгук непроизвольно замирает. Неужели успокоились? Тишина продолжается еще несколько мгновений, он даже хочет тяжело выдохнуть и вернуться к целой горе задач по ботанике, в которой не понимает ровным счетом ничего, однако где-то поблизости вдруг истошно взвизгивает кот. Подорвавшись с места, Чонгук в несколько длинных шагов пересекает свою небольшую комнатку и выскакивает в длинный коридор, устремляясь в сторону лестницы. Кричит: – Ханён! Ханён, отпусти кота! В том, что виновата его младшая сестра, абсолютно отмороженная мелкая мерзавка, он даже не сомневался. Она с детства любила издеваться над беззащитными птичками, котятами и насекомыми, с наслаждением поочередно отрывая им каждое крылышко, а затем и лапки. Она же сунула кипятильник в аквариум с рыбками своего страшего брата, после прикидываясь перед родителями абсолютной дурочкой. Чонгук выбегает в холл второго этажа как раз в тот момент, когда Ханён подходит вплотную к ограждающим перилам. По бокам от нее – две старинные деревянные лестницы, внизу – не меньше четырех метров пустоты. На вытянутых руках Ханён держит кота, который лишь усугубляет ситуацию тем, что пытается вырваться. Этого мелкая паршивка только и ждет, хищно улыбаясь в нетерпении. Чонгук успевает оттянуть ее назад едва ли не в последнюю секунду. Промедли он еще мгновение – многострадальный Каспер точно сломал бы себе лапы. – Ты что, совсем с ума сошла? – Разъяренно шипит Чонгук, вырывая кота из рук сестры. Долго удерживать его не получается – испуганный Каспер уносится куда-то по коридору, размахивая пушистым белым хвостом. Ханён ангельски улыбается: – Я не сделала ничего такого. Просто хотела проверить, всегда ли коты приземляются на лапы. Ничего бы с ним не случилось. – Под конец ее сучий голос все же вырывается наружу: тон сочится ядом. – Ханён, ты совсем- – Мам, Чонгук опять меня достает!! С первого этажа немедленно раздается утомленное: – Чонгук, отстань от сестры. Ханён победоносно скалится. – Давай-давай, вали отсюда, пока папочка не всыпал тебе. Опять. – Это кажется ей очень смешным. – И зови меня Ханна, придурок. Чонгук чувствует, как ярость вскипает у него внутри. Его руки начинает потряхивать, дышать получается с трудом, а сердце бешено грохочет в груди. Но он ничего не может ей сделать. Абсолютно ничего. Чонгук в этом доме лишь бесправный гость. Молчаливая тень. Пустое место. Сколько он себя помнил, сестра вечно только и делала, что капризничала да ныла, всеми способами добиваясь того, чего хотела. А отец и мать только потакали ей, даже не пытаясь выстроить границы дозволенного. Именно поэтому, наверное, излюбленной забавой Ханён было проверять, насколько на этот раз хватит терпения Чонгука. Когда он решится остановить ее. Решался Чонгук не часто – он с детства был довольно слабым и не мог дать отпор даже собственной младшей сестре. Если же в кои-то веки решался, Ханён всегда бежала жаловаться родителям, и тогда Чонгука наказывали. Пусть даже на самом деле это сестра испортила шторы, пролила краску на мамину новую шубу или скормила Касперу рыбные кости из соседской помойки. Родители никогда не пытались выяснить правду, и Ханён нагло пользовалась этим, обожая всячески подставлять старшего брата. Для мамы с папой она все еще оставалась невинным маленьким ангелочком, хотя уже перешла в старшую школу. Им было невдомек, что их малышка Ханна (она ненавидела свое корейское имя, которое дал ей отец) давно курит, любит выпить и промышляет тем, что отбивает парней у подруг. Чонгук ее терпеть не мог, все ее выходки, но что он мог с этим поделать? Родители скорее обвинят его во лжи, чем упрекнут Ханён хоть в чем-нибудь. Оказавшись у себя в комнате, он распахивает окно, на краткий миг устремляя свой взгляд на темный лес, обступавший дом практически со всех сторон, а затем замечает под кроватью два светящихся глаза. Бедняга Каспер. Мать не выносит этого подкидыша с самого начала, потому что испуганный котенок в