Там, где обитает зло

      – Доброе утро, тетя Мэдди. – С кривоватой улыбкой приветствует Чонгук, заходя на кухню. – Уже позавтракали?              – Да уже часа три как, – ворчливо отзывается тучная, приземистая женщина, расплывшимися чертами лица отдаленно похожая на мать. Казалось, что у них не десять лет разницы, а все двадцать. Наверное, мать выглядела бы примерно так же, если бы дожила до благородной пенсии. – Тебя же не дождаться…              – Что вы сказали?              – Говорю, садись, я накрою на стол, племянничек мой любимый! – Со всем возможным радушием отзывается тетка, из-за натянутой широкой улыбки вмиг становясь похожей на шарпея. – Что будешь – панкейки или яичницу с беконом?              – Ого, да вы прям хозяюшка, тетя, столько всего уже успели приготовить. – Чонгук вдруг совершенно ни к месту хихикает за ее спиной, так что Мэдди недоуменно оборачивается, однако тот как ни в чем не бывало продолжает: – Давайте панкейки, люблю сладкое. Тэхён-а, у нас остались взбитые сливки?              – Что? – Тетя снова оборачивается с еще более ошарашенным лицом. – С кем ты разговариваешь?              Чонгук улыбается в ответ на прищуренный взгляд.              – С котом, а что?              – Ты разговариваешь… с котом?              – Ну да. А вы разве нет?              Еще мгновение поглядев в чужие донельзя честные глаза, Мэдди трясет головой и молча отворачивается обратно к плите. Разве кота звали не как-то иначе?..              Когда она опускает тарелку слегка подгоревших, порядком остывших панкейков перед Чонгуком, тот благодарит все с такой же странной кривоватой улыбкой неясного происхождения, а затем щедро украшает завтрак взбитыми сливками.              Заметив это, Мэдди озадаченно замирает. Когда мальчишка успел взять сливки из холодильника? И главное, почему она этого совершенно не слышала?..              Погруженная в свои раздумья, хмурая Мэдди грузно опускается за стол по правую руку от Чонгука. Тот всегда неизменно занимал место во главе стола, как когда-то раньше делал его отец.              – Как там Билли, Уилли, Дилли? – Расправившись с панкейком в три укуса, с набитым ртом интересуется Чонгук. – Не скучают без вас?              – Ах, нет, все очень заняты работы, особенно старшенький, Билли. У него ведь совсем недавно второй сын родился – такой очаровательный карапуз, вылитый Билли в детстве! И как же прекрасно, что он совсем не похож на свою мать – она бы своими генами всю нашу аристократическую породу испортила. – Прикрывая рот ладонью, доверительно сообщает тетка, а после тяжело вздыхает. – Хотя я, конечно, была против второго ребенка, но не будем же мы грех на душу брать, уж если такое случилось, то пусть рожает. Я так Билли и сказала. Больше детишек – оно ведь в любом случае хорошо. Ничего, потеснятся как-нибудь в однушке, в тесноте да не в обиде, верно?              Мэдди заискивающе улыбается, однако непробиваемый мальчишка лишь согласно мычит и отчего-то совсем не торопится жалеть ее бедного старшего сыночка, в одиночку взвалившего на себя всю семью.              – Ну а ты-то что? – Она пробует зайти с другого боку. – Когда детишек заведешь?              – Не планирую, – лаконично отзывается Чонгук и в следующее мгновение вздрагивает от того, насколько громко восклицает тетка, всплеснувшая руками.              – М-матерь божья! Как же так? Ты что, совсем с ума сошел? Дети – это ведь смысл жизни!              Она едва не хватается за сердце, а Чонгук кривится, будто увидел блевоту.              Тетка еще долго могла бы сидеть ахать да охать, но к счастью, под потолком что-то громко скрипит, привлекая ее внимание.              – Не дом, а развалюха, прости господи! Вечно что-то где-то трещит, журчит, воет. Того и гляди, потолок на голову упадет… Я бы на твоем месте боялась тут жить – это просто-напросто опасно! Еще и крыша, поди, постоянно течет. – Ворчит она, после скрещивая руки на груди. – Красная цена этому дому – двадцать тысяч. За большее ты его вряд ли продашь! А мы тебе предлагаем тридцать. Мы ведь родственники, как никак. Ты – сын моей единственной сестры, я тебя люблю как родного, Чонгук. Поэтому прямо говорю, не будь дураком, соглашайся. Тем более, что за эти деньги в соседнем штате можно купить очень симпатичный домик, для одного площадь за глаза, великолепное состояние! Дилли бы помог со всеми документами, он ведь у меня юрист. Почетная профессия, между прочим!              