Там, где обитает зло

– Я заметил вас в окно, мистер Чон. – Сообщает заместитель директора, а после указывает на сигарету. – Курить на территории нашей школы строго запрещено. Прошу пройти вас со мной. Директор вынужден вызвать ваших родителей. От последнего слова у Чонгука все холодеет внутри. Он с непониманием смотрит сначала на Ханён, затем на зама. Тот спокойно ждет, а сестра выглядит такой оскорбленной, словно порушили честь всей ее семьи. – Я ему говорила, мистер Грей, сэр, а он меня и слушать не хотел! – Повиснув на чужом плече, горячо заверяет она. – Противный, противный старший брат! Прежде чем перевести на нее взгляд, заместитель директора пристально изучает содержание ее лифчика, едва скрытое полупрозрачной тканью блузки. С заминкой отвечает: – Я вам верю, мисс Чон. Вы можете быть свободны. Добившись своего, Ханна отлипает от высокого мужчины в летах. У него жена и дети, а сам любит заглядываться на юных несовершеннолетних девушек – не воспользоваться этим грех. Тем более, ей только в радость, когда парни и особенно взрослые мужчины с вожделением смотрят на нее, прямо-таки раздевая взглядом и так всегда мало чем прикрытое тело. Чонгук оглядывается на ходу. Ханён криво улыбается ему, а после показывает пальцами L – лузер. Глаза ее горят торжественным удовлетворением. Ведь каждого, кто посмеет на глазах у всей школы подпортить ее образ первой красавицы, ждет неминуемая месть. Особенного это касается стремного старшего брата, который портит жизнь Ханны одним своим существованием. Недокуренную сигарету только жалко...

***

По пути до кабинета директора Чонгук молится, чтобы тот сегодня не дозвонился ни до одного из его родителей. К его самому худшему страху, приезжает именно отец. Тот молча выслушивает директора, даже ни разу не взглянув на своего сына, что неподвижно сидел рядом и неотрывно смотрел в пол. Нахлынувшая было на Чонгука буря эмоций прошла, сменившись полным равнодушием. Плохо это или нет, но он уже привык получать за обоих. Одним разом больше, одним меньше – никакой разницы. Чонгуку было не страшно, что его отстранят от занятий на всю следующую неделю. В конце концов, он сможет наверстать все оценки. Ему было не страшно, что Ханён в очередной раз подставила его, а Чонгук так глупо повелся, будто в первый раз. Ему страшно, что будет, когда они с отцом окажутся дома одни. Сестра появляется там лишь под вечер, вдоволь насидевшись в кафе со своими подружками, а мама свой выходной предпочтет провести где-нибудь в городе, скорее всего, не одна. Поэтому отец совершенно точно не будет сдерживать силу. Самое обидное, что пытаться рассказать правду нет смысла, отец ни за что не поверит Чонгуку, ведь его видел сам замдиректора, который наговаривать точно не станет. Кроме того, прилежная Ханён никогда бы не взяла подобную гадость в свои руки, это абсолютно точно грязная клевета.

