эхо минувших дней.

      За окном проносятся очередные зелёные леса, унылые сёла и бескрайние поля, а слепившее с обеда солнце наконец стремительно валится за горизонт, окрашивая стены купе в приятный оранжевый. Оно завораживающе бликует на слабой ряби безызвестной речки, и Ваня придвигается ближе к окну, всматриваясь в заросли камышей и пошатывающиеся на ветру верхушки деревьев. Всё-таки, есть что-то в этой железнодорожной романтике.       Он делает глоток из банки энергетика и переводит усталый взгляд на Борю. Тот, кажется, всё ещё пытается доразглядывать пейзаж оставшейся позади речки. Ваня не помнит, когда они в последний раз говорили, если не считать просьбу дать сигарету на остановке в Туле. Пожалуй, последний раз был ещё на вокзале Москвы, когда они прощались с пацанами. По крайней мере, Хенк очень активно заверял Гену, что они приберут на могиле его отца.       Ваня чувствует себя так, будто удерживает его в этом купе силой. Хенку осталось лишь знак насилия ладошкой показать, когда к ним присоседятся очередные попутчики. Хорошо, что последние вышли под Курском. Удивились, когда поняли, что два соседа, ехавшие с ними от самой Москвы, оказывается, друг с другом знакомы. — Нечего было ехать, раз тебя это так кумарит. — На хрен пойми каком часе пути всё-таки не выдерживает Ваня.       Хенк, сидящий на полке с ногами, поджимает губы и медленно переводит на него взгляд. — Кис, я там семь лет не был. — Едва слышно бубнит он. — С семьей лет пять не общался. Там я убил человека, предал тебя и уехал. — Так нахер согласился тогда? — Потому что для тебя это важно. — Чё важно, блять? Чувствовать себя тварью, которой ты одолжения делаешь? — Со злостью откидывается он на стену. — Хуй с ним, выходи на следующей и едь домой. — Нет. — Пидора ответ. — Не скрывает раздражения он. — Я, знаешь ли, тоже года три там не был, и жизнь у меня там была нихуя не радужная. — Знаю.       Ваня протяжно вздыхает и хватается за телефон, пусть и знает, что вряд ли обнаружит на нём хоть полосочку связи. Зато там есть сохраненная музыка и скачанная лента тиктоков. Он не успевает надеть наушники, как вдруг Хенк вскакивает со своей полки и пересаживается на Ванину, сразу же уваливаясь рядом. — Кис. — М? — Ловит он чужой внимательный взгляд сбоку. — Люблю тебя. — Заявляет Боря и укладывает голову ему на плечо. Остаётся только обнять его плечи. — Знаю. — Улыбается Ваня. — Не грузись. Мы ненадолго. — Пытаюсь. — Может, пожрать закажем?

***

      Сбросить с себя всю одежду хочется в первые же десять минут после выхода из вагона. Ваня, признаться, к Московской погоде не привык, но и родной южный климат начал забываться. Родной крымский май, когда солнце слепит вовсю, а теплые кофты давно спрятаны на дальнюю полку шкафа.        Ваня не спешит снять ни зипку, ни кепку. В Коктебеле хватает ранних туристов, подростков и не сумевших отсюда вырваться одноклассников, которые с легкостью могут его опознать по фигуре и татуировкам. Хенк тоже не спешит раздеться до футболки, и вместе, признаться честно, они наоборот привлекают больше внимания, нежели сливаются с толпой. Ваня, живя в крошечном городе, однозначно ткнул бы пальцем на долбоеба, напялившего капюшон поверх кепки в плюс двадцать четыре.       С таксистом им не везёт. Водителем оказывается совсем молодой парниша, от силы с год-два назад окончивший школу. Конспирацию Вани он просекает ещё на моменте погрузки чемодана в багажник. — А как ты вообще на стримах поднимался? — Без угрызений совести расспрашивает его тот, вертя свою баранку. — Первое – открываешь твич, второе – начинаешь стримить. — Устало бросает Ваня, взглядом ища поддержки на лице Хенка. Тот выглядит не менее недовольным этими расспросами. — Хуйня, не выйдет так ничего. Там таких гениев тысячи. — А ты чё думал, с неба всё падает? Или намекаешь, что ко мне с небес снизошел Святослав Вознесенский и такой «Ваня, на»? — Кис. — Предупреждающе одергивает его Боря. — Здесь тема в скиллах и подаче. Всем похуй на твои скилы, если подаешь их ты неинтересно, это хуйня взаимодополняющая. Игру зрители и сами могут открыть. Комментариев дохуя нужно давать, об игре пиздеть, чат чекать. Почему сделал этот ход, почему ультанул, почему не ультанул, почему сдох. Чтобы тебя начали пиарить, начни пиарить себя сам. Пересмотри стрим, вырежи пиздатые или угарные моменты, сделай нарезку в тиктоке. Я по началу смотрел стримы известных челиков и обсирал их стратегии или тактики, чтобы охваты поднять, можешь попробовать. — И чё, норм тема? — В очередной раз отвлекается от дороги пацан, то и дело оборачиваясь на заднее. — Ага. — Вновь вздыхает Кислов. — Разлетается быстро, тебя смотрят, да и эти известные челики тоже могут тебя упомянуть. — Спасибо, попробую, пока от таксования геморрой не вылез. — Такси, я понимаю, так, для души? — Будто в нашем колхозе возможностей много. Моя сеструха по малолетке с тобой в одной компании тусовалась, а до сих пор не верится, что ты из нашей дыры. — Чё за сеструха? — Без особого интереса спрашивает Кислов. — Диана Фокина.       