Чонгук лишь на мгновение скалится украдкой, а затем все тем же ровным голосом отвечает:              – Меня все устраивает.              – Ну, как знаешь! Я же тебе только добра желаю, – с приторной добротой в голосе отзывается тетка.              Она собирается добавить что-то еще, но из гостиной вдруг доносится какой-то шум.              Включившийся сам собой телевизор бодрым голосом какого-то комика громко заявляет:              – Дальние родственники – это всегда как снег на голову: неожиданно, неприятно, но рано или поздно отступит!              Чонгук улыбается, а тетя Мэдди смешно пучит глаза, вдруг хватая его руку своей пухлой ладошкой.              – Бежать отсюда надо! Здесь какие-то нечистые силы водятся! Потусторонняя сущность, – едва ли не по слогам говорит она и в следующий миг нещадно крестится. Отчаянная молитва отскакивает от зубов невнятной тарабарщиной.              – Неужели? – Многозначительно ухмыльнувшись, Чонгук поднимается, чтобы скинуть посуду в мойку (любимая тетя любезно взяла на себя обязанности домохозяйки).              – Истинно так! – С жаром кивает она, а затем громко шепчет: – Мне постоянно кажется, что на меня кто-то смотрит…              Тэхён смеется за ее спиной.              Чонгук не может удержаться от ответной улыбки.              Тетя Мэдди трактует это на свой лад и потому сварливо пыжится.              – Ты мне не веришь? Думаешь, я совсем старая, из ума выжила?              – Ну что вы, тетя, я никогда так не думал, – вполне убедительно врет Чонгук. Прежде чем скрыться с кухни, он невзначай роняет: – К тому же, я тоже его вижу.              – Кого – его? – Удивленно переспрашивает она, но мальчишки и след простыл. Только по спине пробежался неясный холодок.              Передернув плечами, Мэдди сильнее кутается в порядком потрепанную шаль, а затем встревоженно оглядывается. Тени в углах в этот момент кажутся ей какими-то особенно черными и пугающими.              На краткий миг она даже жалеет, что вообще приехала сюда, поддавшись уговорам старшего сына, но затем все же снова берет себя в руки. Нужно сделать это.              Мальчишка вступит в наследство уже через неделю, и за это время Мэдди просто обязана всеми правдами и неправдами уломать его добровольно отказаться от этого дома. После ранней смерти мужа дети – единственное, что у нее осталось, и потому она сделает все возможное для благополучия каждого из них.              А дрянному мальчишке Лорейн все равно ни к чему такие хоромы. Билли со своей Милли смогут распорядиться здесь гораздо лучше. Она, конечно, та еще лентяйка и бестолковка, поэтому придется какое-то время пожить с ними…              Вот только проблема была в том, что прошло три дня с тех пор как, как Мэдди приехала сюда, а ей так и не удалось хоть на пару шагов приблизиться к своей цели.              Мальчишка Лорейн был настолько непробиваемым, что на него не подействовали даже ее слезы и безупречно разыгранный сердечный приступ – а это, между прочим, всегда безотказно работало на всех мужчин ее семьи.              Этот Чонгук вообще был жутко странным. Жил здесь в темноте в полном одиночестве, не работал и, похоже, даже не собирался начинать. Бросил школу, что по мнению Мэдди было верхом неудачника.              А еще он порой глупо хихикал за ее спиной, хотя на то совершенно не было причины, часто смотрел отсутствующим взглядом, витая где-то в своих облаках, или что еще хуже – пристально следил за чем-то, ей недоступным.              Мэдди не раз слышала, что он разговаривает с кем-то у себя в комнате на втором этаже, куда поднимался рисовать картины, однако никогда не могла там никого застать, как бы не старалась.              