На этот раз удержаться на ногах у Чонгука не получается. Тяжелые удары, а после и несдержанные пинки прилетают в живот, по ребрам и спине. Отец никогда не бьет по лицу или там, где будут заметны следы. Не хочет попасть за решетку. – Чтобы больше никогда не смел курить эту дрянь, ты меня понял?! Ты меня понял, я тебя спрашиваю?! Я с тобой разговариваю, жалкий ты кусок дерьма! Смотри на отца, когда он с тобой говорит! Где твое уважение к старшим?! Он кричит что-то еще, надрывается в самое ухо, но Чонгук так громко всхлипывает и вскрикивает от боли, что перестает различать слова. Лишь белый шум в голове и привкус крови во рту. Он сворачивается калачиком прямо на полу в прихожей, когда отец прекращает пинать его и уходит в гостиную, чтобы завалиться в кресло с бутылкой любимого пива, собираясь забыться до завтрашнего утра. Напоследок он бросает, чтобы Чонгук прибрался за собой. У него всегда были слабые сосуды, поэтому кровь из носа была обычным явлением. Рукавом куртки стирая с дощатого пола красные капли вперемешку с прозрачными, Чонгук непроизвольно возвращается мыслями к тому, о чем запретил себе думать. Особенно тяжелые времена всегда подталкивают его к тому, чтобы взять в руки кухонный нож. Или бритву из ванной. Когда к глазам подступают слезы, Чонгук трясет головой. Зачем себя обманывать? У него все равно никогда не хватит духу решиться. Он слабак. На следующее утро все тело ломит настолько сильно, что Чонгук некоторое время раздумывает, не прогулять ли ему сегодня уроки, вместо этого проведя весь день в кровати. С сожалением вспоминает, что ему все еще жизненно необходимы идеальные оценки. К тому же, он и так пропустит всю следующую неделю из-за Ханён. С натужным кряхтением Чонгук едва может подняться с кровати и доковылять до старого шкафа с узким зеркалом. Пока переодевается, мажет взглядом по налившимся пурпуром пятнам на животе и спине. Решает поверх рубашки надеть жилетку, чтобы точно никто ничего не заметил сквозь тонкую ткань. Волна холода, прокатившаяся по телу, только подкрепляет его мысли одеться потеплее. Впрочем, о своем решении Чонгук жалеет довольно скоро. Начало сентября радует погожими деньками, поэтому в вязаной жилетке довольно жарко. Приходится мучиться от духоты все уроки, только бы не накликать на их семью опеку – родители будут сильно недовольны проверкам, а потом наверняка снова его накажут. Поскольку мама сегодня на работе, Чонгук по своему обыкновению добирается домой пешком. Мысленно он проклинает родителей на чем свет стоит. Сами бы попробовали тащиться по жаре три мили, когда все ребра болят, Чонгук бы посмотрел на них. На одной из улиц недалеко от дома он замечает знакомую кричаще апельсиновую машину. Внутри Майерс и Ханён словно пытаются сожрать друг друга, его руки – под ее майкой. Скривившись, Чонгук торопится пройти мимо. Хорошо что Ханён считает их дом слишком убогим, чтобы водить туда кого-то, иначе эта парочка с вечным кошачьим мартом потрахалась бы прям там. Повернув на перекрестке направо, Чонгук выходит на свою улицу. До дома остается всего ничего – только подняться вверх по холму. Тут он замечает несколько полицейских машин и скорую. Сердце подпрыгивает и замирает. Чонгук бегом бросается к дому. Издали он замечает напряженную фигуру матери на террасе. Рядом с ней – двое полицейских. Чонгук кричит: – Мама, что случилось?! Что произошло? Едва увидев его, женщина вскакивает с деревянного кресла на террасе на ноги. Выражение ее лица пугает своей яростью. – Какого черта, Чонгук?! Где ты был? Где Ханна? Мама налетает на него подобно составу поезда, стремительно и неумолимо. Ее руки с силой вцепляются в его запястья, так что Чонгук стонет от боли. Впервые он видит в этих глазах страх. – Где Ханна? Отвечай! Где твоя сестра?! Что с ней? – Мама… Что случилось? – Чонгук едва не всхлипывает. – Твой отец мертв. Он, кажется, слишком серьезно ослышался. Его отец… что? Однако мама не дает ему времени все