Ваня в очередной раз переводит взгляд на Хенка. — Их мама в табачке работала, тётя Люда. — Объясняет он. — Которая ещё продавала по одной пачке в два дня и записывала в тетрадку. — Матушка дальше по карьерной лестнице пошла, — смеётся таксист, — теперь в алкомаркете.       В такси Ваня предпочитает ездить в тишине, но за разговором не успел и заметить, как в поле зрения замаячили родные хрущёвки. Хенк под боком сильнее жмётся в кресло, будто салон старой лады поможет спрятаться от всех ошибок и призраков прошлого. — Так, малой, вот тебе стартап, — зовёт того Ваня, протягивая между передними сидениями пятитысячную купюру, — а ты меня не видел и знать не знаешь. Этого тоже. — Тыкает он пальцем на Борю. — Забились! — Охотно принимает подгон пацан и даже жмёт Ване руку для надежности.       Они неспешно вылезают из салона, оглядываясь по сторонам не хуже залётных туристов. В родном дворе мало чего изменилось. Повалился ещё один турник, на котором баба Нина с соседнего подъезда каждую неделю выбивала ковры, жигули без окон и дверей явно стало главной инсталляцией двора, а столетний тополь, видимо, всё-таки свалился кому-то на тачку, раз от него остался один пенёк.       Накатывающую на Хенка панику Ваня чувствует за версту, пусть их дома, по коктебельским меркам, не то чтобы стоят близко. Никто из его родственников сюда не захаживает. Но Боря однозначно не руководствуется сейчас логикой. Таращится на пустую детскую площадку и облезлую лавочку под деревом, а Ваня запоздало догоняет, что всё это – места, где они чаще всего гуляли вдвоём. — Только в нервный обморок не ёбнись, а. — С поддержкой у Вани всегда было так себе. — У меня по ОБЖ тройка была. — Хорошее место, чтобы умереть у тебя на руках. — Отмирает Хенкин. — А из тебя романтик на троечку.       С горем пополам и Ваниным чемоданом подарков они кое-как добираются до квартиры. Когда в нос ударяет родной запах – в нервный обморок свалиться готов уже Ваня.       Хорошо, что мамы дома нет, и она не увидит их конвульсий. Ваня даже не предупредил, с каким именно «другом» приедет. Мама, наверное, ждёт Свята.       Дома и привычно, и нет. В коридоре появились новые обои, а ванную наконец отделали новой плиткой и поставили раковину. О ремонте мама мечтала давно, а Ваня в состоянии ей это позволить. На кухне новый гарнитур, а по углам расписана новая техника, в маминой комнате новомодный диван и гигантский телевизор. Смотря на всё это, он почти начинает верить, что в жизни не до конца проебался.       Собственная комната тоже несколько изменилась. Новый диван Ваня купил ещё с вырученных со стримов денег, но вот натяжного потолка, ковра и нового шкафа здесь явно не было. Даже несмотря на это, его за считанные секунды пробирает душащей ностальгией.       Хенк мнётся на пороге, разглядывая изменения. Слишком внимательный взгляд он бросает на потолок. — Ага, тут и летал. — Подшучивает над самим собой Ваня. — Через пятнадцать минут сняли.  — Удивительно, что никому из нас не удалось… — Шепчет Боря. — Хорош грузиться. Давай просто отдохнем, мне к трем часам к матери идти.       Они расстилают постельное и валятся на диван, как делали сотню раз до. Ваня у стены, а Боря привычно справа. Судя по виду последнего, на сон у него точно не стоит. Ване всё ещё кажется, будто он взял его в заложники. — Ну и о чём ты думаешь? — Перекатывается на бок Кислов и подпирает голову рукой. — Не знаю… — Поворачивается к нему Боря. — О разном. Сам понять не могу. Вроде ностальгия, а вроде и сбежать хочется побыстрее. Нас с тобой ещё вспоминаю… Как мы картошку у тебя на кухне жарили и учились забивать калик. — Ага, только сядем, а тебе «к семи домой». — Фыркает Ваня. — Я домой, а ты на свои блядки. — Может, я бы на них и не блядовал, если бы ты со мной ходил. — Помню, как ходил с тобой, а ты хвастался, что твой кент с его телкой позвали тебя на тройничок. — А ты потом свалил и со мной не разговаривал. — Смеётся Кислов. — Ревновал, или обиделся, что тебя не позвали? — Я тебя с девятого класса люблю. — Вздыхает Боря и перекатывается на спину. — А это было в начале десятого. — Ой, будто тебе потом не удалось меня к рукам прибрать, собственник ты наш. — Ага, и сломать тебе жизнь. — Сломать нам, Борь.       