эхо минувших дней.

            Ваня протяжно мычит в подушку, сотый раз проезжаясь по ней лицом. Отрывается, чтобы поглубже вдохнуть, но получается крайне плохо. Дыхание спёрло, не вдохнуть ни ртом, ни носом, он задыхается в собственных выдохах и вдохах, тонет в накатывающих ощущениях. Из глотки вырывается очередной не то скулёж, не то хрип, он едва сдерживается, чтобы не завопить в голос. Нельзя. Стены картонные.        Простынь скомкалась под ним, болезненно твёрдый член и затвердевшие соски трутся о колючую ткань, и с каждой секундой контроль стремительно от него ускользает. Хенк ничуть не помогает.       Хенк прижимает к постели своим весом и крепко впивается ладонью в бедро, неосознанно отводя Ванину ногу в сторону. Дышит загнанно на самое ухо, но движется словно на автоматизме. Толчок – и у Вани искры летают перед глазами, ещё один – и Ваня с криком впивается пальцами в скомканную простынь.        Горячий вдох опускается на шею, Ваню пробирает мурашками до кончиков пальцев, и хочется оставить позади целый мир, лишь бы Хенк ни на секунду не останавливался. Лишь бы проезжался грудью по Ваниной спине, лишь бы прикусывал за загривок, лишь бы посильнее вжимал в кровать. Всё остальное – совершенно неважно. Плевать, что оставленная курьером еда стынет уже час, плевать, что телефон на другом конце кровати уже десятый раз вибрирует уведомлением, плевать, что через два часа ему нужно выезжать на концерт, плевать, что они вновь не закрыли балкон, и с него тянет сигаретами и холодом.       Ване бы только это всепоглощающее чувство удовольствия испытывать, только бы Борю всем своим естеством ощущать, только бы подаваться бёдрами навстречу. Плавиться от жара чужого тела и всхлипывать.       Он не сразу узнаёт звонок собственного телефона. Прерывистое дыхание Бори – куда громче. Ванин гортанный скулёж тоже. Он едва балансирует на грани, а звонящий явно не понимает намёков. — Выруби нахуй. — Выплёвывает он между собственными стонами. — Это Кирилл. — Низко шепчет Боря, а Ваню мурашит сильнее. — Не останавливайся. — Едва не приказывает он и тянется за мобильным. — Да.       Хенк не слушается. Замедляется на пол темпа, но интенсивность толчков не сбавляет. Ваня дышит слишком громко. — Я тебе телефон в жопу затолкаю. — Вместо приветствия сходу гонит Боженов. — Хотя, судя по звуку, для него пока места не хватит. — Пошел нахуй. — Выплёвывает Кислов и закрывает себе рот ладонью, лишь бы не проскулить прям в трубку. Хенк смеётся где-то сзади. Ване и не нужно объяснять, в чём шутка. Кирилл, благо, не подхватывает. — К двум пригоняй, перед репетицией репортаж снимать приедут. — Ага, давай. — Бросает Кислов. Трубку он бросает тоже, через секунду забывая, в чём была суть звонка.       Плевать. Бёдра Хенка со шлепком соединяются с его ягодицами, а Ваня никак не может вдохнуть. Он близко. Чистое постельное ещё ближе. Оценить грядущий ущерб он не успевает. Его кроет за мгновение, когда Хенк внезапно придавливает его сильнее и гортанно мычит прям на ухо. Ваня кончает обильно и ярко, до цветастых мушек под веками. Тело горит и ломит, но он без единой мысли согласился бы на второй заход. Хенк обессилено валится рядом и задыхается собственной отдышкой. Весьма продуктивное утро. По кардио у Бори точно зачёт.       Ваня дрожит всем телом, загнанно дыша в подушку. Простынь неприятно липнет к животу, но ему слишком лениво перекатиться на чистую сторону. Слабость накатывает быстро и стремительно, а ноги приятно ломит, как может ломить только после крышесносного секса. Он уже давно стал в их рутине обыденностью, словно они с Борей пытаются наверстать всё, что потеряли за семь долгих лет. А Ваня на части разбивается всякий раз, стоит увидеть это искреннее восхищение и желание в глазах Бори. — Вставать надо. — Вздыхает Хенкин, нехотя поднимаясь с постели. — Мгм. — Бурчит Ваня в подушку. Если встанет – то ляжет. — Давай, тебе выходить скоро. — Всё подгоняет Боря, для мотивации шлёпнув Ваню по ягодице.       Мотивации не прибавилось. Подумаешь, четвертая годовщина группы. Здесь не до годовщин, когда по телу расплывается приятная нега, а желания сводятся лишь к тому, чтобы до конца дня не вылезать из постели. Ещё бы Хенк не мельтешил перед глазами, а просто улёгся рядом. Но нет, Хенку ведь больше всех надо. Хенку ведь пообещали проходку и место под самой сценой. Ваня протяжно вздыхает и поднимается с кровати, хромой походкой волоча ноги до кухни.