первые часы появления в этом доме описал ее дорогой ковер. Только горячие слова убеждения в том, что Чонгук сам будет заботиться о нем, на свои деньги, разжалобили ее сердце. Он назвал котенка Каспером. Потому что белый и потому что перемещается всегда тихо-тихо, будто вовсе не касается земли. Почесывая кота за ухом, Чонгук с горечью думает о том, что не успей он тогда буквально на несколько секунд и сломай Каспер лапы, мать не выделила бы на его лечение ни цента. Она и Чонгуку-то карманных денег не давала. Только Ханён. Кот вдруг резко вскидывает свою косматую голову, круглыми глазами неотрывно глядя куда-то в сторону дверного проема. Чонгук смотрит туда же, но не замечает ничего такого, что могло бы привлечь внимание Каспера. Лишь полоска тьмы за приоткрытой дверью. По спине бегут мурашки. Каспер часто мог сесть и подолгу смотреть в одну точку, в угол комнаты, в дверной проем или еще куда. Если вспомнить поверье, что коты могут видеть что-то потустороннее, становилось жутко. Призраков, скажем. Касер вполне мог их видеть. За дверью мелькает какая-то тень, и Чонгук тихо вскрикивает. На пороге появлялется крайне недовольная чем-то Ханён. – Боже, тебя точно в детстве уронили. – С презрением цедит она, заметив его перекошенное лицо, а после сразу переходит к сути: – У мамы разболелась голова, она ложится пораньше и просила передать, чтобы ты растолкал утром отца. Он отвезет тебя в школу. – Почему он? – У нее выходной завтра, хочет выспаться. – А ты? Разве не поедешь с нами? – Если ребята заметят меня с таким неудачником, как ты, они перестанут со мной общаться. – Скривившись всем лицом, отзывается сестра таким тоном, словно ей приходится объяснять донельзя очевидные вещи. – Ханён, ты- Чонгук осекается, когда свет начинает мигать в рваном темпе. Люстра при этом всегда издает жутковатые звуки, словно вот-вот разлетится на куски. – Не зови меня так, идиотина. Я Ханна. – Едва обратив на свет внимание, сестра хлопает дверью. Чонгук украдкой косится на Каспера на своих коленях. Как он и предполагал, тот вновь смотрит куда-то немигающим взглядом, на сей раз в угол возле шкафа. И в этот раз кот даже тихо шипит, чем пугает еще сильнее. Чонгук предпочитает не думать об этом, а лучше вернуться к задачнику по ботанике. У него все еще куча неизученного материала, который понадобится ему для поступления в университет, ему некогда разбираться с поведением Каспера. Животные вообще зачастую ведут себя странно. В комнате под ним начинает орать телевизор. Отец снова смотрит свой бейсбол, как и каждый чертов день. Ханён в плане комнат повезло гораздо больше – под ней располагалась большая кухня-столовая, где практически всегда было тихо. Потому что мать готовила только на себя (строго воспрещалось трогать ее продукты в холодильнике), Ханён не готовила никогда и вообще не ела дома, а отец, который раньше мог сварганить что-нибудь простенькое, в последнее время не делал и этого, питаясь вообще неизвестно чем. Поэтому наиболее частым гостем на кухне был сам Чонгук. Он хмурится, пытаясь сосредоточиться. Конечно, можно было бы надеть наушники, но очень уж не хотелось пропустить тот момент, когда отец начнет орать, чтобы ему принесли новую бутылку пива. Чонгук мог бы не реагировать, потому что он вроде как в этом доме не прислуга, но мать легла спать и если крики отца разбудят ее, то может вновь начаться скандал. Ханён же палец о палец не ударит, поэтому все ложится на плечи старшего сына. Впрочем, ему и не привыкать. Поддавшись внутреннему порыву, Чонгук складывает ладони в молитве и, прикрыв глаза, отчаянно шепчет: – Пожалуйста, Боженька, пусть хотя бы завтра будет нормальный день. Это мой День рождения. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Однако чуда не происходит. Менее чем через час отец начинает орать, чтобы ему принесли пива. Поспешно спустившийся на кухню Чонгук открывает холодильник, но не обнаруживает там ни одной знакомой железной банки. Похоже, мама в очередной раз решила выкинуть этот бесполезный мусор, только захламляющий пространство, поэтому сейчас отдельная полочка, выделенная специально для пива, пустовала. Конечно же, из-за этого разъяренный отец начинает кричать еще громче, а после вообще накидывается на Чонгука с кулаками. Тому удается увернуться от нескольких ударов справа, но последний он благополучно пропускает. Слава богу, прилетает довольно слабо, Чонгук остается на ногах. Если упадет – отец может начать пинать его ногами. Тот особенно любил приговаривать при этом, какой же его сын слабак, даже не может подняться. На следующее утро отец обыкновенно приползал к нему в комнату едва ли не на коленях. Плакался, как ему жаль. Увещевал, что любит больше жизни. Пытался вымолить себе прощение, потому что боялся вечно гореть в Аду. А затем клялся, зарекался даже, что с сегодняшнего дня больше ни капли в рот не возьмет. Однако вечером по какой-то из множества причин бутылка снова оказывалась в его руке, и все повторялось сначала. Самое обидное и унизительное, что после всех многочисленных избиений Чонгук еще должен был дотащить тушу отца до гостевой комнаты (мама выгнала его из их общей спальни еще неколько лет назад) и заботливо уложить спать. Он ненавидел это. Все равно что целовать ноги своему школьному обидчику. Да только что тут можно сделать? Ни мама, ни Ханён не справятся с размякшим телом, а бросить отца дрыхнуть в гостиной совесть не позволяет. Он ведь все-таки когда-то любил Чонгука... Что-то мелькает впереди. Чонгук не успевает среагировать, и плечо обдает болью. – Не стой посреди коридора, придурок! Ханён розовым пятном проносится мимо вверх по лестнице, а Чонгук со стоном потирает ушибленное место. Взгляд его натыкается на приоткрытый шкаф и валяющуюся рядом стодолларовую купюру. Опять она за свое! С недавних пор Ханён повадилась воровать деньги из маминой сумки. Причем воровала немало, иногда по несколько сотен баксов. Он не был уверен, знала ли об этом мама, но даже если знала, не удивился бы, что она позволяет Ханён делать это. Для любимой дочери же ничего не жалко. Чонгук решает не подбирать валяющуюся купюру. В прошлый раз он совестливо пытался положить ее обратно в мамин кошелек, та увидела это и в наказание за воровство месяц не давала ему денег на обед. Засыпает он с тяжелыми мыслями. Проснувшись же утром, с удивлением обнаруживает, что этой ночью его совсем не мучили кошмары – обычное явление с тех пор, как в семье начались первые разлады. С плохими снами Чонгук настолько смирился, что уже даже почти не обращал на них внимания, порой совсем не помня того, что снилось. Лишь чувство бесконечного страха и влажное от испарины тело могли побеспокоить его. Когда Чонгук спустился на кухню, там была только Ханён. Мурлыкая что-то себе под нос, она стояла у плиты с деревянной лопаткой в руке. – Что это с тобой? Ты же никогда не готовишь. – Я делаю для тебя подарок, а ты еще чем-то недоволен? – Вскинув брови, ворчливо отозвалась она, а после отвернулась обратно к плите. Через минуту перед Чонгуком на стол опустилась тарелка с толстым слоем яичницы. – С Днем рождения, братик! – Едва ли не пропела Ханён ему на ухо. Впрочем, ее показательной доброты хватило ненадолго. Громкий ехидный смех залил всю маленькую кухню, когда Чонгук увидел криво нарисованный смайлик поверх яичницы. Кетчупа было так много, что он больше походил на пышный слой крема. И все бы ничего, он мог бы это съесть, но яичница оказалась жутко пересоленной, а вдобавок к этому словно дробью была напичкана мелкими осколками яичной скорлупы. Чонгук без зазрения совести выкинул этот подарок в мусорку. Настроение резко стало хуже некуда, потому что уже с самого утра Ханён успела подгадить ему. Покопавшись в холодильнике и не обнаружив там ровным счетом ничего из своих продуктов, Чонгук все-таки съел какой-то йогурт, который не принес ему абсолютно никакого насыщения. После он