В Москве ностальгия и боль прошлого душили не так. В последнее время уж точно. Пока Боря обнимал его каждую ночь, пока готовил им завтраки, пока они регулярно приходили друг к другу на работу, прошлое редко забивало мысли. Всё действительно налаживается. Доверие между ними, быт, романтика и близость.        Они начали оборудовать часть зала под игровую. Купили двойной стол, чтобы вместе рубиться в игры, а на Борин день рождения Ваня собирается подарить ему комп. К потолку прикрутили проектор и даже купили стеллаж для настолок и Ваниных наград. Даже балкон на кухне оборудовали теплым полом, креслами и маленьким столиком, чтобы коротать вечера под кофе, пиво и яркие закаты над столицей. А на четырнадцатое февраля решили порадовать себя кофе машиной, на которую скидывались пополам.       А в Коктебеле все вернулось к истокам, будто Ваня вновь один в тисках душащих стен, а Боря – сбежавший предатель. Если остаться здесь – этот город пережует и выплюнет, не оставив от них ничего. Хорошо, что они ненадолго. — К маме не пойдешь? — Едва слышно интересуется Ваня. — На Новый Год она тебя поздравляла. — Нет. — Поджимает губы Хенк. — Так будет лучше. — Никому, тебе или ей? — Не хочу лишний раз напоминать ей о сыне-разочаровании. — Так почему она сама напоминает о себе на праздники? — Я не хочу, Кис. — Вымученно признаётся Боря. — Я хочу стать на ноги, отдать долги сестре и финансово помогать матери. Тогда видно будет. Да и… — Мнётся он. — Не получится восстановить хорошие отношения спустя столько лет. — А теперь повтори это, глядя мне в глаза.       До Хенка, кажется, доходит. Правда, в глаза Ване он смотрит со страхом. Ваня сойдет с ума, если ещё хоть минуту проведёт в этой тоске и апатии.       Он в одно мгновение наваливается на Хенка сверху под его удивленное «ай» и подпирает голову ладонью, облокотившись локтем на его грудь. — Ты ещё не понял, что здесь штука в том, чтобы внутри что-то осталось? — Усмехается Кислов. — Что-то о тебе. Если она ждёт праздников для повода позвонить, то осталось у неё достаточно. — А у тебя? — Улыбается Боря. — Хватает.       Ваня льнёт ближе, когда Боря невесомо поглаживает его лопатки. Лениво мажет по его губам и плавно переходит на шею.  — Разгрузиться не хочешь? — Ну, раз уж этот диван не скрипит так, как твой старый…

***

      На Боре верхом разгрузиться получилось на славу, не считая тот факт, как быстро их двоих разморило. Ваня открыл глаза за час до встречи с матерью и, помимо базовых сборов, пришлось в срочном порядке принимать душ. Вдвоём. С через раз работающей горячей водой.        Ваня думал прийти к матери в костюме, чтобы на долгожданных кадрах подарка он выглядел ей под стать. Она ведь точно будет в платье: Ваня наврал, что поведёт её в ресторан. Но времени искать отпариватель и гладить костюм совершенно не остаётся.       План весьма прост: он встретится с мамой и под предлогом ужина поведёт её в центр, и когда она будет жаловаться на новый салон «glow», переманивший к себе половину её коллег, Ваня поведёт её к нему, где её бывшие, как она думает, коллеги выстрелят из цветастого конфети и будут радушно приветствовать свою начальницу. А всю процессию будет снимать на видео нанятая на постоянную основу смм-щица, которой иронично оказалась Рита. Ваня узнал об этом недавно. Подбором персонала занимался не только он один. Хенк тоже будет поджидать в салоне. Вместе с двумя мамиными подругами, крестной и даже отцом. Мама обязательно будет им гордиться.       Первым делом они с Хенком, закутанные в капюшоны и спрятанные под кепками, шугающиеся каждой встречной машины, будто именно в ней окажется притаившийся Константин Анатольевич, собачьей чуйкой заподозривший незваный визит сына в Коктебель, идут в салон. Ваня, разумеется, отслеживал весь процесс ремонта и набора персонала, но и воочию не помешало бы убедиться, что сие детище станет достойным его матери. Матери, которая больше двадцати лет тащила на себе материнство и тяготы больного на голову сына.       