Sirius

Стрелка спидометра на чёрном спортивном мотоцикле стремительно поднималась, упираясь в свой предел и уверенно подбираясь к отметке максимальной скорости металического коня. Вслед неслись раздражённые, почти истеричные сигналы недовольных водителей. Они вызывали разве что лёгкую усмешку под шлемом и желание подрезать кого-нибудь ещё. Сбавлять скорость — точно нет, гонор — тем более. Мотоциклист лавировал между рядами машин, проскальзывая в узкие зазоры, словно игла, впивающаяся в ткань города. Он нарушал каждое возможное правило — грубо, демонстративно, с азартом. Даже пешеходы, застигнутые посреди зебры на зелёном, в панике отскакивали назад. Но ему было всё равно. Он ехал, как хотел. Глянцевый чёрный шлем сверкал в потоке света, отбрасывая резкие блики неона ночного города и фар. А загоревшиеся позади полицейские мигалки не стали поводом тормозить — наоборот, пальцы лишь крепче вжались в ручку газа, выпуская движок на полную мощность. Каждый поворот он проходил на грани, байк практически ложился на асфальт, но парень выруливал в самый последний момент. Камеры ловили его силуэт снова и снова, собиралась целая коллекция снимков. Его личный "штрафной джекпот". Увидев очередную камеру, парень поднял руку и показал ей средний палец — не просто жест, а подпись, как автограф после шоу, за которым простые смертные готовы стоять метровые очереди. Последний поворот он сделал с нарочитым пафосом. Байк рванул вбок и плавно вырулил к входу в клуб. К его собственному клубу, где у дверей уже толпились гости, желающие попасть на предстоящую вечеринку. Мотоцикл с агрессивной «мордой» остался гордо ждать хозяина напротив алой вывески «Sirius», на своём законном, персонально выделенном месте. А сам владелец, не снимая шлема, прошёл мимо знакомых охранников сквозь толпу, сквозь музыку — прямо в самое сердце бушующего заведения. Люди вполголоса кивали ему вслед, но он никого не замечал. Те, кто бывал здесь хотя бы раз, знали — это он. Хозяин. Постоянные клиенты могли узнать его даже по силуэту. Даже по походке. Девушки, разодетые в короткие, вызывающе вульгарные наряды, тут же бросали мимолётных кавалеров, спеша окружить своим вниманием мотоциклиста. В ход шли все знакомые приёмы обольщения — лишь бы привлечь к себе внимание того, кого здесь звали Сириусом. Сняв массивный шлем, парень неторопливо провёл взглядом по собравшимся, лениво прикусывая серебристое кольцо на нижней губе. В клубе было жарко и тесно — сладкий аромат духов мешался с запахом алкоголя и пота, а свет неоновых ламп мягко скользил по его коже. Одна из танцующих всё же поймала его внимание, но прежде всего он пришёл напоить свои вены алкоголем. Громкая музыка не мешала: Чонгуку не нужно было повышать голос, заказ был неизменен. Каждый бармен клуба знал, что подать своему хозяину. Виноградный бренди тягуче стекал в округлый снифтер, источая насыщенный, терпкий аромат — тот самый, что умел разогревать тело одним только запахом. Чонгук, словно выполняя личный ритуал, медленно покрутил бокал по часовой, следя за тем, как густая жидкость окрашивает стекло тёмными разводами. Первый глоток — всегда главный. Его он делал с уважением, почти торжественно. Опробовав напиток, Чонгук перевёл взгляд на танцующих женщин. От стыда — ни следа. Он откровенно рассматривал их: упругие тела, движение бёдер, блеск пота на коже. Но его взгляд скорее резал, чем ласкал — в нём текла холодная оценка техники и пластики, а не желание. Поднявшись, он направился к тем, кто, по его нескромному мнению, двигался лучше остальных, и с ленивой уверенностью сунул крупные купюры прямо в глубокие вырезы декольте, как самым последним шлюхам мира. Такта и уважения в нём