почистил зубы, переоделся из пижамы в потертые от времени джинсы и растянутую толстовку, и отправился будить отца. Родители не посчитали нужным (скорее, им просто было жалко денег), чтобы Чонгук и Ханён сдавали на права, поэтому обычно в школу их возила мама. Когда же у нее были редкие выходные, эта обязанность перекладывалась на отца. Растолкать его было тем еще занятием, занимавшим минут пятнадцать как минимум. После пробуждения отец минут пять еще не мог прийти в себя и взять в толк, зачем его вообще разбудили. Затем он обязательно выкуривал особенно вонючую сигарету и только потом шел заводить старенькую тайоту, при этом непременно ворча, как он скучает по своему прежнему мерседесу с личным водителем. Ханён выпорхнула из дома немногим раньше них, поэтому оба успели застать, как она цокает на своих высоких каблуках вниз по улице. Юбка на ней была до неприличия короткой, а макияж – особенно ярким, чтобы отвлечь внимание от азиатского разреза глаза – единственной черты, пожалуй, которую она ненавидела в своей идеальной кукольной внешности. Когда они видят, как несколько минут спустя на соседней улице Ханён подбирает машина кричаще-оранжевого цвета, отец заметно напрягается. – Кто это? – Недобро щурится он, пытаясь разглядеть водителя. – Адам Майерс, сын шерифа. – Безразлично отзывается Чонгук. Даже сквозь стекло он слышит, как компашка Майерса радушно приветствует Ханён. Конечно, она ведь всегда такая милая и веселая. Со всеми, кроме своего брата. – Ханён ведь несовершеннолетняя. – Руки отца с силой сжимаются на руле, отчего кожаная оплетка надрывно скрипит. – Пап, они не… спят. – Поспешно подбирает слово Чонгук, пока тот не выбежал бить Майерсу морду. Хотя после такого позора Ханён, наверное, ушла бы из дома. Возможно, не самый плохой вариант. – Если он пальцем ее тронет, я тебе башку откручу, Чонгук, так и знай. – Почему мне?! – С возмущением отзывается он и невольно поворачивается в сторону отца, отчего тут же едва не задыхается в плотном облаке перегара. – Потому что ты старше и за нее в ответе. Все, замолчи, голова от тебя раскалывается. Чонгуку остается только медленно выдохнуть и погасить весь внутренний всплеск негодования. В его же интересах ехать молча, чтобы не переться до школы три мили под противной моросью, если отец решит снова взбеситься и высадить его на ближайшем перекрестке. День в школе проходит не лучше. За пять лет с момента переезда он не обзавелся даже парочкой захудалых приятелей. Все сторонились его, предпочитая игнорировать, как и дома. Ребята из ботанического клуба и то разговаривали сквозь зубы, хотя обычно в таких местах все на раз находили себе друзей по интересам. Их отпугивали руки Чонгука. Кожа на них была будто у трупа или прокаженного какого – вся в синюшно-фиолетовых пятнах. На вид жутко, на деле – абсолютно ничего страшного, просто плохое кровообращение в сосудах конечностей. И хотя обычно это было редким врожденным заболеванием, у Чонгука “мраморная кожа” стала проявляться не так давно, вскоре после переезда. Врачи говорили даже, что ситуацию можно поправить, нужно только дорогостоящее лечение в клинике где-то в Европе. Но мама тогда сказала, что их семья не располагает такими средствами, и на этом вопрос был закрыт. Чонгука его кожа не особо беспокоила, руки-ноги только очень часто мерзли. Но видя реакцию окружающих, – в основном отвращение или страх, – он стал носить что-нибудь с длинными рукавами. Учителя же его любили. Чонгук всегда делал все задания одним из первых, а также единственным тянул руку в ответ на заковыристые вопросы. Каждый из учителей уже невольно обращался к нему за помощью, прекрасно зная об исполнительности и усердии Чонгука. На шепотки за спиной и прозвища вроде “ботан”, “задрот” или “зубрила” Чонгук старался не обращать внимания, как бы сильно это не задевало его. Потому что, во-первых, для него в приоритете было сдать все выпускные экзамены на отлично, затем блестяще