Пожалуй, лучше было вызвать такси. Несмотря на неплохие шансы нарваться на того же пацана, Хенк не ловил бы оцепенение с каждого обоссаного столба и не пытался разглядеть в лицах каждого залётного туриста своих родственников. Ваня, признаться, подумывал о кратком походе по местам былой славы, но сейчас не уверен, воспримет ли это Боря нормально. Ваня бы хотел. Вернуться к истокам и заменить болезненные воспоминания приятными. Вспомнить о свиданиях в самолёте и даже о той самой шаурмечной после школы.        Сейчас Ваня и сам побаивается случайной встречи с Константином Анатольевичем. Он точно не удержится от смачного харчка в его лицо, а Хенк точно начнет загоняться сильнее. В их хрупкой обыденности это сейчас ни к чему.       К их общему счастью, по пути не встречается ни один представитель династии Хенкиных, ни даже знакомый. Стоит кому-то Ваню узнать, и к концу дня об этом будет осведомлён весь город. В такие моменты известность совсем не тешит.       Вживую салон превосходит все ожидания. Даже вывеска над зданием кричит о чём-то роскошном, а ремонт, однозначно, маме понравится. Всё, как она любит: минимализм с акцентом на детали, идеально матовые стены в светлых тонах и вставками золотого, зеркала с подсветкой и много света. Он готов разрыдаться, глядя на своё детище. — Спустя столько лет? — Улыбается встречающая на пороге Рита, обводя взглядом их двоих. — Всегда. — Заметно смущается Боря. — Помирились-таки? — С каким-то облегчением смотрит она, обнимая по очереди. Ване перепадают особенно усиленные тисканья.       Хенк мнётся с ответом, как всегда не заикаясь о Ванином прощении, и лишь пожимает плечами, стремясь поскорее уйти от вопроса. — Судьба злодейка. — Отшучивается Кислов. — Автограф хоть дашь по старой памяти? — Если по старой памяти, то только за сижку.       Времени катастрофически мало, поэтому вместо обсуждения школьных будней приходится заняться делом. Рита показывает свои прошлые наработки для социальных сетей салона, а после они с горем пополам выбирают ракурс, с которого раз и навсегда увековечат жизненно необходимый Ване момент.        Постепенно подтягиваются и приглашенные гости. У Вани заканчивается фантазия, чтобы отвечать каждой из маминых подруг, которые расхваливают его творчество и этот сюрприз. Он сбивается со счета, сколько раз за сегодня сказал слово «спасибо». Искренне радуется он лишь долгожданной встрече с крестной – женщиной, что давно стало ему вторым родителем. На похвалу от неё он отвечает искренне.       Даже биологический батя неловко распинается о том, как сыном гордиться, будто всё их общение за последние годы не состояло из маминого «тебе папа привет передал» и Ваниного «ну, ты ему тоже передавай, хз». Кислов не знает и сам, зачем позвал его. Потому что он иногда помогает маме, или ради того, чтобы понял, какого сына проебал?       У Вани – тысяча дел и ни одного готового, он Хенка лишь краем глаза между расспросами гостей и подготовкой фуршета высмотреть успевает. Тот будто пытается слиться со стеной, пусть на её фоне скорее напоминает бесформенное пятно. Маскировку быстро палит Рита, переключаясь в свой связный и бессвязный трёп на него.       Хорошо, что нанятый Ваней юрист сразу предложила включить в рабочие договоры пункт о неразглашении личной информации руководителя и её семьи. Скорее всего, желающая поглазеть на знаменитость половина города не столпилась у порога салона лишь потому, что Рита не хочет терять работу. А условия для их колхоза очень даже достойные.       Он должен быть у мамы уже через пятнадцать минут, но фуршет ещё не накрыт, возрастная парикмахерша так и не разобралась, как взорвать конфети, а Рита всеми усилиями намекает на необходимость приобрести для работы новый айфон. У Вани с многозадачностью всегда было плохо. — Беги к маме, я закончу. — Хлопает его по плечу крестная. — Я же тут ещё с момента голых стен, всё уже выучила.       Крестную он тоже без дела не оставил. Она с удовольствием заняла желаемое место администратора. Маме должно быть намного легче работать с лучшей подругой под боком. — Только разъясни им ещё раз последовательность, — вздыхает Ваня, — они меня доведут. И с конфетти этим пусть разберутся. — Сейчас всё решим, — подгоняет его в спину она, — твой молодой человек же поможет?       Ваня замирает в ступоре. Его кто? Мама успела распиздеть об этом всем приближенным к их семье? Да и никакой он не молодой человек… Они об этом и не разговаривали. Не время ещё. — Пни его, чтобы по углам не прятался. — Бубнит он и наконец уходит за мамой.

