Аогавара

Тихая река тянулась вдоль деревни, словно ещё не тронутое миром зеркало. Легкий ветер скользил по траве, которая, не думая о человеческих бедах, продолжала колыхаться под его прикосновениями. Небо над головой было серым полотном — спокойное, равнодушное, как и всегда.  Все кричат. Кричат громко, почти визгливо, разрывая воздух. Рвутся из кожи вон. Самураи — тёмные тени, быстрые и неумолимые. Они движутся по деревне, не оставляя шанса никому: каждый удар катаны сопровождается вспышкой металла, который исчезает в телах. Так… казалось. Мальчик видит, как соседи — те, кого он знал всё детство, — падают на колени, моля о пощаде. Самураи слышат их и отсекают головы, как жатву.  Кадзу находился далеко, но деревню словно резали под ухом. Он, к несчастью, запоминал каждую деталь. Нечто объединяло атмосферу: любой из них хотел жить. Ни один из криков не был просто предсмертным или прощальным, покорным. Надорванные голоса стелились в унисон, в беспорядочный и адский хор. Среди них сражался каждый, лишь некоторые дети застывали в панике перед своей очередью. Однако никто не хотел умирать. Дух покидал тела неумолимо. Живых становилось меньше, но не звуков. Удары самураев были слишком сильными и профессиональными, не выбраться. И вдруг Кадзу увидел, как к реке несутся люди. Он моргнул — из глаз брызнули слёзы, — и увидел родителей: отец начал быстро и нервно отвязывать лодку, а мать спешила, раскрасневшаяся и испуганная. Мальчик заставил себя растереть болящие веки, чтобы наблюдать. Женщина запрыгнула в лодку, садясь дальше, чем нужно. Отползла. Было слишком поздно. Кадзу, с загоревшейся верой в лучшее, смотрел за тем, как родители отплыли от берега… Оказалось, нет, они не успели даже снять веревку. Всякая надежда ребёнка исчезла, больно разбившись, когда один самурай отбился от общего кровопролития, нагоняя убегающих. Быстро приблизившись, он резко замахнулся на отца. Выражение его лица было бешеным, разъяренным, и воин ударил в бок, в шею, в плечо — уже просто ради удовольствия, мести, или за ослушание, — и отец конвульсивно упал лицом в лодку. Та покачнулась, принимая вес хрустнувшего черепа. А потом самурай заглянул вперёд, озверев ещё сильнее при виде женщины. Он взял паузу, вбирая в себя застывший шок на лице крестьянки, и убил её тоже: вонзил меч в грудь, а потом подёргал его внутри, пока фонтан крови не спустился в рыбацкую лодку. Кадзу перестал дышать, перестал чувствовать. Редеющие визги из деревни смешались с его собственным звоном в ушах, потому, пока адреналин бил по венам, он вернулся за дерево, не способный кричать. Его глаза расширились от ужаса и тут же захлопнулись, а тело ослабло. Мальчик не потерял сознание, но всё же, Кадзу лишился родителей, и эта мысль была настолько дикой, что выбила из него последние силы.

***

— Ну… ну-ка срежь плавники. Так она будет чистая. Нажимай сильнее, ничего с ней не станется. Лезвие упёрлось в рыбу, а затем неловко соскользнуло дальше. Слой чешуи съехал влево. Послышался вздох… — Так. Ну, боишься, значит камень возьми, — мужчина небрежно указал на шершавый предмет для очистки. Мальчик кисло буркнул, нахмурив брови: — Не боюсь я, — Кадзу, однако, всё же взял его, поэтому процесс пошёл гораздо быстрее. Он ведь будущий рыбак.