***

      Концерты в честь годовщин – пожалуй, самые трудоёмкие в жизни группы. Проходят всего-то раз в год, но основательная подготовка начинается за несколько месяцев до. Согласование площадки, написание треков, составление сет-листа, активный пиар и создание мерча. Послужной список задач, требующий полной вовлечённости. Порой они работают на износ, но это стоит того, чтобы выйти на сцену и увидеть воочию, насколько больше пришло слушателей год спустя. Оценить, сколько хитов они выпустили, сколько городов посетили и как много отыграли концертов. Сегодня – последний рывок перед долгожданным отпуском.       Репетиция сегодня тоже внушительная: фотосессии, репортажи, интервью и многочасовой прогон песен. Ваня знает, что под конец дня свалится с ног. Боря пообещал ему горячий душ, массаж и ужин в постель. Забавно будет, если Боря свалится первее просто потому, что устанет скитаться по площадке без дела. Они приезжают последними, и Кислов с высоко поднятой головой готовится слушать недовольство остальных.       Персонала на площадке немерено. Все здороваются с ним, а Ваня не знает ни лиц, ни имён. Бейджики с подписью «организатор» не говорят ему ни о чём. Впрочем, его все они не особо волнуют.       Им с пацанами предстоит сыграть целых три новых трека, но ни в одном из них они не уверены. Гена путает два из них, Ваня не может запомнить текст третьего, а Дима со Святом почему-то впервые не могут сыграться друг с другом в, казалось бы, коротком и относительно лёгком проигрыше. Хоть бы не запороть все до последнего. На один из них у Вани слишком большие надежды. — Вань, на минутку. — Окликает его нарисовавшийся невесть откуда Кирилл. — Пойду Гену найду. — Бросает ему Хенк, прежде чем они разминутся. — С нами пошли. — Жестом подзывает его Боженов.       Кирилла дважды успевают цепануть девочки-волонтёрши, но тот пресекает каждую Ванину попытку свалить. Переодеваться и распинаться перед репортёрами – последнее, что он хочет сейчас.       Тем не менее, Кирилл быстро инструктирует девчонок и уводит Ваню подальше от суматохи, в некое подобие кабинета за сценой, где на столе перемешаны между собой бумажки, банки от энергетиков и даже лоток заветренных макарон.  — Я на полчаса опоздал всего, — цыкает Кислов, усаживаясь на стул и протягивая руку к ближайшей банке «флеша», — давай без твоих доёбов. Чё за репортаж-то? — Канал музыкальный какой-то, не ебу, — незаинтересованно отмахивается Кирилл, — сейчас не об этом. Вы можете, блять, не палиться?       Кислов так и замирает с энергетиком у рта, а Хенк даже перестаёт копошиться позади. Интересное начало. — Чё? — Как минимум, два часа назад ты пыхтел мне в трубку. — Морщится Боженов. — Нехуй было названивать. — Фыркает в ответ Кислов и всё-таки отпивает из банки. — Ты телефоном вообще не пользуешься? Не видел, что всем тиктоком последние две недели обсуждают? — Скандал каких-то блогеров? Мои соседи, кстати. — Ты на прошлом концерте сперва пропал в перерыве, бедная Настя чуть шансон петь не начала, пока тебя искали, а потом заявился на сцену с вдоль и поперёк обсосанной шеей.       Бля, ну было и было, чё бубнить-то. Подумаешь, они с Борей решили воспользоваться перерывом и чуть-чуть увлеклись. Будто эти тупорылые комментаторы ни разу в жизни не ебались. Ну, если им только не по четырнадцать. — А чё, у меня в контракте был обет целомудрия? — Вань, ты совсем баран? — Меняется в лице Кирилл. — Ты думаешь, чё, так сложно отследить, где ты живёшь? Думаешь, все настолько тупые, что не сложат, почему твой «лучший друг», — закатывает он глаза, изображая кавычки, — заходит в твой падик и больше не выходит? — Простите… — Неловко бубнит до этого притихший Боря. — Мне посрать, чем там вы на досуге занимаетесь, — всё-таки успокаивается Боженов, видать смекнув, что напугал Хенка, — но чуваки, не в Европе живём. Присесть же вы не хотите?       