сдать вступительные, выиграть стипендию или грант и, наконец, свалить в другой штат. Где уже не будет ни вечно пьяного отца, ни воскресной матери, ни младшей мерзкой сестры. Только тогда он, похоже, сможет выдохнуть спокойно. Только тогда перестанет ощущать себя заложником собственного дома. Ну и во-вторых, всех этих старшеклассников, которые издеваются над ним, он больше никогда в жизни не увидит. А значит, нужно только перетерпеть этот последний год. Время до обеденного перерыва протекает хоть и ужасно медленно, но хотя бы спокойно. Чонгуку хочется надеяться, что оставшаяся половина уроков пройдет так же. Помимо обычного обеда на раздаче он, как и несколько других учеников, получает кусок торта – маленький приятный бонус от школы. Торт белый и воздушный, с толстым слоем крема, выглядит так вкусно, что не терпится попробовать. Чонгук даже улыбается. Он так давно не ел тортов. В последний раз, кажется, лет шесть назад, тоже в свой День рождения. Тогда, наверное, он еще был счастлив. Садится Чонгук за один из пустующих дальних столиков для лузеров. Столик для тех, у кого нет друзей, с которыми можно было бы обменяться жалобами на скучные уроки, трудную домашку и нудных учителей. Прежде чем начать есть, Чонгук проверяет еду на наличие камешков или прочих опасных предметов – излюбленную шутку местной банды отморозков. Один раз он забыл, и потом у него были довольно крупные неприятности. Однако все чисто. Можно наконец-то спокойно поесть. Что Чонгук и делает, уставившись в пошарпанную поверхность пластикового стола взглядом. Удивительно, но даже так он умудряется нарваться на неприятности. Впрочем, удивительней было бы, не нарвись он на эти самые неприятности. Беззащитный, маленький и хилый одиночка. Прямо-таки идеальная цель для всех придурков вроде компашки Майерса (эти – самые отмороженные). Для остальных они – крутые ребята, красивые и популярные, для Чонгука – кость в горле похуже Ханён. Конечно же, Майерс, как самый доебистый и отбитый на голову, стопорится рядом. За ним – вся свита прихвостней. Присвистывают, улюлюкают, но все равно не перестают выделываться тем, как ловко умеют крутить баскетбольный мяч на пальцах. Этот мяч летит Чонгуку прямо в голову, отскакивая Майерсу обратно в руки, и тот скалится: – Чон Гондон, че празднуешь? Свою ущербность? – Да не, у него годовщина отношений. – Точно так же щерится другой. – Восемнадцать лет с правой рукой. – Ну да, – смеется Майерс, – такому уроду ни одна, даже самая пьяная, страшная телка не даст. Его дружки вторят ему, гогоча на весь кафетерий, а Чонгук ниже опускает голову, боясь, как бы ему снова не заехали летающим вокруг мячом. Заезжают. Терпи, твердит он сам себе, терпи и молчи. Если не отвечать, они быстро потеряют интерес и уйдут. Хорошо еще, что с ними нет Ханён. Она обычно виснет на Майерсе, шепчет ему что-то на ухо, только подливая масла в огонь. Если сестра рядом – Чонгук будет страдать в три раза дольше. Все могло закончиться в этот момент. Если бы не еще один взрыв хохота: – А может, он сам был бы не прочь побыть телкой. Майерс кидает на заморыша хищный, предвкушающий хоть какое-то развлечение взгляд. Хватает того за подбородок, больно сжимая тонкую кожу на впалых щеках. – Эй, Гондон, это правда? Любишь сосать члены? В чужих широко раскрытых глазах – влажная поволока, предвещающая слезы, а на Майерса это действует так же, как красная тряпка на быка во время корриды. Нет ничего слаще, чем возможность быть жестоким. Все еще вгрызаясь ногтями под побелевшую кожу так, что наверняка останутся красные лунки, он окунает пальцы свободной руки в торт, зачерпывая щедрую порцию крема. Вместе с этим говорит пугающе спокойным голосом: – И кончу наверное тоже любишь, да? А затем приказывает, пихая измазанные белым пальцы Чонгуку под нос: – Соси. Чонгук всхлипывает. Это унизительно, это страшно, это абсолютно беспомощно. И зря он отводит взгляд в сторону – только лишь сильнее