обдумать, вновь с силой вгрызается ногтями в его предплечья. Ее глаза сверкают яростью и презрением, когда она шипит ему в лицо: – Мать твою, соображай быстрее, бесполезный кусок дерьма, и скажи мне, где сейчас чертова Ханна?! – Миссис Чон, я прошу вас успокоиться. Ваше сознание может быть помутнено от горя утраты. – Один из полицейских кивает своему напарнику, а сам деликатно пытается отвести женщину в сторону. Все его попытки благополучно проваливаются, поскольку миссис Чон сейчас не волнует вообще ничего, кроме ее дочери, и Чонгуку приходится сбивчиво объяснить, что он видел ее буквально пять минут назад на Седьмой улице. Несколько мгновений тонкие брови матери хмурятся, пока она силится припомнить подобную улицу. После, даже ничего не сказав, женщина молниеносно устремляется в сторону своего автомобиля, оба сотрудника полиции следуют за ней. Чувствуя, что у него подкашиваются ноги, Чонгук кое-как добирается до крыльца, куда валится с огромным облегчением. Рассохшиеся доски скрипят под его скромным весом. А голова идет кругом. Это все действительно происходит наяву или Чонгук просто спит и видит очередной кошмар? Кто-то окликает его. Еще один полицейский. – Вы – мистер Чон, верно? Сын погибшего. Чонгук кивает. По всей видимости, да, погибшего. Ему бы самому понять, что здесь вообще происходит. – Где вы были сегодня с десяти до двенадцати часов дня? – В школе. – Кто может это подтвердить? Чонгук немного стопорится от такого вопроса. – Кто? Да все. Одноклассники, я имею ввиду. И в кафетерии… тоже. – Вы присутствовали на всех занятиях? Или куда–то отлучались? – Нет, я был на всех уроках. – Хорошо, я вас понял, мистер Чон. Спасибо за то, что уделили мне время, и примите мои соболезнования. Чонгук ничего не говорит в ответ на фразу, произнесенную дежурным голосом. Полицейский отходит на несколько шагов, продолжая что-то записывать в протокол. Позади хлопает дверь, заставляя Чонгука крупно вздрогнуть, а после по ступеням возле него спускается человек в медицинской форме. Практически не глядя, он сует Чонгуку какую-то бумажку, затем обращаясь к тому полицейскому с протоколом. – Я вызвал труповозку. Если ничего больше не нужно, мы поехали. Полицейский кидает взгляд на миссис Чон, с которой все еще воюют двое его коллег. Она до сих пор порывается ехать за своей дочерью, отказываясь отвечать на все вопросы. – Дай дамочке успокоительное. А то мы тут до вечера торчать будем. Чонгук первым замечает яркое розовое пятно в отдалении. Приблизившись, порядком потрепанная Ханён окидывает взглядом суетящихся незнакомых людей, после чуть капризно спрашивая: – Мама, что здесь происходит? – Господи, Ханна! Едва увидев сестру, мама бросилась к ней с такой скоростью, словно всю жизнь принимала участие в марафонах на каблуках. Чонгук даже припомнить не может, когда в последний раз кто-либо из родителей обнимал его настолько же крепко. Когда в последний раз они вообще… переживали о нем? – Где ты была?! Почему не берешь трубку?! – У меня стоит на беззвучном. – Лицо Ханён выражает все недовольство этого мира, словно кто-то посмел отказать ей в записи на ноготочки в вечер Рождества. – Кто-нибудь объяснит мне, в чем дело? Вместо ответа мама лишь крепче обнимает Ханён. Она едва сдерживает истерику, а звуки, которые издает женщина, похожи на плач раненого зверя. Неужели… неужели она скорбит об отце? Дальнейшие события запомнились Чонгуку очень смутно. Будучи не в силах зайти в дом, где находилось мертвое тело отца, он продолжал сидеть на крыльце. Маму и сестру опрашивали здесь же, поэтому он мог слышать часть их разговора. Сегодня маму отпустили с работы пораньше, поэтому она оказалась дома первее всех. На тело мужа наткнулась в гостиной. Он лежал возле телевизора в скрюченной позе, вся в неровностях кожа потемнела, будто обуглилась. Рядом валялись пустые бутылки, пиво было разлито по полу. Похоже, особенно сильно ее раздосадовало то, что ковер теперь придется