Они с Борей молчат. Ваня зыркает на Кирилла исподлобья, но и сказанное не воспринимает всерьез. Его не для того дважды вытаскивали с того света, чтобы отказывать себе в наконец-то взаимных чувствах. — Я же не прошу вас разойтись, разъехаться, или чё ещё, просто, блять, хотя бы ебаться вы можете дома, прости господи? — Кирилл стыдливо прикрывает глаза. — И ты, — указывает он на Борю, — меть его где-нибудь ниже шеи. По возможности.       Ваня оборачивается к Боре только для того, чтобы увидеть, как он покраснел. И вправду. Сжался весь, неловко отводя глаза в пол. Бедный мальчик. Бедный его мальчик. — И вы там понежнее, что ли, чтобы Ваня не хромал на сцене, как инвалид.       Кислов представляет, какие картины напридумывал в своей голове Кирилл, но из последних остатков гордости держит лицо. Блядство. Всё действительно настолько прозрачно? — Не ссы, за пропаганду анальных сексов нас не отменят. — Незаинтересованно бросает Кислов, прежде чем встать. — Ты бы лучше Гене намекнул не таскать фанаток на афтепати, Свят второго скандала не перенесёт. — Всё, вали отсюда. — Цыкает Кирилл ему вслед.       На том и порешили. Пожалуй, стоит и в самом деле задуматься о том, чтобы не палить перед пацанами, как давно и как именно Ваню ебали. Какой срамной разговор, ей-богу.       Пока Ваня молча ловит испанский стыд, Хенк плетётся позади метра на два, будто в самом деле принял решение шифроваться. Будто бы кто-то из «эха» действительно поверит. — Ты чё притих? — Всё-таки оборачивается к нему Кислов.        Перед глазами открывается картина маслом: стыдливо опустивший голову Хенк с видом побитой псины.  — Он, так-то, прав. — Мямлит тот, пожимая плечами. — Мне похуй, Хенк. Мне двадцать пять не за горами, если кого-то удивляет, что я тоже трахаюсь – это их проблемы. — А то, что я тоже мужик, тебя вообще не ебёт? — Постепенно заводится Хенкин. — То, что ты мужик, меня как раз и ебёт. — Громко смеётся Ваня, но Хенк его хохму очевидно не выкупает. — Вас отменят, если узнают. — Ты, блять, серьезно? Половина фанаток меня уже на Святе поженила давным-давно в своих фанфиках. — Круто, сойдёт за оправдание по статье? — А ты чё предлагаешь? — Быстро раздражается и Кислов. — Всё, в пизду пальмы и Мальдивы? Помочь вещи собрать? — Нужно поменьше светиться вместе. — А мы, типа, дохуя часто выходим из дома? — Кис, ты не понимаешь, или что… — Ты за свою жопу переживаешь, или за мою? — Цыкает Ваня. — За твою. — Отлично, тогда сегодня ты снизу.       У Хенка с юмором сегодня заметно не задалось.       Поражает умение этого человека придумывать себе проблемы. Это ведь даже не его карьера. Фанаты «эха» уже и забыли, кто такой Боря Хенкин. Отменят – не страшно. Дома не берегу океана ещё не закончились. Но Кислов почти уверен, что единственной причиной для фанатских слёз станет лишь то, что он выбрал не Свята. — Я не хочу доставлять тебе проблемы. — Тяжело вздыхает Хенк, но будто бы сдаётся в своих доводах. — Тогда не еби мне мозги.       Ваня надеется, что Хенк услышал и всё следующее после слов «не еби».        Они бы так и продолжили пререкаться, но репетиция не ждёт, а Хенк с понурым видом уходит ждать в зал. Даже не в гримёрку. Королева драмы.       Если бы Кислов заранее знал о вбросе Кирилла, всеми силами слил бы из этого разговора Хенка. Сегодня слишком значимый день, чтобы Кирилл говнился, а Хенк вновь считал себя великим страдальцем. Ваня и так готов волосы рвать от нервов, а эти двое лишь старательно подливают масла в огонь. Ваня и сам едва ли не поверил, что слишком палится. — Ты чего без настроения? — Сходу улавливает неладное Свят, когда Ваня молча заседает в углу гримёрки и даже не травит байки с пацанами. — Да… Бля. Кирюха запряг, Хенк выёбывается, хуй знает, может зря это всё… — Ты про Хенка или про сегодня? — Сегодня. — Вздыхает Кислов. — Наверное отмена, вообще не лучший момент. — А с чего ты взял, что будет лучше? — Резонно подмечает Вознесенский. — Ты отложишь в долгий ящик и больше никогда не решишься.       Свят слишком хорошо его знает.