Однажды, когда она собиралась спуститься в подвал во время уборки дома и только-только взялась за ручку, в ее руку мгновенно впилась чья-то чужая – бледная и до ужаса ледяная, будто у покойника, а сверху нависла довлеющая высокая тень.              Мэдди вскрикнула слабым от испуга голосом, в тот же миг почувствовав, как по спине побежали капли ледяного пота.              Смутная тень приобрела черты лица ее племянника. Сверкая своими дикими глазами, показавшимися ей тогда безумными в своей плотоядности, он сказал тихо, но очень отчетливо и предельно ясно:              – Не суй туда свой любопытный нос, не то поплатишься жизнью.              А затем ослепительно улыбнулся и исчез в то же мгновение. Словно и не бывало.              Мэдди, резко ослабшая и сползшая вниз по стене, еще долго полу-лежала на полу, не в силах оправиться от пережитого первобытного ужаса, пока не услышала оклик Чонгука. В первую секунду она инстинктивно шарахнулась от него, собираясь бежать из дома и не оглядываться, но тот выглядел таким растерянным и был настолько искренне обеспокоен ее состоянием, что Мэдди даже начало казаться, что ей все привиделось. Тем более, что ее племянник был не таким высоким и крепким, как та странная тень…              В доме также оказалась вторая запертая от нее комната. Насколько Мэдди помнила, на том месте располагалась спальня Лорейн и ее непутевого мужа, и по всей видимости, там находилось нечто очень ценное, раз Чонгук всюду таскал с собой ключ на веревочке от этой комнаты и никогда нигде не оставлял его, не снимая даже в душе.              Мэдди здраво рассудила, что снять ключик с мальчишки можно только тогда, когда тот спит, поэтому в первую же ночь решила прокрасться к нему в комнату под покровом темноты. Тем более что их комнаты как нельзя более удачно соединялись общей большой террасой.              Однако к ее удивлению, мальчишки на месте не оказалось. Он спал в какой-то другой комнате, а в этой лишь рисовал.              На вторую ночь Мэдди аккуратно обшарила весь верхний этаж, но остальные комнаты оказались до ужаса пусты. Единственная мебель на этом этаже – кровать и шкаф – находилась в ее комнате.              Стоило только это осознать, как Мэдди мгновенно ощутила неясную, смутную тревогу.              Второй этаж теперь казался ей ужасно пустынным, менее обитаемым, менее живым. Пугающим до дрожи.              Тревога только усилилась, когда на следующее утро она увидела свежие синяки и царапины на руках Чонгука. В памяти тут же вспыхнули едва различимые крики, которые она слышала ночью с первого этажа и тогда приняла за естественный шум старого дома.              Мальчишка улыбался сильнее обычного, отвечал совсем невпопад и все смотрел куда-то за спину Мэдди. В какой-то момент ей даже стало казаться, что тот незаметно сошел с ума. Следом в голове вспыхнули мысли об одержимости.              Чонгук в этот момент никак не мог перестать смотреть на Тэхёна, что всячески смешил его, изображая, как своим длинным черным когтем ковыряется то в ее волосатом ухе, то в крючковатом носу. В какой-то момент он ухмыльнулся:              – Твоя тетка всерьез думает о том, чтобы купить крест, Евангелие и вызвать батюшку освятить дом.              – Когда-то я думал о том же самом, – смеется Чонгук, а тетя Мэдди вскидывает на него свой изумленный взгляд.              – Что?.. – Переспрашивает она совершенно потерянно и, как ему кажется, с легким испугом.              – Это не поможет, – донельзя серьезным тоном отвечает Чонгук.              – Ну вот, ты напугал ее еще больше, – вздыхает Тэхён с притворным сожалением. По искрящемуся взгляду видно, до чего же ему весело.              Чонгук с нежностью улыбается. Пожалуй, он не зря позволил умаслить себя на то, чтобы тетя Мэдди задержалась здесь подольше.              Когда она только-только заявилась на порог два дня назад, он просил Тэхёна воздействовать на тетю, придумать что угодно, только бы она больше не беспокоила его своим присутствием и вечным нытьем про своих сыновей, у каждого из которых какая-то невероятно крутая, суперуспешная работа, но отчего-то каждый из них едва сводит концы с концами. И по всей видимости, старшему кузену, несчастному в особенности, помочь мог только дом Чонгука, от которого тот должен был немедля отказаться, до слез растроганный чужой тяжелой судьбой.              