не было вовсе, но чувство ритма — безупречное. После бокала бренди он, как обычно, выходил в центр, позволив телу говорить за него. Его движения не были пьяными дрыганиями — в каждом шаге чувствовалась выучка, отточенность, за которой на самом деле скрывалась безупречная импровизация. Профессионал до кончиков пальцев. Потухшая мечта, танцующая на углях своего прошлого. Обычно в такие моменты толпа расступалась, создавая вокруг него свободное пространство. Ради этого шоу многие и приходили. Телефоны мгновенно вспыхивали камерами, ловя каждое движение своего кумира. И, хотя Чон никогда не считал себя айдолом, внутри он тайно ликовал каждый раз, когда очередное видео с его танцем сравнивали с выступлениями популярных артистов Кореи. К сожалению, желания вкладывать душу в танец, раскрываясь в этом амплуа перед зрителями, отец с сыном разделить не сумел, за что мужчина и поплатился авторитетом, а вместе с ним и значимостью в глазах младшего. Парень, что когда-то горел — точно как Сириус на ночном небе, потух, рассыпавшись при собственном падении. Выбрав разгульный путь и роль «короля клубной ночи», Чон понял: весёлое и лёгкое бывает куда слаще. Особенно, когда кошелёк трещит по швам без особых усилий. Завершая динамичное танцевальное шоу, он резким, но изящным движением сорвал со стебля бутон бордовой розы у одной из девушек. Его кулак сомкнулся на нежных лепестках, без малейшего сожаления, будто в символичном жесте разбитого сердца. На последнем обороте он распахнул пальцы, и алые лепестки разлетелись в воздухе, словно вспышка аплодисментов, медленно оседая на пол, освещённый мягким синим неоном. Сегодняшний выход точно разорвёт ленты соцсетей — всё было выстроено именно под это. Пусть обсуждают Чон Чонгука. Пусть строчат восторженные комментарии. Пусть крупные продюсерские агентства айдол-групп мечутся, боясь падения своих акций. Но когда адреналин уже схлынул, толпа вернулась к прежним гулянкам. Танцпол снова наполнился телами и смехом, а хозяин ушёл с него, удаляясь обратно к бару. На столешнице ждал тот же тяжёлый бренди, почти заменяющий лекарство. Боковым зрением Чон уловил высокий, крепкий силуэт и заранее закатил глаза. Не нужно было даже смотреть — он уже знал, кто это, и чем закончится этот визит. К стойке уверенно подошёл мужчина, вырвал бокал из рук и со звонким ударом поставил его обратно на столешницу. — Господин Чон хочет вас видеть, — голос скользнул тембром, густым и томным, а взгляд его был, как мазок тёмной краски по воздуху. — Следуйте за мной. Отец снова прислал этого телохранителя — Намджуна. Сам факт уже до чёртиков раздражал: хочешь поговорить.. Так приезжай сам. Но нет, ехать до родного сына же так долго, целых двадцать минут. Внутри закипало. Хотелось взорваться, выплеснуть всё вслух, ударить невинного телохранителя, но давать публике шоу из истерики он не намеревался. Особенно после парочки бокалов, особенно при той чистой репутации, что имеется на данный момент. Сириус встал со стула, забрал со стойки телефон и направился к выходу, гордо обгоняя Кима. У входа уже ждала знакомая чёрная машина. Намджун без слов открыл перед наследником дверь — с той же выученной вежливостью, что всегда бесила Чона чуть больше, чем стоило. С показной надменностью Чонгук плюхнулся на пассажирское сиденье, лениво бросив Джуну ключи от мотоцикла: мол, отвези домой и присмотри, как за музейной реликвией. Раздражало всё — особенно то, что прекрасный вечер испортили явно ради очередного нудного монолога, состоящего из упрёков и претензий. Содержание этих разговоров не менялось годами, он знал каждое слово наизусть. Отец никогда не блистал изобретательностью: одни и те же душные