***

      Новая годовщина – очередной рекорд по зрителям. Зал забит под завязку, и Ваню пугает одна мысль оказаться среди этой бешеной толпы. Пожалуй, не была бы сцена выше и за ограждением – его растерзали бы прям здесь. Слушатели – один колоритнее другого. Брутальные мужики, смахивающие на бизнесменов, толпы подростков, счастливо зажимающиеся под их музыку парочки. Первые ряды едва ли не поголовно оделись в их брендированные вещи. Недешевые, на минуточку.       Они умудряются раскачаться всего за три трека. Финальные аккорды, и Ваня видит, как заведены все вокруг. Как тяжело дышит Свят, носящийся по сцене без передышки, как жадно глотает воду Дима, не поспевающий за Вознесенским, как воодушевлённо присвистывает из-за барабанов Гена.       Такие моменты связи и единства невозможно передать словами. Это – нечто немыслимое, подвластное лишь тем, кто стоит перед заведённой толпой. Пот стекает за шиворот, челка прилипает ко лбу, пальцы немеют, перебирая струны, но стоит оглянуться на остальных – и Ване не нужны слова, чтобы их понять. В такие моменты они – единое целое. Такие моменты – то, ради чего стоило начинать. Такие моменты стоят всех потраченных усилий и оставшихся позади черных полос.       Ваня ловит восторженный взгляд Бори, устроившегося у самой сцены, и широко ему улыбается. Делает вид, что не замечает, как старательно тот фотографирует его на недавно подаренный телефон. Осталось только в сторис выложить с припиской «смотрите, что мой вытворяет». Ваня бы не отказался, живи они не в России.       Подумать только, эху минувших дней целых четыре года. Решение, принятое на чужих «попробуй, что тебе терять», день за днём открывает перед Ваней новые горизонты. Без эха он бы так и не приехал к Святу. Без эха он не встретил бы Гену вновь. Без эха он не познакомился бы с Димой. Без эха они с Хенком не отважились бы пройти этот тернистый путь навстречу друг другу. Эхо минувших дней никогда не перестанет звучать внутри него, сколько бы дней не минуло. — Я стал отражением без тени лица, эхом, затерянным в холодных дождях. — Ваня давно не пел её. Из-за трусости и слабости. Страха признать, что эти строки – самое искренне из всего, что он когда-либо писал. — Ты – шёпот, что тает в ветрах, оставив меня в промозглых дворах.