везти в химчистку. Как понял Чонгук, он подошел немного погодя после матери, а потому не стал слушать дальше. Он только поднялся, собираясь зайти в дом, как дверь снова распахнулась, и двое мужчин вынесли на носилках тело под простыней. Чонгук видел свесившуюся безжизненную руку с багровой кожей. И отказывался верить в то, что там, под простыней, действительно лежит его отец. Казалось, он не мог покинуть этот мир так просто. Ханён нерешительно останавливается за спиной Чонгука, но совсем не торопится заходить внутрь. Маму все еще опрашивают, поэтому она, наверное, совсем не знает, куда себя деть. Распахнув тяжелую дверь, Чонгук оглядывается на сестру и указывает внутрь приглашающим жестом. – Сдурел, что ли? У нас в доме был труп, я не пойду туда первая! Чонгук морщится. – Это не какой-то там труп, это наш отец, Ханён. Прояви к нему хоть капельку уважения. Сестра лишь громко фыркает, продолжая оставаться на месте. Чонгук вздыхает. Ну что же… Уже вечереет, поэтому длинный коридор утопает во тьме. Немного жутко. – Видишь, как стремно? Как в склепе. – Ханён тоже заглядывает внутрь. – Только не говори, что все еще боишься призраков… – Слабая ухмылка трогает губы Чонгука. И пока сестра начинает рьяно отпираться, он перешагивает порог. Щелкает выключателем. Свет не загорается. – Ханён, дай свой телефон. – Зачем это? Ты его уделаешь своими грязными ручонками. Ничего не дам, возьми свой! – Мой сел. Нужен фона… А, теперь понятно. Под подошвами ботинок что-то громко хрустит, отчего сестра подскакивает и уносится прочь из дома. – Глупая. Это же всего лишь осколки. Всего лишь, но странно то, что все пять лампочек в коридоре лопнули разом. Это от какого-то скачка электричества, интересно, или от чего?.. Пока раздумывает, Чонгук шагает дальше по коридору, невольно замирая напротив проема в гостиную. Его широко распахнутые глаза оглядывают излюбленное кресло отца, темное пятно на мамином ковре, разбросанные повсюду бутылки, и останавливаются на развороченном телевизоре. Обычно в гостиной темно из-за задернутых штор, но полицейские и медики, видимо, их распахнули. Поэтому прекрасно было видно, в каком гневе пребывал отец, когда пытался бороться с барахлящим телевизором ударами своих кулаков. Тело Чонгука покрывается мурашками, стоит только представить, что на месте телевизора могла оказаться его голова. Произойди то, что произошло, часов на двенадцать раньше, он мог бы быть мертв. Стараясь не думать об этом, Чонгук уходит к себе наверх переодеваться. Фиолетовые пятна в отражении тоже заставляют задуматься. Надень он сегодня утром рубашку с рукавами покороче – полицейские могли заметить синяки на его предплечьях. Кто-нибудь бы обязательно об этом спросил. А даже если бы не спросил, свежие синяки могли сыграть против него самого. Убить отца на фоне личной ненависти – отличный мотив. Однако, к счастью, все разбивается о то, что весь сегодняшний день Чонгук провел в школе. Как хорошо, что он все-таки не стал прогуливать. От всех этих если бы да кабы у Чонгука начинает кружиться голова. А может быть, от голода, ведь последний раз он ел в двенадцать, а сейчас уже половина седьмого.

***

Чонгук боится заходить домой. Очень боится. Он стоит перед дверью с облупившейся краской добрых пятнадцать минут и все никак не может решиться. Надеется, что, может, успеет выветриться. Однако с каждой минутой становится все холоднее, а он – в легкой рубашке-поло. Поэтому все же приходится толкнуть тяжелую дверь и осторожно прокрасться внутрь. Дома темно, только голубоватый свет из гостиной яркими всполохами мельтешит на стене коридора. Спортивный комментатор в телевизоре громко орет, поэтому Чонгук надеется незаметно прошмыгнуть к себе в комнату. Авось увлеченный футбольным матчем отец его не заметит. Нет, он замечает. Будто только Чонгука и высматривал, только его и дожидался. Властный хриплый голос приказывает: – Чонгук, подойди сюда. – Пап, я- – Молчать. Я сказал, подойди