***

      Мама вылетает из салона, только заметив его в окне. Узнала за секунду, будто на Ване и нет никакого капюшона с кепкой. Вся конспирация бестолку, или материнское сердце узнает своё горе луковое даже за километр?       Она обнимает так долго, что Ване становится жарко втройне. Снимает мешающуюся кепку, убирает челку и целует в лоб, как маленького. Поздороваться с ним выходят все её коллеги, пока клиентки салона удивлённо наблюдают за всей процессией сквозь панорамное окно. — У тебя вид усталый такой, ты хоть спал? — Обеспокоено спрашивает мама, когда они отходят от её работы. Она ведь и не догадывается, что больше сюда не вернётся.       Он пытался поспать в поезде, но ни у него, ни у Бори не вышло. Они смирились с тщетностью попыток ко второму часу ночи, и занимать себя пришлось перекурами на станциях по четыре минуты и с горем пополам скаченной серией какой-то комедии. А дома, вот, Ваня предпочел сну до сих пор побаливающую жопу. — Да как в этой консерве на рельсах спать можно? — Фыркает он. — Дома отосплюсь за все туры. — Я думала, ты ко мне приехал, а не спать. — С наигранной обидой смеётся мама. — Одно другому не мешает. — Хихикает он в ответ. — Ты как тут вообще? Не ругались, что средь бела дня ушла? — Ой, было бы кому ругаться. — Отмахивается она и поправляет складки на платье. — Викторовна наша на любые уступки идёт, лишь бы было кому работать. — А что, поуходили все? — Ваня пытается выдать удивление и при этом не заржать. Будто он не знает, кто уходит и куда. — Да москвичи ваши понаехавшие весь бизнес выкупить собрались. Вот салон новый делают, и по хитрому так! — Искренне возмущается она. — Нашим девочкам резюме прислали, деньги заоблачные пообещали! — А тебя не взяли? — Смеётся Ваня. — Ответили, что вакансия закрыта.        Для реалистичности Ваня попросил отослать резюме и для мамы, но прислать шаблонный ответ о том, что вакансий нет, и что они обязательно сообщат, как только появятся места.  — Я тебе давно говорил валить отсюда подальше. — Напоминает Ваня. Ответ он знает заранее. — Ну куда я поеду, Ванюш? — Все по скрипту. — Я тут выросла, у меня тут подруги все. А ты в Москве занятой, да и взрослый уже, чтобы со мной жить. — Ла-а-адно. — Тянет он. — Коралл то хоть на месте, норм хрючево варят? — Ваня!       Он смеётся, пока они идут вдоль центральных улочек. Многие давно знакомые магазины на месте, но и нового появилось достаточно. Сувенирного на углу точно не было, а алкомаркет почему-то заменила кондитерская. Всё выглядит знакомым, но Ване здесь давно места нет. Коктебель его вырастил, и на этом, пожалуй, достаточно. Из таких городов важно вовремя сбежать. — Вот этот «глоу». — Кивает мама на новоявленный салон. — Это же сколько денег сюда вбухали? Думают, небось, что в несезон кому-то будут нужны эти маникюры по заоблачным ценам. — Это сюда тётя Таня и тётя Света ушли? — Ага, довольные ходят. — С явной завистью рассказывает мама. — График у них, видите ли, с десяти, а не половины девятого. — Зайдём поздороваться?       Вот и всё. Птичка в клетке. — Нет уж, я идти унижаться не буду. — Ожидаемо упирается она. — Да пошли, как раз про вакансии узнаем! — Стоит на своём Ваня и слишком нервно улыбается.       Мама хватает его под локоть, но Ваня всё равно тащит её к зданию. Подумаешь, раз в год и палка стреляет, а у него проявляется маниакальное желание поздороваться с мамиными коллегами. Мама, что удивительно, реагирует так, будто ему в голову пришла очередная бредовая идея, и совсем не чувствует подвоха. Ну и ладно, пусть надышится перед тем, как жизнь перевернется на сто восемьдесят.       Мама ворчит что-то себе под нос, когда Ваня, как настоящий джентельмен, открывает перед ней дверь. Он надеется, что Рита уже снимает первые шаги его мамы в её первом собственном деле. — Здрасьте, а мы к вам! — Довольно кричит Ваня из-за маминой спины. Кодовый сигнал. К его счастью, конфетти выстреливают через долю секунды. — Добро пожаловать, Лариса Андреевна! — Кричит та самая тётя Света. — Лариса Андреевна, вам чай или кофе? — Подыгрывает молоденькая мастерица то ли по ногтям, то ли ресницам.  — Только тебя и ждём, Ларис! — Подключается и крёстная. — Давай, бегом к столу. — А что происходит? — Неловко отходит мама на шаг назад и пытается выискать поддержку во взгляде сына. — Начальницу приветствуют. — Обыденно пожимает плечами Ваня. — Сейчас открытие отмечать будем. — Кого приветствуют? — Всё не понимает она. — Начальницу. — С тем же спокойствием отвечает ей Ваня. — Тебя, Ларис, тебя. — Улыбается даже Антон. — Поздравляю. — Что? — Округляются её глаза.       Вот он. Момент истины. — Это твой салон. Ты начальница. Мастеров представить, или сами познакомитесь?       На лице мамы – гримаса искреннего шока. Она разглядывает Ваню, осматривается по сторонам, но, видно, всё никак не может сопоставить факты и поверить. — Ванюш… — На выходе шепчет она, прикрывая руками слезящиеся глаза. — Ну, ты чего? — Подходит он ближе и осторожно притягивает её к себе. — Ты заслужила. — Зачем, Вань, у тебя же ипотека, и машину покупать надо…  — Ты. Заслужила. — Повторяет он. — Заслужила тем, что ты – моя мама.       