      Эта песня о боли. О горе и утрате. О любви, которая вопреки ненависти, всегда в нём горела. Без любви ненависти бы и не было. 

И каждый шаг, по лезвию иду,

кричу в тишину – но тебя не найду.

Остались лишь шрамы, пустые глаза,

ты – свет, что исчез, растворившись в годах.

      Эта песня – его исповедь. То, что уничтожало его день ото дня. Эта песня – побочка, отклонение от нормы, запустившее собой эффект бабочки. Ваня слишком долго её ненавидел. Ваня слишком боится представлять, что было бы, останься она смятым клочком бумаги на дне мусорного ведра.

Предав меня, будто тень,

растворяешься в вихре мгновений.

А я всё ищу твой хрупкий след 

среди тысячи отражений.

Одиночество давит сильнее, чем тысячи слов,

и я тону в бездне, не ищу берегов.

      В глазах Бори – тоска и искреннее удивление. Ваня уже пел её перед ним. Дома, в Коктебеле, под покровом ночи, когда едва поверивший в своё прощение Боря с застывшими в глазах слезами умолял спеть хотя бы припев. — Тоска во мне, как вьюга воет, но память о тебе не дрогнет.       Занимательный, наверное, опыт — слышать, как строки о тебе в унисон кричит огромная публика. Боря сможет сказать наверняка. Пожалуй, если бы не столько глаз вокруг – он расплакался бы прям у сцены.        Но сегодня Ваня не хочет возвращаться к тоске. Он хочет отдать должное этой песне. Эффекту бабочки, что привёл их всех в это место.        Руки дрожат у грифа, сердце отстукивает бешеный ритм, а Ваня моментами забывает дышать. Здесь и сейчас он собирается начать отсчет новой истории. Спустя долгие семь с половиной лет завершить предыдущую. — Давно мы не исполняли «в память о тебе», — усмехается со сцены Ваня, — даже меня пробрало. Однажды с этого записанного на коленке трека всё и началось.        Толпа восторженно визжит, снимает на телефоны и машет плакатами. Из тысяч человек Ваня видит лишь одного. — Дайте шум те, кто был с нами с самого начала.       Поражает, что в ответ кричит почти полный зал. Поражает, что в его творчестве нашло себя такое внушительное количество людей. За последние годы Ваня не чувствовал себя счастливым. Сегодняшний день решил восполнить утерянное. — Если вы слушали меня раньше, то знаете, как много в текстах было мрака. Свою первую песню я написал по совету врача, чтобы справиться с болью. — Без толики стеснения признаётся он. — Но следующую песню я написал потому, что больше не больно. С завтрашнего дня на всех площадках. Эхо минувших дней – Эпилог.       Он ловит одобрительные улыбки парней, замечает у сцены Кирилла, сжимающего руку в кулак, словно он без слов говорит, мол, «давай, шкет, разъеби». Ваня глубоко вдыхает и крепче сжимает микрофон. — Мы молчали громче, чем шумят города, и по краю ходили, не зная куда. — Голос предательски дрожит, пусть он и репетировал эту песню на студии сутками напролёт. — Каждый шаг – как по стеклу босиком, память о тебе – будто выстрел в упор.       Ваня видит Борю. Не видит никого, кроме него. Видит, как хмурятся его брови, как он смотрит на сцену, забывая моргать. Демку этой песни он не слышал. Боря думал, что новых треков лишь два.       Боря знает, что это про него. «Ты» в Ваниных песнях всегда было про Борю.

Побег от себя и скорых сирены,

Мы били словами страшнее измены.

И пусть всё выглядит, словно провал,

Знаешь, я ведь ни разу тебя не предал.