сюда. Весь сжавшись, Чонгук слушается. Лицо отца спокойно, но только внешне. Судя по трепещущим ноздрям, тот ужасно зол. – Сколько сейчас времени? Опустив глаза, Чонгук робко отвечает: – Половина седьмого. – Во сколько ты должен был быть дома? – Не позже пяти. Я знаю, пап, я сильно- – Молчать!! – Рычит отец, со всей силой швыряя в Чонгука бутылку пива. Она разбивается о тумбу под телевизором всего в десяти сантиметрах от его ноги. Вспоминать о том, что Ханён разрешено появляться дома позже десяти вечера – очень опасно. – Ты нарушил комендантский час, поэтому будешь наказан. Ложись. В теле немедля вспыхивает фантомная боль. Превозмогая привитый страх, Чонгук слабо пытается протестовать, что ему уже далеко не десять, однако это лишь сильнее злит отца. – Ты еще смеешь со мной пререкаться, щенок? Делай, что я тебе говорю и не спорь. Кусая губы, чтобы не разреветься, Чонгук настолько медленно, насколько это возможно, подходит к креслу. Он все еще помнит самый первый раз, когда отец выпорол его ремнем за то, что какие-то мальчишки довели Ханён до слез, а Чонгук не мог за нее заступиться. Ощущая ровно тот же детский страх, он ложится животом на чужие острые колени. Отцу плевать, что он уже далеко не ребенок, метод воспитания остается прежним. Пятнадцать ударов тяжелым ремнем с большой металлической бляшкой. Если будет сопротивляться – еще пять сверху. И десять, если проронит хоть одну слезинку. Однако что-то не так, Чонгук улавливает это по тому, как отец, пошарив рукой по полу возле кресла, шипит сквозь зубы: – Чертова сука Лорейн, опять куда-то дела. Ну ничего, значит, будем так, по старинке. Хлесткий удар тяжелой ладонью прилетает по заднице. Чонгук вскрикивает настолько тихо, насколько его может заглушить по-прежнему орущий телевизор. Отец бьет размашисто, очень больно и с рваными интервалами, чтобы каждый последующий удар был полной неожиданностью. Гребаный садист. После десятого удара он принимается стягивать с Чонгука брюки, обосновывая это тем, что ткань слишком толстая, его воспитательная методика плохо доходит. Добавляет еще пять ударов за то, что Чонгук пытался сопротивляться. После пятнадцатого удара отец неожиданно тянет вниз и нижнее белье, чего раньше никогда не делал. Чонгук испуганно замирает, когда тот ласково оглаживает его ягодицы. А затем бьет наотмашь особенно хлестким ударом. Снова гладит саднящую кожу. Затем опять бьет. Чонгук уверен, что количество ударов давно перевалило за двадцать, но отец все равно продолжает хлестать его, с каждым разом заласкивая нежную кожу все дольше. С диким беспомощным ужасом он слышит чужое потяжелевшее дыхание, а чуть двинувшись, ощущает, что у отца эрекция. Становится так отвратительно, так мерзко от самого себя, что Чонгук несдержанно всхлипывает. Отец резко тянет его за волосы, вынуждая поднять голову. Шипит в лицо, отчего в нос забивается стойкий запах перегара. – Эта сука, твоя мать, не подпускает меня к себе уже полгода, а сама ходит сиськи наружу, жопой своей крутит перед начальником. Наверняка обхаживает его богатенький хуй. А мне что делать, а? Чонгук не знает. Он честно не знает. Слезы катятся по щекам. Так страшно. Отец гораздо сильнее, Чонгук совсем беспомощен перед ним. – Пожалуйста, помогите, кто-нибудь… Спасите меня, пожалуйста… – Что ты там бормочешь? – Отец недовольно встряхивает его, а после скидывает с коленей на грязный ковер. Чонгук чувствует себя абсолютно ватным, конечности совершенно не слушаются его, поэтому он успевает отползти лишь на полметра, когда чужое тело грузно придавливает его к полу сверху, заставляя охнуть. – Мы с тобой никому ничего не расскажем, верно, Чонгукки? Ты поможешь папочке всего один раз, а после я тебя отпущу. Если хорошо попросишь, я даже куплю тебе мороженое или что ты там любишь. Только будь паинькой и не мешай папочке. У Чонгука все внутренности покрываются ледяным холодом. Его собственный отец говорит ему такое? Его собственный