Вот только Чонгуку – какая жалость – было глубоко плевать что на тетку, что на каждого из ее отпрысков. Семейка кровососущих паразитов, наглых до невозможности, что вспомнили о его существовании, только когда увидели в этом выгоду.              Чонгук бы и рад был выставить ужасно соскучившуюся по нему тетку за порог, но к несчастью, Тэхён увидел в этом какое-то невероятное развлечение. В одно мгновение тот понял, что возлюбленный не станет ограничивать его, а значит, можно позволить себе вдоволь нарезвиться с новой игрушкой.              Ясно как день было видно, что ему просто жизненно необходима новая жертва. Свежая добыча, над моральным состоянием которой можно всласть поизмываться, упиваясь чужим букетом чувств и эмоций.              Уже вскоре Чонгук понял, что тоже может извлечь для себя выгоду из присутствия тети Мэдди дома. Во-первых, оказалось жутко весело игнорировать все ее нисколько не тонкие намеки, а во-вторых, Тэхён, после того как пугал тетку и напитывался чужими яркими эмоциями, неизменно отыскивал Чонгука, где бы тот ни находился, и валил на любую горизонтальную (и не очень) поверхность, налетая с кусачими поцелуями.              Порой они настолько увлекались, что сшибали все подряд, и тогда тетя Мэдди обязательно прибегала посмотреть, откуда вдруг такой ужасный шум. Незадолго до того, как распахнется дверь, Тэхён обычно плотоядно скалился, обещая вернуться вечером, когда они останутся в подвале только вдвоем. О, Чонгук ждал этого с предвкушением, ибо тогда Тэхён набрасывался на него с троекратным вожделением.              Запечатывая рвущиеся наружу стоны глубоким, мокрым поцелуем, тот нещадно вдалбливался в его разгоряченное тело, влажное от испарины и настолько податливое, что это заставляло терять последние остатки самообладания.              В такие моменты Чонгуку было совершенно не жалко, чтобы тетка осталась у него еще на месяц.       

      ***

             На третью ночь Мэдди с трудом нашла в себе силы спуститься вниз. Если бы не природное любопытство, беспрестанно подзуживающее на ухо, она бы и вовсе предпочла этого не делать.              Дом пугал ее. Здесь определенно происходило что-то плохое, она чувствовала это. В темноте коридоров и комнат постоянно мерещилось, будто кто-то стоит и смотрит на нее, а по вечерам, когда она запиралась в своей пустой белой комнате, за дверью постоянно слышались какие-то шорохи и поскребывания.              Ночью тоже не было покоя – мучили кошмары. Старшего сына убили при ограблении банка. Среднего столкнули под колеса приближающегося поезда метро. У младшего случился передоз от наркотиков. Каждый из них умирал на ее руках, пока Мэдди абсолютно ничего не могла сделать.              Просыпаясь в слезах, она думала, что не может быть ничего хуже смерти собственных детей. А потом ей приснилась Лорейн. Ее бесформенное как мешок тело медленно покачивалось, поскрипывая веревкой, пока не перевернулось к Мэдди лицом. Ужасно распухшим, синюшным лицом с красными от крови белками. На треснувших губах зиял широкий оскал.              На ощупь спускаясь по широкой лестнице, Мэдди всячески пыталась убедить себя в том, что это просто глупый кошмар, навеянный ее дневными страхами, однако слова сестры упорно не шли из головы.              «Скоро встретимся. Ты умрешь сегодня».              Мэдди вдруг оступилась и с тихиим вскриком полетела вниз, но к счастью, до конца лестницы оставалась всего пару ступенек. Она лишь приложилась о пол коленями, а в остальном осталась цела.              Потирая саднящие ладони, Мэдди с трудом поднялась (все-таки физически тяжелая работа состарила ее тело раньше времени) и только сделав шаг в сторону, поняла, что подвернула ногу. Это несколько раздосадовало ее, потому что могло вызвать вопросы со стороны мальчишки.              Кое-как она поковыляла в сторону спальни Чонгука, молясь, чтобы ее вскрик не разбудил мальчишку, ведь еще издалека приметила, что дверь приоткрыта. Поскрипывающий под ногами пол играл против нее.              