Маму трясёт от беззвучных рыданий, пока Ваня крепко обнимает её за плечи, а все вокруг и сами утирают слёзы подушечками пальцев. Наконец-то. Наконец-то он смог сделать хоть что-то для родного человека. Наконец-то отплатил за все вложенные в него любовь, усилия и нервы.       Все поздравляют маму по очереди. Говорят и о замечательном воспитании и сыне, хвалят мамину доброту и умение работать в команде. Ваня искренне тронут тем, что мама плачет от счастья. Не от очередного его залета в отдел, не от очередной госпитализации, не от отчаяния. Кажется, его жизнь потеряна не до конца.       Даже Рита поздравляет маму, ненадолго передав камеру одной из мастеров. Очередь доходит до внезапно переставшего прятаться Хенка. — Боря? — Ещё сильнее удивляется мама. — Ты… тоже тут?       Она переводит непонимающий взгляд на сына, а Ваню хватает лишь на неловкое пожатие плечами. Как так вышло? Он сам не понимает. Почему не говорил? Не был уверен до конца. — Поздравляю вас с началом собственного дела. — Неловко мямлит Хенкин. — Помирились, всё-таки? — Облегченно выдыхает она. — Слава Богу… — Тёть Ларис. — С необъяснимой серьезность выдаёт он и поджимает губы. — Простите меня… — Борь… — Если бы знал, сколько плохого причинил вашей семье, никогда не пришел бы к вам тогда в Севастополе.       Сука. Ваня не хочет об этом вспоминать. Вспоминать в день, который должен стать новым началом. — Хорош, Хинкалина! — Подходит он ближе, чтобы оттащить Хенка подальше, но тот действует быстрее.       Хенк, покорно опустив голову, медленно опускается на колени под ошарашенные взгляды окружающих и склоняется к маминым ногам. Ваню чудом удерживают собственные. — Я не заслуживаю прощения, но сожалею обо всём, через что вам пришлось пройти из-за меня. — Продолжает Хенкин. Мама, безуспешно пытавшаяся его остановить, постепенно теряет дар речи. — Хенк, хорош! — Кричит Кислов, сжимая дрожащие кулаки. — Я сожалею, что так поступил с вашим сыном и с вами. — Со слышимыми в голосе слезами всё ниже клонится Хенк. — Хватит!       Ваня кричит громче всех, но все его слова словно растворяются в тишине. Никто его не слышит. Никто не обращает внимания. — Я знал, что так будет, что он будет страдать… Но всё равно совершил задуманное. Из-за собственного страха и глупости. Я не прошу жалости или понимания, просто… Я не хочу делать вид, что всё хорошо, и этого не было. Я люблю его, — едва слышно шепчет Боря, — и мне стыдно.       Он кричит вновь, собственные вопли бьют по ушам, но никто не слышит. Он больше не в силах это видеть.        Хенк стоит на коленях, на столе ждёт фуршет, Рита убрала камеру, а крестная изумлённо замерла с бутылкой шампанского в руках. Все удивлённо молчат, не силясь разрушить момент чужого раскаяния, а Ваня больше не может смотреть на всё это даже ради собственной матери.       Он не знает, заметил ли кто-то его уход. Услышал ли громкий хлопок двери и смотрел ли за его исчезающей за окном фигурой. Будь Ванина воля – он спрыгнул бы с ближайшей скалы в темную и тихую водную рябь. Там он точно впредь никого не услышит.

***

      Он плохо помнит, как долетел до пляжа. Не знает, почему понесло его именно сюда. Наверное потому, что людей здесь мало. А если пройти вдоль скалистого берега, спрятавшись за камнями, – вообще никого. Идеально. Ваня уже не помнит, что такое быть одному.       Перед глазами до сих пор стоит сцена склонившегося на коленях Хенка, ошарашенной мамы и изумленных гостей. Все видели эту сцену. У всех явно возникли подозрения и вопросы. А Ваня не хотел вспоминать.       Коктебель всем своим существом напоминает о самых страшных годах, а Хенк лишь подлил масла в огонь. Склонил чашу весов к тому, чтобы от этой поездки остались лишь хуевые впечатления. Будто кому-то были нужны его извинения. Будто они с мамой хотели вспоминать и вновь говорить о тех временах.       Ваня курит одну за другой, как в тот роковой день. Знает, как будет жечь горло, знает, что с две недели не сможет открыть рот, но остановиться не может.       Ему нравилось жить в иллюзии того, что всё хорошо. Не вспоминать прошлое, засыпать и просыпаться с Борей, будто не было никакого шестилетнего перерыва. Что он теперь скажет маме? Обязан будет сказать. А если бы Хенк не сделал этого, хватило бы банального «да, снова общаемся».       Сука. Сколько бы он не бежал от этой трагедии, она догнала вновь.       Телефон вибрирует в кармане уже четвертый раз, но Кислов и не думает проверить имя контакта. Он бы предпочел никого не видеть и не слышать хотя бы день или два.       Мысли в голове путаются. Эмоции скачут между смирением и злостью, а Ваня всё не может перестать думать. Хенк действительно чувствовал вину перед его матерью? Настолько сильную? Настолько, что это не могло потерпеть до дома? А может, Ваня сам виноват, что притащил его сюда?       