отец приспускает растянутые треники, под которыми ничего нет, а после теснее вжимается меж голых ягодиц? Это точно его любящий отец, который в детстве с улыбкой подхватывал его на руки и каждую неделю водил в кафе-мороженое? Чонгук совершенно не знает, откуда у него взялись силы, а главное, смелость оттолкнуть отца. Возможно, бушующая буря эмоций внутри придала ему сил. Возможно, отец был слишком пьян. Это было и не важно. Важно только то, что Чонгук сумел выбраться из-под чужого, насквозь провонявшего потом тела и сбежать, устремляясь вверх по лестнице в свою комнату. О том, что на его двери совсем нет замка или хотя бы хлипкой щеколды, Чонгук вспоминает, только когда обессиленно сползает по этой самой двери на пол. Где-то вдали глухо слышатся ругань и топот отца. Он сильно отстал, пока пытался подняться на заплетающиеся ноги. Но уже совсем скоро будет здесь, не пройдет и нескольких минут. Чонгук не знает, что ему делать. Наверное, нужно было бежать на улицу. Просить соседей вызвать полицию. Теперь уже поздно. Ругань внезапно обрывается, сменившись криком, а после слышится какой-то грохот. Этот грохот постепенно нарастает, звучит в ушах набатом, сливаясь в какой-то один белый шум, и Чонгук просыпается. Несколько мгновений он может ощущать только лишь свое донельзя горячее тело, покрытое испариной ужаса. Дышать тяжело, во рту все пересохло. В голове – полная сумятица. Затем он улавливает какой-то шум, которого не замечал прежде. Внизу, кажется, в гостиной. Телевизор. Внизу в гостиной очень громко работает телевизор. Посреди ночи. Чонгук подумывает о том, чтобы снова заснуть, но телевизор слишком громкий, мешает. Приходится нехотя покинуть нагретую кровать и спуститься вниз. К его удивлению, мама и Ханён уже здесь. Первая – сильно раздражена, вторая – сонно трет глаза. Все втроем они недоуменно глядят друг на друга, затем – на телевизор. Тот работает вообще неизвестно как, ведь половина его попросту отсутствует. Не иначе, чудо какое-то. – Выключи его, Чонгук! – кричит Ханён, но ее голос теряется на фоне общего шума. – Выключи быстрее, мне страшно! Чонгук не слышит ее. Судя по звуку, спортивный комментатор по-прежнему освещает события какого-то футбольного матча, однако на экране, – по спине бежит стая мурашек, а внутренности крутит, будто на американских горках, – лишь чьи-то глаза с узкими зрачками-щелочками. Казалось, они пристально наблюдают за происходящим. Сестра дергает его за руку, и только тогда Чонгук выныривает из нахлынувшего на него наваждения. Вдвоем они ищут пульт, но даже со светом так и не могут его отыскать. Вконец выйдя из себя, мама выдергивает вилку из розетки, отчего резко становится очень тихо. Уходя к себе в комнату, она бормочет что-то о том, что нужно выбросить этот хлам на помойку. Сонно зевая, Ханён следует за матерью. Прежде чем выключить свет и тоже отправиться спать, Чонгук оглядывается на гостиную. Кажется, что из телевизора за ним по-прежнему кто-то неотрывно наблюдает. Передернув плечами, он торопится вернуться в свою комнату. В кровати на него накатывают обрывки недавнего сна. Это был его прошлый День рождения. Компашка Майерса поздравила его тем, что закрыла в одном из дальних классов. Хорошо, что уборщица услышала шум и прибежала выяснять, в чем дело. Если бы не она, Чонгук проторчал бы там неизвестно сколько – ленивый охранник редко забирался в такие дали. А отец тем вечером оступился на лестнице в темноте и сломал ногу. Месяц провел в больнице. Вернувшись, продолжал убеждать всех, что на него выскочила какая-то тень – собака или барсук, черт его знает, – и сбила с ног. Злился, что не может пнуть Чонгука ногой так же сильно, как прежде. О том, что он пытался сделать с ним – ни слова. Вспоминая все это, прокручивая в голове, Чонгук приходит к одной мысли. И пусть она неправильная, невероятно аморальная, и ему страшно самому себе признаваться в этом, но смерть отца становится для него… облегчением.