Осторожно приблизившись к спальне, Мэдди на несколько мгновений затаилась, потому как из комнаты не доносилось ни звука. Затем так же осторожно выглянула из-за косяка.              Впотьмах она различила аккуратно заправленную кровать. Пустую. Чонгука здесь не было.              Мэдди постигло запоздалое осенение. То-то когда она убиралась в доме, ей показалось странным, что в этой комнате совсем нет личных вещей мальчишки, а в шкафу лишь пара вещей, больше подходящая для взрослого мужчины. Должно быть, здесь жил его непутевый папашка.              Но где же тогда спит сам мальчишка? Неужели?..              Мэдди ощутила, как от страшной догадки по рукам побежали мурашки.              Развернувшись, она медленно побрела обратно, каждый раз морщась, когда ногу простреливало болью.              Мэдди твердо решила, что поднимется к себе в комнату, сейчас же соберет чемоданы и покинет этот дом с первыми лучами рассвета, чтобы никогда больше не возвратиться сюда вновь. Этим она только убережет Билли и его очаровательных детишек от беды.              Позади справа раздался какой-то звук, будто чей-то слабый голос, и Мэдди, уже было поднявшаяся на пару ступеней, остановилась.              Медленно обернувшись, она уперлась взглядом в коричневую подвальную дверь. Приглушенный звук повторился, и на этот раз в нем определенно можно было различить чей-то болезненный стон.              Это только подкрепило мысли о том, что мальчишка замешан в каких-то сатанинских обрядах и в своем подвале наверняка приносит жертвы Дьяволу.              Мэдди сама не заметила, как оказалась возле двери и приложила к ледяному дереву ухо. То, что она услышала за дверью, вызвало в ней настолько первобытный ужас, что Мэдди не могла даже пошевелиться, так и стояла с бешено колотящимся сердцем, словно примерзла к полу. Отшатнулась лишь тогда, когда из-под двери хлынула черная в полутьме кровь. От ее мерзкого, сырого запаха немедленно замутило.              Спиной ощутив волны могильного холода, Мэдди обернулась. И тут же едва не умерла на месте.              Черная тень возвышалась над ней подобно горе, языки адского пламени лизали ее спину.              Белые радужки монстра неотрывно наблюдали за каждым, самым мельчайшим движением, а затем он с громогласным рычанием схватил ее за горло своей мощной бугристой лапищей, с легкостью оторвав от пола. Длинные изогнутые когти вспороли тонкую кожу на шее. Хлынула кровь.              Мэдди засипела от ужаса, по изборожденному морщинами лицу потекли слезы. Она знала, что спасения нет, и потому зажмурила глаза, ожидая неминуемой смерти.              По ушам вдруг ударил вкрадчивый, бархатистый голос, текучий как мед.              – Разве я не предупреждал, что не стоит совать свой длинный нос туда, куда не следует?              Мэдди в удивлении распахнула глаза. И тут же снова зажмурилась, ослепленная красотой падшего темного ангела с невыразимо глубоким, пристальным взглядом. Должно быть, к ней явился сам Люцифер, чтобы утащить с собой в Ад.              – Ад? – С усмешкой переспросил ангел. – О нет, тебе не светит ничего, кроме забвения. Какой уж тут Ад?              Тэхён с нежностью смотрел на трясущуюся в его руке женщину, в одно мгновение постаревшую еще на десять лет. Та ничего не ответила, поэтому он позвал:              – Посмотри сюда.              Повинуясь карамельному голосу, Мэдди снова раскрыла глаза.              Посреди темного холла на длинной веревке колыхался труп Лорейн. Рядом висела пустая петля.              В голове раздался скрежещущий голос сестры.              Скоро встретимся...              Ты умрешь сегодня.              Завопив, Мэдди засучила ногами в попытках выбраться. Сама того не ожидая, она вдруг шмякнулась на пол. Здоровую лодыжку тут же обожгло болью.              Ангел снова обернулся монстром и, сверкая широким оскалом с острыми зубами, предвкушающе пророкотал:              – Беги, если сможешь.              Кто нарушит покой его хозяина, тот поплатится за это жизнью.       