фразы, произнесённые тяжёлым, уставшим голосом. И всё же Чонгук появлялся. Исключительно из выгоды. Вряд ли ему понравится, если вдруг урежут безлимитный бюджет за неповиновение. Иномарка плавно остановилась у входа в высотку, крыша которой терялась где-то в плотных, чёрных облаках. Чон выдохнул коротко, раздражённо, и мгновенно собрался с силами, чтобы почтить отца своим драгоценным вниманием. В просторном холле его встретили подопечные старшего Чона, предложив сопровождение до кабинета. Ну и цирк. Как будто он не справится сам. Но ссориться не в его стиле. Вместо этого он демонстративно выплюнул жвачку прямо на идеально отполированный мраморный пол и расплылся в фирменной ухмылке. — Лучше приберитесь тут, — лениво бросил он, проходя мимо, ткнув пальцем в мусор. А приложив свой пропуск к турникету, добавил: — Зарабатывать-то вам как-то надо. Хоть на что-то. Никто не ответил. Страх потерять работу оказался сильнее человеческого достоинства. Всё как всегда: чем грубее ты с этим жалким персоналом, тем отчётливее выстраивается иерархия. Где они — и где Чонгук. Смешно даже сравнивать. Цифры на дисплее лифта быстро сменяли друг друга: 33… 34… 35… остановка.. 37. Металлические двери едва разошлись, а он уже шагал по коридору, не сбавляя хода. Чем быстрее влетит — тем быстрее вылетит. К чёрту вежливость. Не заслужили. Именно с этой мыслью наследник распахнул дверь. Без стука, без предупреждения, как будто входил к себе домой. — Ты хотел видеть меня? — голос его прозвучал спокойно, даже холодно. — Только коротко. У меня дела. Отец и бровью не повёл. Лишь отложил бумаги и посмотрел на сына — взглядом, от которого хотелось отвести глаза, но Чон упрямо выдерживал. — Я устал разгребать за тобой проблемы, — низкий, глухой голос отца заставил воздух в кабинете дрогнуть. По спине сына пробежала едва заметная дрожь. Он не боялся, но тело помнило прежние "уроки". — Почему я должен тратить время и силы на разговоры с полицией? Мелькнул в памяти недавний заезд — скользящий по неону шлем, камеры, зафиксировавшие его номер. Ну и что? Неужели ради этого вся драма? Разве не проще просто оплатить штрафы? Или деньги у господина Чона кончились? — Ты сам выбрал проводить вечера с ментами, — сквозь стиснутые зубы выдавил Чон, направляясь к двери. — Даже мусора заслужили твоего драгоценного внимания. — Полагаю, ты ещё не в курсе, — голос отца стал громче, резче. Сын замер, уже занеся руку к дверной ручке, дабы уйти. — Я заблокировал все твои карты, — мужчина поднялся из кресла, двинулся к панорамному окну и, повернувшись спиной к собеседнику, продолжил разговор, глядя в ночной город. Тихий щелчок где-то внутри. Слова ударили, как пощёчина. «Что? Лишил денег?» Только это могло действительно выбить Чонгука из равновесия. Он стоял неподвижно, нахмурившись, не понимая — смеяться или взорваться. — Я всё надеялся, что ты повзрослеешь, — произнёс отец, сдавливая кулаки, пока суставы не побелели. Он до сих пор не разворачивался, и, возможно, именно это удерживало его от рукоприкладства. — Но, похоже, никакого прогресса. Сплошное разочарование. Сколько ещё ты собираешься позорить нашу фамилию своими выходками? Чонгук сглотнул вязкую слюну. Каждое слово отца било метко, точно выверенным ударом. Сказать “извини”? Признать вину? Сделать вид, что раскаялся? Нет. Никогда. — Ты будешь работать на меня, — голос старшего Чона прозвучал как приговор. — Иначе компанию передам тому, кто действительно её заслуживает. «Работать? Серьёзно? Стать одним из этих галстучных кукольников, чьи глаза мертвы ещё до наступления утра?» Отвращение поднялось под самое горло. Чонгук не выдержал, губы дрогнули, и на них появилась агрессивная усмешка, больше