злит Майерса, который с нажимом, даже со злостью, повторяет: – Соси, я сказал. Нет ничего страшнее, чем равнодушная толпа. Чонгук чувствует взгляды ближайших столиков, но все они предпочитают делать вид, что ничего не замечают. Что это их не касается. Ведь никто не желает оказаться на его месте. Чонгук плачет. Потому что хуже уже вряд ли будет. А так хотя бы можно притупить пожирающую изнутри боль. Не сильнее, правда, чем пытаться накормить голодающего водой. – Эй, Адам, полегче. – Веселым тоном говорит кто-то из компашки Майерса. Сквозь мутную пелену Чонгук может видеть лишь огненно-рыжие волосы. – Он же сейчас от страха обделается прямо тут. Снова смеются. – Разнылся как баба, слабак. – Презрительно цедит Майерс, а после хлопает Чонгука ладонью по щеке. Той самой, в креме. Остатки брезгливо вытирает о чужие волосы. – Хэппи бёздэй, ебать. – Улыбается тот, что с рыжими волосами. Остальные с одобрением тычут его локтями под ребра: – Поздравил от души, братан. – Сорян, что без подарков. – Ухмыляется Майерс. – А хотя нет, держи, от сердца отрываю. Гондоны для Чон Гондона. Может, кто-нибудь тебя сегодня все-таки трахнет. Уссыкаясь на всю столовку, они уходят. Чонгук бросает ненавидящий взгляд на целую ленту блестящих серебристых презервативов. Затем хватает поднос с недоеденным тортом, есть который пропало все желание, и торопится к столу для грязной посуды. Перед глазами все еще мутная пелена (наверное, это только к лучшему – не видно, как на него в упор пялятся все остальные), а в душе ненависть мешается со злостью, болью, обидой и чувством несправедливости. Будь у Чонгука пистолет, он пристрелил бы их всех без малейших угрызений совести. Если бы у него был хоть кто-то, кто мог его защитить… Нога вдруг подскальзывается на плитке. Одной частью сознания Чонгук машинально отмечает, что вляпался в разлитый пакетик молока, второй – что не смог удержать поднос в руках. Он пытается перебирать ногами, но они как назло не слушаются, поэтому Чонгук может только в ужасе замереть, когда поднос все же выскальзывает из его рук, хлестко впечатываясь в спину какой-то девушки. Крем и остатки торта слепят ярким пятном на фоне темной полупрозрачной блузки. Вскрикнув, девушка вскакивает с места, а Чонгук чувствует, как кровь в его теле леденеет от страха. Словно только что пережитого было мало, его угораздило заляпать одежду Ханён. Когда она оборачивается, Чонгук может видеть, как чужие густо накрашенные глаза наполняются жгучим желанием убить его прямо здесь. Но вместе с тем он видит, как ей нереальным усилием воли приходится сдержать себя, потому что милашка Ханна никогда и ни на кого не злится. И уж тем более она не станет кричать на кого-то посреди кафетерия. – Ханна, ты в порядке? – Обеспокоенно начинают галдеть ее подружки, в то время как сама она брезгливо обмакивает волосы протянутыми салфетками. Удивительно, но ее лицо ни на мгновение не теряет своей привычной доброжелательной маски. – Все в порядке, девочки. – С улыбкой щебечет она. Глаза же с прищуром глядят на Чонгука. – Но это же твоя любимая блузка, – с сожалением причитает одна из подружек. Ее зовут Мэрелин. Он знает каждую из них. Все их знают. – Ничего страшного, я надеюсь, что это отстирается. Бросив еще один взгляд на Чонгука, Ханён просит подруг помочь ей оттереть блузку, а затем они, прицокивая своими каблучками, устремляются в сторону туалета. Чонгук встряхивает головой, не веря, что все разрешилось так просто. Потом он наконец-то избавляется от подноса и тоже торопится в туалет – отмывать собственное лицо и волосы. Остаток уроков протекает как обычно. Чонгук не может дождаться их окончания, даже ерзает от нетерпения. Скорее бы домой, в безопасность. Даже не так, потому что дома тоже небезопасно. Скорее бы домой, в меньшую опасность. Однако за десять минут до окончания последнего урока ему приходит сообщение. От Ханён. Она пишет, что хочет извиниться за не совсем съедобный