***

      Распахнув тяжелую дверь, Чонгук видит на крыльце своего дома двое полицейских. Мистера Биглоу, что безуспешно пытается заглянуть ему в глаза, а также его вечно хмурого напарника Джо. Даже не поздоровавшись, второй сразу переходит к делу:              – Мистер Чон, скажите, что вам известно о местонахождении госпожи Мэддисон Мари Кворрел?              – Полегче, Джо, – осаживает мистер Биглоу, прекрасно осведомленный об особой нелюбви напарника к этому месту, и обращается к Чонгуку куда более мягко, но с толикой плохо скрываемой грусти: – Здравствуй, сынок, давно не виделись.              – С тетей Мэдди что-то случилось? – Обеспокоенно спрашивает Чонгук.              – Старший сын госпожи Кворрел заявил о ее пропаже. – Тон Джо полов суровости, а сам он с подозрением щурится: – По его сведениям, госпожа Кворрел отправилась навестить тебя еще неделю назад.              – Ах, да, мы действительно виделись! – Взволнованно подтверждает Чонгук. – Тетя приезжала ко мне, но в тот же день уехала обратно.              – Почему?              – Она точно не сказала, но, я думаю, ей просто… было тяжело здесь находиться. – Чонгук скорбно вздыхает, после заглядывая в глаза обоим полицейским. – Ну, вы знаете, все-таки здесь умерла ее сестра…              – Не продолжай, – с сочувствием говорит мистер Биглоу, похлопывая Чонгука по плечу.              – Нет, продолжай. – Настаивает Джо. – Что было дальше? Твоя тетя сказала, каким именно способом собирается отправиться обратно домой?              Чонгук оборачивается, оглядываясь в глубину дома, будто что-то привлекло его внимание.              – Извините, мой кот что-то уронил, одну минуту. Проходите пока! – Кричит он, скрываясь в одной из комнат.              Переглянувшись, двое полицейских заходят внутрь. Мистер Биглоу замечает, как его напарник невольно ежится от царящего дома холода. Изо рта едва ли пар не идет. И это несмотря на май месяц!              – По счетам он, что ли, не платит? – Ворчит Джо, намекая на полное отсутствие света. Мистер Биглоу не отвечает, поэтому они молча идут дальше по коридору, останавливаясь меж двух комнатных проемов. Слева гостиная, справа кухня-столовая, в обеих наглухо занавешены окна.              Джо удивленно крякает, и как раз в этот момент словно из воздуха перед ними появляется Чонгук, сверкая немного диковатым взглядом.              – Так что случилось с тетей Мэдди? Я не очень понял, она пропала?..              Джо оглядывает его наспех заправленный халат, еще минуту назад завязанный идеально, и только лишь затем отвечает:              – Миссис Кворрел не доехала домой.              – Формально говоря, – добавляет мистер Биглоу, – она и не уезжала из Дэнвича.              – Разве такое может быть? – Спрашивает Чонгук. И не может сдержать ухмылки.              – Да, если она уехала, например, с кем-то на частной машине. В таком случае отследить ее перемещение практически невозможно. В этом районе слишком мало камер.              Двое полицейских с тупым вниманием глядят на Тэхёна, что с важным видом ходит перед ними туда-обратно, заложив руки за спину. Будто командир перед зелеными новобранцами.              Чонгуку вспоминается герцог Игторн из “Мишек Гамми”.              – Но с чего бы тетя Мэдди поехала домой на чьей-то машине? – Задает он вполне резонный вопрос. – Когда есть самолет или, в крайнем случае, поезд.              – Не было билетов. А ей нужно было попасть домой как можно скорее. Потратить деньги на отель жаба задушила. – Все тем же менторским тоном отвечает Тэхён и вдруг резко разворачивается, тыча пальцем в лицо Джо. – Вы опросили соседей в округе, они подтвердили, что видели, как мерзкая старуха уехала. Номеров машины никто не запомнил.              – Ага, – только лишь и отвечает Джо, смотря на него все тем же пустым взглядом.              – Умница, – Тэхён довольно улыбается. – А что случилось со старой теткой по дороге – уже вряд ли узнаешь. Водитель ограбил и убил, или еще в какую передрягу встряла – неизвестно. Однако совершенно точно и ясно, что Чонгук-и ни в чем не виноват. Виноват я, – скалится он.              – Тэхён, – обеспокоенно одергивает Чонгук, и тот материализуется перед ним уже в следующую секунду. При виде его прекрасного бледного лица совсем близко сердце привычно сбивается с ритма.              – Не переживай, любовь моя, они не вспомнят об этом, – шепчет Тэхён в чужие теплые губы, аккуратно заправляя длинную темную прядку за очаровательно нагревшееся ухо. Рядом с ним Чонгук всегда настолько очевиден в своих чувствах, что это не может не греть мертвую душу. – Я защищу тебя от всего, – нежно соприкоснувшись лбами, клятвенно обещает он.              – Ты сам заварил эту кашу, – Чонгук сварливо морщит нос, однако его тон искрится весельем. – Если бы ты просто отпустил тетю Мэдди…              – Это абсолютно невозможно. – С шутливой серьезностью отрезает Тэхён и склоняется к розовому уху, буквально кожей ощущая чужие мурашки. – Честно говоря, я и сейчас подумываю о том, чтобы завалить толстяка.              Чонгук мгновенно отстраняется от него.              – Нет, только не его!              – Значит, можно убить второго?              – Нет! Вообще никого нельзя. Я запрещаю.              Тэхён в ответ заливисто смеется. Затем целует чужое запястье.              – Хорошо, любовь моя, как скажешь.              Тогда он будет устранять только тех, кто может навредить Чонгуку.              Как вышло с той мерзкой, старой кошкой, чье крайнее любопытство и сгубило ее.                     Мистер Биглоу намеренно задерживается в коридоре, позволяя своему напарнику уйти далеко вперед. Оказавшись на улице, он чувствует сильное головокружение, будто выбрался из дурмана, и едва успевает окликнуть Чонгука, что уже собирался захлопнуть за ним дверь.              – Подожди, сынок. – Он неловко потирает шею. – Гм, я просто хотел узнать, как ты. Полгода прошло с тех пор, как ты… твоя семья…              Тот широко, абсолютно неестественно улыбается.              – У меня все отлично.              Мистер Биглоу совершенно теряется. Еще несколько минут назад бедный мальчишка едва ли не плакал, узнав о том, что его любимая тетя пропала. Он упал перед ними на колени, умоляя отыскать ее. Мистер Биглоу с трудом успокоил его. А сейчас такие резкие перемены…              – Ты… точно в этом уверен? – С осторожностью спрашивает он. – Мое предложение все еще в силе. Мы с женой будем рады тебе.              В доме что-то скрежещет, будто кто-то медленно ведет когтями по дереву, и Чонгук оборачивается на шум, при этом случайно оголяя шею. Мистер Биглоу мгновенно приходит в ужас. Вся кожа бедного сироты усеяна совсем свежими багрово-фиолетовыми отметинами.              Неотрывно глядя в сторону, Чонгук снова улыбается.              – Вы знаете, я не могу оставить этот дом. Ему без меня будет плохо. Вам лучше скорее уйти, – поспешно добавляет он и переводит взгляд на мистера Биглоу лишь на краткое мгновение.              Тот потерянно мнет свою ковбойскую шляпу в пухлых руках.              – Но подожди… А как же…              – Вы не поняли? – Чонгук вдруг хихикает. – Мой дом. Только я могу контролировать его. Поэтому я всегда должен быть здесь. Иначе снова прольется кровь.              Мистер Биглоу на несколько секунд замирает, а затем трясет головой. У парня определенно начались проблемы с головой на фоне потери всей семьи и полного одиночества, вот только… как бы поделикатнее намекнуть ему о том, что стоит обратиться к врачу?              Чонгук опережает его.              – Извините, мой кот снова расшумелся, нужно успокоить его. До свидания.              Дверь захлопывается, но перед глазами все еще стоит чужой бесноватый взгляд вкупе с безумной улыбкой на губах.              Полицейская машина нетерпеливо сигналит, и мистеру Биглоу не остается ничего другого, кроме как понуро вернуться к своему напарнику.              Когда они отъезжают от старого особняка, на перилах террасы он замечает пушистого белого кота. По всей видимости, тот сидит там уже давно.       