похожая на оскал обезумевшего зверя. — Это шутка? — хрипло. — Не дождёшься. Он потянулся к ручке двери, но новый удар: меткий, точный — врезался в спину и заставил остановиться вновь. — Думаешь, сможешь кормиться с этого гнилого клуба? — отец не глядя бросил слова через плечо, а попал точно в цель. — Не появишься завтра в офисе — и клуб перестанет существовать. Мгновенно. Сработало. Он знал, на что давить. «Sirius» был не просто прибыльной забавой — это было единственное место, где Чонгук мог быть собой. Где его принимали, где свет и ритм подчинялись ему. Лишить клуба — всё равно что лишить воздуха, обрезать птице крылья.. Вторая потеря смысла жизни за двадцать два года. — И что я должен делать? — презрительно прощаясь с самоуважением, Чонгук нехотя перешагивал собственные принципы. Противно аж до тошноты. — Мне копаться в бумажках? Или начать с отмывания сортиров, Ваше высочество? Недовольство яростно пульсировало в его голосе, вытесняя остатки страха. Большая ошибка. Мужчина, до этого стоявший неподвижно, резко развернулся. Его тень легла на сына — тяжёлая, как бетон. Терпение треснуло. И прежде чем Чонгук успел моргнуть, тяжёлый кулак врезался в надменно искривлённые губы. Хруст. Щелчок в голове. Вкус железа на языке. Воздух застыл на секунду. Ни звука, ни света. Только пульс в ушах и медленно растекающаяся по губе кровь. Какое шикарное завершение диалога… По классике. Девяносто процентов их встреч заканчивались именно так: ударом, тишиной и дверью, оставленной открытой. Удивляться тут уже давно нечему. Чонгук отшатнулся, ухватился за лицо, чувствуя, как по пальцам медленно стекает тёплая кровь. И да, каким бы дерзким он ни выглядел, эта боль резала не тело. Глубже. Физическая рана заживёт уже завтра, а вот память… она уже ломится от подобных «семейных бесед». — Я не так жесток, как ты думаешь, — произнёс отец, что прозвучало особенно иронично из уст человека, для которого любая эмоция начинается с удара. — Тебе будет отведена руководящая должность. Но если хотя бы раз сбежишь от ответственности — я заставлю тебя карабкаться наверх с самого дна. Он кипел. Голос гремел, а лицо напоминало вулкан в момент перед извержением. Поэтому он даже не заметил, как Чонгук, не слушая ни слова, просто вышел. Без хлопка дверью. Без взгляда назад. Просто ушёл. Чон дослушал бы, но точно не в такой тональности. Кто бы перед ним ни стоял, голос повышать недопустимо никому: ни постороннему человеку, ни другу, ни даже самому отцу. Личные границы у Чона были, и выстроены они грамотно — ох, как грамотно. Как и ожидалось, ничего хорошего из этой встречи не вышло. Хотя в одном он просчитался: старший Чон решил не читать затёртые лекции. Нет, на этот раз он устроил спектакль с новой темой — сын должен работать на благо компании. Да уж. Будь у Чонгука выбор, он с радостью сжёг бы всю эту корпоративную империю к чёртовой матери, только бы не втягиваться в этот театр галстуков и правил. Единственное, что удерживало — это угроза насчёт клуба. Всё же «Sirius» был слабым местом. Родная квартира встретила Чонгука привычным холодом и гулким одиночеством бетонных стен. Но подождите, с запозданием послышались торопливые шаги, смешанные с царапаньем когтей по полу. Из дальней комнаты пулей вылетел Бам — сонный доберман, оживший от звуков замка. Он нёсся навстречу, сбивая стул и почти валя хозяина с ног, виляя хвостом так, будто мир снова стоил чего-то. Выговор за неаккуратность и такую активность, конечно, не положен. За преданность прощается всё. Пусть, Бам часто пугал чужих своим рычанием и стальным взглядом, но на самом деле безумно любил ласку — правда, только от избранных. Характером он был не мягче Чонгука: тот