завтрак, поэтому приглашает его в кафе недалеко отсюда. За свой счет. Просит подойти к спортзалу. Чонгук сначала сильно напрягается, потому что от Ханён никогда не стоит ждать чего-то хорошего. Последним ее хорошим поступком по отношению к Чонгуку был букет роз, когда им было шесть и восемь. Правда, как выяснилось позже, эти розы Ханён без спроса сорвала в цветнике у соседей. Но немного подумав, Чонгук вспоминает, что спортзал отлично виден из кабинета директора, а еще рядом с ним находится здание школьной администрации. Если там его кто-то и поджидает, то их быстро заметят. Ну или Чонгук попробует успеть убежать. Еще в глубине души ему хочется надеяться, что Ханён заметила его состояние и проявила хоть каплю сочувствия или сострадания, а потому не станет как-то вредить Чонгуку. Возможно, она действительно просто хочет извиниться за свою выходку утром. К тому же, всегда можно сослаться на занятость в выпускном классе и не ходить ни в какое кафе. Рассудив так, Чонгук все же направляется в сторону спортзала, как только заканчивается последний урок. Однако прибыв в назначенное место, он нигде не видит сестру. Поэтому достает свой старенький телефон и, кусая губы в легком раздражении из-за каждого подвисания, кое-как набирает ей сообщение с кучей лишних букв, которые никак не получается исправить из-за обилия трещин на экране. “Подойди за спортзал, я жду тут”, – мгновенно отвечает Ханён. Чонгук чертыхается. Нельзя сразу нормально указать место, чтобы он не нервничал лишний раз? Заворачивая за угол кирпичного здания, Чонгук запоздало вспоминает, что сюда не направлена ни одна из камер. А значит, в случае чего, никто не сможет прийти ему на помощь. Однако его переживания оказываются напрасны: сестра здесь совершенно одна. Оторвавшись от своего айфона (там у нее куча переписок в миллионе приложений для знакомств, а еще завышен возраст), Ханён делает несколько шагов навстречу. На ней красуется чужая кожаная куртка, явно мужская. От радостного щебетания (или невозможно сладких духов?) у Чонгука начинает болеть голова. Ханён прыгает вокруг него, умудряясь извиняться каждые несколько предложений. Параллельно она копается в своей сумочке, после долгих поисков извлекая, наконец, пачку тонких сигарет со вкусом арбуза. То, как она прикуривает сигарету умелым движением, после глубоко затягиваясь, даже не удивляет. Удивляет то, как она умудряется не палиться дома, ведь после нее в туалете всегда чувствуется запах сигарет, но родители этого словно не замечают. В то время как запах от одного глотка пива отец учуял сразу же. У Чонгука тогда после этого еще месяц побаливало ребро. Наверное, была трещина. – Я закурю, ты не против, да? Сегодня день такой тяжелый, – жалуется Ханён. – Нужно сделать доклад по истории, а еще до завтра нужно успеть написать эссе. Мисс Литтер такая дотошная – проверяет буквально каждое предложение через этот… как его? Анти-что-то там… – Анти-плагиат? – Услужливо подсказывает Чонгук, следуя за сестрой хвостиком. Они выворачивают из-за угла и снова оказываются перед спортзалом. – Да-да, вот эта вот штука, – канючит Ханён. – Я что, должна сама что ли все писать? Для чего тогда интернет придумали? Какая ей разница, я это написала или кто-то другой? Если я все сдаю вовремя. Слушай, подержи секунду. Сигарета оказывается в руках застывшего Чонгука, который молча смотрит, как Ханён копается в сумочке. – Щас, щас, только телефон найду. Я забыла, куда нужно идти. – Слушай, Ханён, насчет кафе… – пытается ввернуть Чонгук, но сестра, кажется, не слышит его. Она даже отворачивается и садится на корточки, чтобы удобнее было копаться в бардаке внутри своей сумочки. – Ханён, я не пойду, – пробует сказать Чонгук чуть громче, однако на этот раз его заглушает чей-то спокойный, но очень звучный голос. – Мистер и мисс Чон. Вздрогнув, Чонгук оборачивается. Они сталкиваются взглядами с замом директора. Сигарета тем временем все еще тлеет в его руках.