Здесь спокойно. Он, признаться, давно начал забывать родные пейзажи. Давно не приходил к морю. Ветер привычно треплет волосы, пока Ваня безуспешно пытается убрать с лица челку, солнце переливается в волнах золотым, а мелкие волны лениво бьются о берег, забирая с собой мелкие песчинки и ракушки. Красиво. Песню о море, что ли, написать? Гена бы оценил…       Море шумит, и Ваня даже не слышит шаги позади. Лишь чувствует движение справа, но даже не отводя взгляда от водной ряби знает вторженца. Хенк копошится на песке и подтягивает ноги к груди, неловко устраиваясь рядом. — Извини… — Боязливо говорит тот. — Я не должен был… — Не должен был. — Перебивает Кислов.       Над головой кричат чайки, а Хенк поникло молчит. Ваня в словах не нуждается. Он увидел достаточно.       Едкий запах чужих сигарет за секунду оседает в лёгких, и он протягивает ладонь, молча дожидаясь, пока ему передадут пачку с зажигалкой. За последние два часа это уже, наверное, десятая. Продюсеры точно не погладят его по головке. — Ты как меня нашел? — Ты же хотел старый телефон Ритке для работы отдать, подумал, что если данные снести не успел, то смогу посмотреть в локаторе.       И никаких романтичных историй про «я знал, где искать». Ну и хуй с ним. Сам виноват, что никогда не скрывал от Хенка пароль. — Прости за сегодня. — Вот и оно. Ваня всё гадал, как скоро прозвучат коронные извинения. — Я просто… Не мог смотреть ей в глаза. — Ага, поэтому решил выйти на меня через неё на том концерте. — Фыркает Кислов. Для того, чтобы заявиться на концерт в Севастополе, Хенка не остановило ни случившееся, ни вина, ни даже страх пересечься с одноклассниками. — Тогда я не знал. — Оправдывается тот, пусть явно в абсурдность этой фразы не верит. — Незнание не освобождает от ответственности, я понимаю.       Ваня не устаёт поражаться маминому терпению. С самого детства. С первых драк в садике до того самого дня, когда он едва не ушел из жизни у неё на руках. Она даже не кричала. Лишь плакала и умоляла рассказать, что случилось. Она простила ему это. Она даже пошла на контакт с человеком, который Ваню до этого довёл, потому что подсознательно знала, что он – ключ к решению. — И как она? — Мы поговорили. — Закуривает вторую Хенкин. — Переживает за тебя. — Думает, что я топиться пойду? — Невесело усмехается он и тоже тянется за очередной сигаретой. — И о чем же вы говорили? — О разном. — Например?       Хенк, очевидно, делиться подробностями не спешит. Ваня всё равно узнает у мамы.  — Тебе не понравится. — Я спросил не об этом. — Я рассказал ей правду. — Вздыхает Хенк и глубокого затягивается. — Она… Плакала и просила быть с тобой рядом. Рассказала, что было с тобой эти три года. — Понравилось? — Нет. — А ты? — Попросил у неё прощения. Она сказала, что знала о нас, и если бы я рассказал ей про отца…       И снова эти «если бы», в которых они застряли, подобно болоту. Ваня и сам день ото дня угождал в ловушку очередных «если бы». Интересно, как сложилась бы их жизнь, найди они решение тому чёртовому ультиматуму Константина Анатольевича? — Кис… — Испуганно зовёт его Хенк. Ваня так долго был внутри себя? Судя по тому, что Хенкин давно докурил, а его собственная сигарета прогорела – да. — Опять думаю, что было, если бы нам действительно помогли. — Всё хорошо? — Вымученно усмехается Боря. — Не знаю. Может, мы бы уже были в браке где-нибудь в США, а может давно расстались и уже жили свои лучшие жизни с кем-то другим.       Хенку явно такие «если бы» не в радость. Хенку, кажется, без Вани все «если бы» не сдались. Но Ваня пытается оценивать трезво. Они ведь если ругаются, то доходят до крайностей. Хенк бы не выдержал жизни на пороховой бочке, Ваня бы ушел чисто из гордости, даже если бы уже на следующий день пожалел. Вариантов много. — А может, нас бы просто накрыли на ближайшей границе. — Продолжает Кислов. — Ты бы в дурку с папаней под ручку, а я на нары мотать срок строгача. — Мне больше нравится думать, что мы бы уехали в США или Европу по какой-нибудь беженской программе, купили бы домик у моря, работали на отвратной работе, а в отпуске путешествовали бы на машине. Я бы сделал тебе предложение под какой-нибудь пальмой на закате. — Я бы кринжанул. — Фыркает Кислов. — Шестнадцатилетний ты бы скорее расплакался.       Уёбок. Ничего от него не скроешь. Даже спустя столько лет знает Ваню как облупленного.       А может и так. Может, они бы стали главной сплетней для всех одноклассников. Главным позором семей. Городскими сумасшедшими, о которых слагают легенды. Ваня бы выложил в инсту фотку с кольцом, а потом хихикал бы с постов о себе в коктебельских каналах и пабликах, лёжа с Борей в обнимку где-то на краю света.       