же упрямый, независимый, ревниво охраняющий границы. Связь этих двух была крепче, чем любые обязательства. Прогулка с Бамом — единственное, на что Чонгук никогда не жалел времени и сил. Когда он торопился закончить разговор с отцом, ссылаясь на «дела», речь шла именно об этом. Ночной район утопал в густом, вязком мраке. Дорогие дома стояли тихо, светились глухими окнами. Богатые предпочитали машины прогулкам, потому скверы по близости всегда пестрели пустотой. Чон тоже не был исключением, если бы не Бам. Гулять по другим причинам не хотелось, было скучно, не находилось людей, с кем можно было бы вот так провести время, да, пожалуй, и не хотелось находить. Лучше оставаться трезвым и независимым, без иллюзий и привязанностей. В одиночестве ведь тоже неплохо, правда же? Поджигая мятную сигарету, Чонгук глубоко втянул дым, чувствуя, как свежая мята щиплет разбитую губу. Лёгкая боль раздражала, но отрезвляла лучше любого кофеина. Он машинально отбросил зажигалку обратно в карман и провёл рукой по густой чёрной чёлке в тот момент, когда Бам неожиданно сорвался с места и стрелой рванул вперёд, растворяясь в темноте. Никаких намордников. Чонгук всегда считал: если вы так боитесь, наденьте намордник на себя и заткнитесь. Но люди упорно не понимали простого правила — не трогай чужую собаку без разрешения. Минуты не прошло, как впереди раздались крики: резкие, испуганные, срывающиеся на визг. Когда Чон наконец дошёл до места, фонарь поймал в фокус двоих подростков. Один из них держал в руке изогнутую палку, словно собирался причинить собаке вред. — Это ваша псина? — голоса хватило на дерзость. — Её хоть от бешенства кололи? Ни слова больше. Только усталое дыхание и взгляд. И без того тёмные глаза Чонгука почернели ещё сильнее, замерзая в противоречивой эмоции. — Я сейчас тебя вакцинирую, ублюдок. — Он говорил тихо, спокойно, но интонация шла прямо в кости. Абсолютно не ебало, что перед ним двое пацанов лет семнадцати, максимум. — Ну что, бегать умеешь? Секунда. Другая. И оба — рванули. Чон двинулся вслед, молниеносно, без секундного сомнений. Он легко настиг ближайшего, раздался щадящий по силе удар. Короткий, хлёсткий, но точно под рёбра, в чувствительную печень. Воздух вылетел из мальчишки с влажным хрипом. Тело согнулось пополам, рухнув на холодный асфальт. Второй даже не оборачивался, но остановился наблюдать расправу из далека. — И кто теперь псина? — голос Чона пошёл ниже, глухим электричеством под кожей. — Извинись, — он опустился на корточки, прижимая кроссовком ладонь мальчишки к земле, ничуть не шутя, Чонгук требовал извинений, но отнюдь не перед собой, а перед оскорбленным доберманом. — Я дважды не повторяю. Парень захрипел, боль смешалась с унижением. Второй, не дожидаясь, уже бормотал жалкие извинения, кланяясь, как перед судьёй. Извинялись они не перед собакой — перед страхом. Перед человеком, который внезапно показал им, насколько хрупкой бывает уверенность в себе. Бам же, тихо рычал рядом, вибрацией в груди поддаваясь общему ритму злости. Чон выпрямился, стряхнул пепел, продолжая смотреть сверху вниз на свой маленький хаос. Сигарета догорела почти до фильтра, и он уронил её на землю — прямо у лица паренька. — Валите отсюда, — бросил он и щёлкнул пальцами. Доберман тут же отпрянул, поняв сигнал "не догоняй". Подростки сорвались с места, даже не оглянувшись. Вскоре остались только Чон, пёс и влажный запах крови, смешанный с мятным дымом. Ночной воздух снова стал тихим. — Какие жалкие, зачем вообще проявлять характер, если от характера там одно название, — кто знает, может Чон не отреагировал бы подобным образом в обычный день, а тут хоть накопившуюся на отца злость выплеснуть смог.