***

      – Фигня твоя история, – разочарованно тянет Люк и со злостью пинает надутый зеленый хвост Патрика, отчего тот едва не падает. – Столько времени из-за тебя потеряли сейчас! Могли бы уже два мешка конфет собрать…              – И ничего не фигня! – С обидой восклицает мальчик в костюме динозавра. – Вот скажи мне, кто убил всю семью, если не призрак маньяка? А?!              – Но ведь старший сын-то выжил. Значит, нет никакого маньяка. Взрослые все это придумали, чтобы нас пугать.              – Это все неправда? – Разочарованно переспрашивает малыш Боб, и его глаза тут же наполняются слезами. Он заливисто плачет.              Увидев это, Люк швыряет в Патрика камешек с дороги. Затем торопится успокоить младшего брата, собираясь пообещать горы конфет. Но не успевает.              Дверь дома на холме распахивается, являя высокую, чуть сгорбленную фигуру взрослого мужчины. Глядя на него, даже малыш Боб перестает плакать.              Мужчина этот степенно закуривает и, прислонившись плечом к столбу у крыльца, без особого интереса оглядывает простирающуюся внизу улицу, окрашенную в розовый лучами заходящего солнца. Взгляд его в конце концов останавливается на группке замерших ребят.              – Это он. – Дрожащим от необъяснимого страха голосом шепчет Патрик и больше ничего не говорит.              Некоторое время они молча смотрят на неподвижную фигуру.              Люк первым приходит в себя.              – И ничего он не страшный, – шипит мальчик. – Пошли!              Однако двое других ребят не двигаются с места. Поэтому Люк хватает Боба за руку и тянет сопротивляющегося брата за собой.              – Сладость или гадость? – Кричит он, когда подходит к крыльцу вплотную. Голос немного дрожит от страха и волнения.              Брови мужчины в удивлении приподнимаются, а затем он громко, протяжно смеется. Ловким щелчком пальцев отправив окурок куда-то в траву, бросает:              – А вы смелые ребятки. Пойдемте, дам вам конфет.              Мужчина направляется в сторону двери, и Люк, чьи глаза уже предвкушающе засверкали от невероятного количества сладостей, собирается последовать за ним, но Боб вдруг дергает его за окровавленный рукав. Малыш тихо хнычет:              – Я не пойду туда, мне страшно. Вдруг там призраки?              Люк смеряет его раздраженным взглядом.              – Не неси ерунды. И не ной. Пошли.              Когда мальчики подходят ближе, Чонгук тянется к ручке, чтобы придержать детям тяжелую дверь. Однако та вдруг распахивается сама собой.              Из черного чрева дома с пронзительным криком вырывается нечто гигантское, настолько громадное, что полностью заполняет собою зияющий непроглядной тьмою проем. Бритвенно-острые изогнутые когти на концах длинных мохнатых лапищ с треском впиваются в рассохшуюся древесину, оставляя за собой кровавые следы. Покрытые жесткими щетинками педипальпы беспрестанно подергиваются – чудовище жаждет растерзать свою жертву, и потому его пасть раскрывается с хлестким щелчком, являя на свет многочисленные крючковидные зубы.              Живое воплощение ночных кошмаров источает лютую злобу и холод, и не остается никакого сомнения в том, что оно вот-вот бросится на двух детей, огласивших округу истошным воплем ужаса.              Старший успевает подхватить младшего на руки и уносится прочь. Их брошенные корзинки остаются одиноко валяться в траве. Рассыпанные конфеты сверкают шелестящими обертками.              Чонгук морщится.              – Фу, гадость какая, убери.              Гигантский паук медленно перебирает своими длиннющими лапами, поворачиваясь в его сторону. Бесчисленные черные глаза жутко сверкают в последних лучах заходящего солнца.              Чонгук невольно ежится.              – Тэхён, пожалуйста, прекрати.              Исполинская тварь осыпается черным пеплом, чтобы уже через мгновение соткаться в его возлюбленного. И хотя за прошедшие десять лет Чонгук видел его лицо примерно триллиард раз, сердце все также сжимается от чужой мрачной красоты. И в особенности от этой свободной черной рубашки, невероятно соблазнительно расстегнутой на пару верхних пуговиц.              – Зачем ты это сделал?              – Напугал тех детишек? – Самодовольно уточняет Тэхён и ухмыляется. – Они смотрели на тебя слишком долго. Это могу делать только я.              Чонгук глядит на него еще какое-то время, а затем со вздохом отворачивается.              – В последнее время ты невыносим. – Борчет хмуро, прекрасно зная, что ничего не может с этим поделать. Затем голос становится гораздо мягче: – Свет ранит тебя, иди в дом.              Чужие руки окольцовывают его поперек живота. Тэхён крепко прижимается сзади, а когда Чонгук заметно расслабляется, рокочет на ухо:              – Я никогда и никуда не уйду. И не позволю покинуть меня. Потому что ты только мой.              Чонгук чувствует, как неумолимо млеет от этих слов.              Развернувшись в чужих объятиях, он нежно улыбается. Ладонь ложится на холодную твердую щеку.              – Я сам не пожелаю покидать тебя. – Заверяет со всей искренностью. – Еще два года, и я навеки буду принадлежать только лишь тебе одному.              Тэхён отнимает его руку, а затем бережно целует тонкие фиолетовые венки на бледной коже запястья. Непроглядно черные глаза горят пьянящим предвкушением разделить мучительную, постылую вечность на двоих.