Но ничего из этого им не светит. Они вновь в Коктебеле, шифруются от каждого встречного. У Вани не за горами тур, у Хенка магистратура и попытки выбить должность по специальности. Ни края света, ни заката над морем, ни пальм. — Прости, что так вышло, Кис. — Вновь возвращает свою серьезность Хенк. — Всё, вроде бы, было хорошо, но факт ведь остаётся фактом. — Ваня боковым зрением видит, как тот виновато опускает голову и перебирает руками мелкую гальку. — И если ты шанс мне дал, то твоя мама… Она сказала, что все ошибаются, но я всё равно не могу смотреть ей в глаза. Если бы у тебя тогда получилось, я бы… — Хорош. — Перебивает Кислов, прекрасно зная, к чему ведёт Боря.       Если бы у Бори получилось, Ваня бы, конечно, не раз пришел бы на его могилу, чтобы снести с ноги крест и накричать, будто опарышам, пожирающим остатки некогда любимого им человека, есть до этого дело. Но насколько бы его хватило? Через пару таких визитов его закопали бы следом. Однажды в детстве, протянув мизинец Боре Хенкину, он обрёк себя на то, что без него не сможет.       Но вместе с этим, протянув мизинец Боре Хенкину, он подарил своей жизни смысл. Их дружбой, их любовью, своей злостью и своей привязанностью. Без Бори Хенкина он никогда бы не стал тем, кто он есть. Не узнал, что такое быть любимым, не увидел, как отражается свет софитов в глазах прыгающей под его музыку толпы. А может, и нет никаких «если бы»? Они сейчас там, где и должны быть.       Мысли мечутся, но разве бескрайнее море и мягкий песок не лучшее место, чтобы прошлое отпустить? Перестать витать в несуществующих «если бы», отбирая у самих себя будущее?       Может, в каком-нибудь «завтра» они счастливо живут в шумной Москве, прячутся ото всех, кроме друг друга? Может, в этом «завтра» Ваня с трепетом несётся домой, чтобы поскорее очутиться в объятиях Бори Хенкина? Может, в одном из всех «завтра» они действительно будут жить в США, в маленьком доме у океана. Может, однажды на закате, под шуршащими листьями пальмы Боря Хенкин действительно сделает ему предложение?       А Ваня расплачется. Выложит фото с кольцом в инстаграм и будет смеяться в голос, читая вслух комментарии своих давних фанатов. А Боря будет улыбаться своей самой счастливой улыбкой. В каком-нибудь завтра, без единого «если бы».       Ваня прикрывает глаза и считает до трёх. Открывает, и впервые за весь разговор поворачивается к Боре лицом. — Я тебя прощаю.        Боря виновато поджимает губы и благодарно кивает. — Прости. — Шепчет он. — Испортил тебе такой значимый день… — Не только за сегодня.       Глаза напротив округляются в немом изумлении. Приоткрытые губы Бори дрожат, он мечется взглядом по Ваниному лицу, но никак не может подобрать слов. Его грудь вздымается слишком быстро, словно в подкатывающей истерике. — Кис… — Едва слышно выдаёт он. — Хватит уже жить виной и прошлым. — Неумело пытается собрать мысли воедино Кислов. — Не хочу проебать то будущее, в котором мы можем быть счастливы без всего этого дерьма. Вдвоём.       Истерика неумолимо настигает Хенка, стоит ему вникнуть в суть услышанных слов. Ваня цепенеет и сам, видя воочию, насколько значимым для Бори был он. Насколько важно одно его «прощаю». Это неописуемое чувство – ощущать себя любимым. Понимать, что чувствовал не только ты. Они заслужили.       Лицо Хенка быстро опухает от слёз, а он сам задыхается в собственном плаче. Дрожит, как лист на ветру, и всё никак не может выдавить из себя и слова. Ваня отчего-то расплывается в глупой улыбке. — Чего ревём, ты разве не этого хотел? — Усмехается он, обвивая рукой чужие дрожащие плечи.        Хенк жмётся к нему всем телом, обхватывает обеими руками, плача едва ли не в голос. Ваня украдкой целует его в висок, но это не помогает. Не то чтобы он сильно надеялся.       Небо над головой яркое и бескрайнее, солнце подсвечивает блестящую дорожку на едва заметных волнах, а Ване впервые так хочется жить.       Он обнимает Борю обеими руками, крепко прижимая к груди, и обессилено валится на песок. Тёплый и мягкий. Прямо как Боря в его руках, отчаянно за него цепляющийся.       Теперь ему легче. Спустя семь долгих лет легко настолько, как не было никогда. Легко без всяких «если бы», без злости, без гордости. Он ведь всего-навсего человек. С чувствами и желаниями. Человек, желающий быть любимым, и любящий сам. И всё это – лишь с одним человеком из восьми миллиардов.  — Спасибо. — Хрипит Боря, тыкаясь лицом Ване в шею.  — Обещай, что теперь без тайн и самодеятельности. — Клянусь. — Когда закончу карьеру, сделаешь мне предложение под пальмой? — Где-нибудь в Маями? — Сквозь слёзы смеётся Боря. — Не, слишком много людей. Давай где-нибудь на Мальдивах. — А на медовый месяц куда? — Как будто стран в мире мало. — Фыркает Ваня. — Да хоть в кругосветку на лайнере. — Начну откладывать, как вернёмся. — Кстати, о Мальдивах. — М? — Мычит ему в шею Боря. — У меня же летом перерыв в три недели. Может, порепетируем?             Лёжа на мягком песке, моря больше не видно. Лишь небо. Светлое, окрашенное розовым и бескрайнее. Ваня не знает, как далеко оно тянется. Но это неважно. Он отправится хоть на край света, пока Боря крепко сжимает его руку в своей. Туда, где есть лишь счастливое сегодня, и никаких «если бы».