      Страх отступает, когда он вновь ловит испуганный взгляд ясных как небо глаз. Ване было так интересно, как изменится его лицо, когда он услышит.       Да, Борь, это о тебе.       Это о нас. — Я снова пою о тебе, ты ведь слышишь? Сквозь годы и боль, сквозь то, что вышло. — Припев даётся легко. Словно слова, что он никак не осмеливался произнести вслух. — Мы разбивались о правду, боясь простых слов. Каждый из нас проиграл ту войну, где не бывает врагов.

Мы ломали друг друга на части не раз,

И тонули в том, что уже не про нас.

Слишком много «прости», слишком мало «живи»,

Среди мёртвых надежд вновь меня позови.

Если ломало – значит мы были,

Пусть мы терялись – но не забыли.

Если прощение – это дорога,

Я найду новый смысл за чертой эпилога

Я снова пою о тебе, ты ведь слышишь?

Сквозь годы и боль, сквозь то, что вышло.

Мы разбивались о правду, боясь простых слов

Каждый из нас проиграл ту войну, где не бывает врагов.

      Хенк застыл на месте, в отличии от разбушевавшейся толпы, уже успевшей выучить припев. Он тоже смотрит только на Ваню. Держится из последних сил, словно вот-вот заплачет. Рано. У Вани ещё остался бридж. Он набирает побольше воздуха в грудь.

Я помню те ночи, где теряя себя,

продолжал искать отголоски тебя.

Но я вижу твой взгляд, и мир ожил вдруг

Все шрамы и сомнения исчезли вокруг.

Если утонем – то вместе до дна,

Если сгорим – то не врозь, а дотла.

Я ждал тебя здесь, один, на краю сцены,

Моя рука вновь в твоей, и рушатся стены.

— И знаешь, всё-таки, я скажу прямо, без сомнения, лишних слов и тени обмана. — На грани слёз поёт он. — Я люблю лишь тебя, ты – мой смысл и рана.       Зал взрывает. Ваня не успевает отдышаться, а пацаны уже вовсю хлопают его по спине. Столько бессонных ночей с заметками в телефоне. Столько криков о том, что Ване не нравится музыка. Бесконечные часы репетиций и страхов. Он всё-таки выступил. Вновь произнёс три заветных слова, что не говорил уже много лет.       Это было трудно: уместить трагичную историю со счастливым концом в трёхминутную песню. Ваня долго размышлял о том, что хочет в ней сказать, и какими словами. Из ночи в ночь переписывал текст и менял слова местами, пока обнимающий его поперек живота Боря видел десятый сон. Изо дня в день, в выходные, в перерывы, в короткие перекуры на репетициях. У него получилось.       Он жалеет лишь о том, что не может спрыгнуть со сцены и Борю обнять. Чтобы не смотрел на него так пристально своими яркими заплаканными глазами и не трясся, как лист на ветру. И не дай бог он выкинет что-то про недавние слова Кирилла. В таком случае эта песня на годы уйдет в стоп-лист, как «в память о тебе».       Это отличная нота, чтобы закончить концерт в честь четвертой годовщины. Отличная нота, чтобы отпустить минувшее раз и навсегда. Оно не раз напомнит о себе эхом, но у них впереди целая жизнь. Длинная и далёкая жизнь, шесть лет отчаяния из которой могут остаться лишь мигом.       Они долго прощаются с публикой, благодаря за ещё один проведённый бок о бок год. Микрофон передают по цепочке, давая слово каждому. Даже Кирилл не изменяет традиции похвалить их раз в год. Да-да, они все потрясающие люди и талантливые коллеги, да-да, он очень рад работать с ними уже четыре года! Они с пацанами ставят на то, что Боженов начнет хуесосить их уже минут через двадцать. Иначе никак, такой у них формат общения.       Стоит уйти со сцены – весь адреналин стремительно сходит на нет, уступая место приятной усталости. Ваня запыхавшийся и потный, но пиздецки счастливый. Для полного счастья не хватает лишь горячего душа. И обещанного массажа. — Устал как собака. — Озвучивает общую мысль Гена, пока они медленно плетутся по коридору к гримёрной. — Ты хотя бы эти три часа сидел. — Фыркает на его жалобы Дима. — Ты не забывай, сколько ему лет. — Прыскает Ваня. — Пожилым нужно уступать.       Гене тридцатник стукнет через месяц, но стебать его они с Димой начали ещё год назад. Святу повезло лишь тем, что он на год Гены младше.  — Не забывай, кто тебе всё детство сиги покупал. — Учтиво напоминает Зуев. — И даже деньги с тебя брал не всегда. — Хуёвое какое-то детство. — Смеётся с них Дима. — К своему тридцатнику, пожалуй, перестану с вами общаться. — Бубнит себе под нос Вознесенский. — О, а вот и эпилог! — Со смешком подмечает Дима.       Однажды они все перестанут называть Хенка названиями песен. Однажды Хенк перестанет думать, что это со зла.       Хенкин оказался за сценой слишком оперативно, дав Ване всего пару минут, чтобы прийти в себя. Ваня, вот, не успел, и ни единой фразы не заготовил заранее.        Заплаканного Борю, правда, слова волнуют будто меньше всего. Его кроет сильнее, стоит только поймать Ванин взгляд.  — Довёл мальчика до слёз, позорник. — Усмехается Вознесенский.       Хенк подлетает к Ване за долю секунды, всем телом впечатываясь в него в крепком объятии. Сжимает изо всех сил и молча утыкается в плечо, пока все вокруг с умилением присвистывают. Твари. Им напомнить, в какой стороне гримёрка, или что?       Ваня доволен собой. Подумаешь, в очередной раз изъебнулся, только бы не говорить о своих чувствах прямо. Боря ведь плачет от радости, а не из-за того, что Ваня такой долбоёб, да? — Ты там не захлебнулся ещё? — Смеётся он, пытаясь оторвать от себя крепко вцепившегося Хенка. В ответ лишь слабые мотания головы и очередное шмыганье.       Боря, такой крепкий и сильный, в его руках кажется до невозможности уязвимым и хрупким. У Вани всегда было плохо с утешениями, а Хенка в последнее время слишком легко довести до слёз. — Норм же вышло? А то я волновался чутка… — Потрясающе. — Наконец отрывается Боря, чтобы со всей серьёзностью взглянуть Ване в глаза.       Разве можно устоять и не поцеловать его здесь и сейчас? У Вани, вот, не получается. Боря, кажется, только этого и ждёт. Поцелуй быстрый и нежный, но его хватает, чтобы передать то, что осталось между строк новой песни. — Ух ты ж бля. — Слышит он удивлённый бубнеж Гены, тактично скрывающегося за углом коридора. — Наконец-то. — Поддакивает Вознесенский и спешит догнать Гендоса с Кириллом.       Дима лишь демонстративно поднимает большой палец вверх и срывается следом. Наверное, пидорские шутки они все единогласно решили отложить на потом.       Голоса вокруг наконец стихают. Ваня всё ещё может услышать обрывки фраз персонала, но все они носятся около сцены, не спеша разрушить эту минуту умиротворения и мирской слабости. Сегодня все маски сняты. Сегодня он честен с самим собой. Честен с Борей. — Долго ждал, да?       Боря машет головой в отрицании. — Я был готов ждать хоть всю жизнь. — Ты тоже заслуживаешь быть счастливым после всего пиздеца. — Я уже счастливый. — Утерев слёзы с щёк, улыбается он. У Вани щемит где-то под рёбрами.       Он тоже счастливый. Счастливый, потому что может утонуть в объятиях Бори. Потому что придя домой, уснёт с ним в обнимку. Потому что когда-то потом, после карьеры, Боря сделает ему предложение на закате у океана. Потому что хватит с них только хуёвого.       Ваня наконец целует его так, как действительно хочется. Со всем трепетом и искренностью, до спирающих лёгких и немеющих губ. Боря хватается за его руку, боясь потерять точку опоры. — Скажешь это снова однажды? — В сантиметре от его губ шепчет Боря. — Я тебя люблю.