***

— …Вон ещё отпрыски! Группа ребят, съёжившись, прижались друг к другу даже сильнее. Кусты просвечивали, не укрывали их достаточно. Самурай приблизился и подозвал второго, упиваясь зрелищем испуганных детей, пока сзади были крики, возня, трагедия. Первым дёрнулся мальчишка Рин, но ему не дали улизнуть, клинком протыкая бок. Резкий взмах влево, и талия ребенка была разрезана наполовину, от середины, заставив того резко упасть с громким хрипом. Ему в след пронеслось… — Сукин сын.  Воины не теряли времени и поволокли остальных детей из кустов, выставляя напоказ, а затем начали четвертовать каждого как придётся. Раздался пугающий звук среди остальных, таких же обречённых: девочка посередине, лицо которой Кадзу уже не видел — слёзы застилали его глаза, а по ошарашенному лицу безостановочно катились влажные дорожки, — заревела перед занесённой катаной. Окровавленная рука воина притянула её за ворот одежды прежде, чем сталь рассекла живот. Точное, машинальное движение вверх и поперек. Меч ударил по позвоночнику, гуляя внутри тела, и девочка мгновенно рухнула. Теперь её глаза болезненно смотрели вникуда. Дети истошно закричали, разбегаясь, а вместе с ними крупно затрясся Кадзу. Он не зажимал рот руками, это было не нужно: даже если бы ему пришлось верещать, возможность издать звук была отобрана смрадом смерти. Мальчик закрыл глаза на секунду, прижавшись к обратной стороне дерева, и попробовал шепнуть что-нибудь. Отвлечься, попытаться. Изо рта не вышел даже хрип, горло будто сдавили тиски. Кадзу распахнул веки снова. Его голосом стонали крестьяне: их вопли были алые, отчаянные, яростные и горькие. Матери в основном просили не трогать детей, отцы хватали мотыги, дубины, топоры — и сразу же бросали их, разжимая пальцы от чьих-то выверенных орудий. Кадзу понял, что его уже давно не держат ноги: он сидит на траве, запускает руки в росу, пока слёзы размывают его лицо. Ребёнок плакал беззвучно, пусто, всё ещё не веря. На другой стороне улицы очередной самурай загнал свой вакидзаси в живот беременной девушке. Сора вскрикнула и согнулась пополам. Она бы вот-вот родила — многие предсказывали мальчика, — но воин выдернул сталь из её тела, оставив умирать от потери крови, и без промедления атаковал следующего деревенского. С противоположного конца домов навзничь лежал муж, уже мертвый. Он погиб в двух шагах от их старшей дочери. Людей почти не оставалось. Те, кто пытались сбежать, уже погибли при попытке, а другие падали в объятья кончины на месте. От домов же тянуло дымом, какие-то ещё догорали. Сын рыбака чувствовал, что всё заканчивается. Не только резня, а в целом — ничего больше не будет. Время застыло, теряя значение… Лишь неожиданный ветер ударил по лицу. Кадзу задержал дыхание, следом ровно выдохнул. Мальчик очень устал. От истерики, стресса и слабости его сознание балансировало на грани: в глазах двоилось, троилось уже даже без плача, а в голове была картина привязанной лодки. Он зачем-то обернулся вновь, посмотрев прямо туда, и его окатило новой волной шока. Отец лежал на носу челнока, а мать… Был виден лишь кусок её лица и глаза, устремлённые к небу.  Она молилась.

***

— Возьмись за голову, — отец слегка наклонился, чтобы лучше видеть, как мальчик берётся за дело. — У жабр надрезай. Глубже. Мальчик кивнул, с опаской поднёс нож к голове рыбы и осторожно провёл лезвием по её твёрдой чешуе. Нож скользнул, оставив лишь царапину. Кадзу бросил быстрый взгляд на рыбака, но тот, едва заметно усмехнувшись, только повторил по слогам: — Не-бой-ся. Не развалится. Стиснув зубы, ребёнок усилил нажим, и нож уверенно прорезал слой у жабр, оставляя после себя неровный след. С каждым движением Кадзу чувствовал, как страх отступает, сменяясь тихой решимостью.

***

Последний самурай — широкоплечий, с глубоким шрамом через лоб — поднял руку, сигнализируя о конце их миссии. Только теперь, злые и отомстившие, они принялись разворачиваться. Из общей массы отделился человек: воин вдруг подошёл к реке… Кадзу срочно нырнул за ствол, его надежное укрытие, скрывающее тонкую фигуру ребенка. Было страшно и горько прятаться тогда, когда на другой стороне совершенно неприкрыто лежали истерзанные трупы. Но скорбь уступала инстинкту самосохранения. Тем временем самурай, не обращая внимания на трупы в лодке, прополоскал руки в воде, а потом заприметил спокойную яблоню на берегу. Мужчина приблизился, лихо сорвал два плода — даже подкинув их, — и следом направился к своей компании. Лишь теперь мальчик выдохнул — его не заметили. Он вернулся тем же путём, запоминая вид свежей и зелёной травы перед тем, как ступить на кровавую грязь. Наступила абсолютная тишина. Даже птицы решили притихнуть в кронах леса, как только ощутили всю трагичность момента. Шорохи, стоны — хоть что-нибудь, напоминавшее жизнь, — исчезли. Кадзу всё ещё не мог издать ни звука, как бы ни старался. Он разве что дышал. Мир теперь казался другим: даже собственное тело стало неуютным, неуместным. Каждая деталь изменилась и пропиталась случившимся. Борясь с собой, мальчик шёл по деревне. Он намеренно вбивал себе в голову слово "сирота", чтобы скорее привыкнуть, чтобы смочь… Знал, чем чревато оставлять тела на земле — за мясом потянется дикое зверье. Двигался, обходя трупы. Многие лежали с распоротыми животами или разорванными шеями, лишь у некоторых людей закрыты глаза. Раны тех, кого убили недавно, кровоточили. Стоило действовать без промедления — он был уверен, что тела скоро начнут застывать. Кинул взгляд вдаль, концентрируясь… Родной дом остался цел. В хижине, конечно, было пусто. Кадзу взял тачку для перевоза рыбы, крепкое одеяло, и повёз к реке.  На душе стало настолько пусто, что перестало быть страшно. Лодку, которая так и не отчалила, пришлось подтянуть на берег сильнее, чтобы не качалась. Давя отвращение, он попытался приподнять тело матери. Худо. Не вышло ни с первого раза, ни со второго, получилось лишь закинуть её лопатки на бортик лодки. Кадзу постелил одеяло на дно телеги, следом неуклюже взяв холодный труп за подмышки, и потянул на тачку. Ему пришлось сложно. Тела взрослых людей для ребенка были очень тяжёлыми. Но он справился — вернул их домой.

***

— Теперь вытащи внутренности, — мужчина кивнул в сторону открытого разреза. — Руками, не бойся замараться. Парнишка внутренне скривился, неохотно протянув руку. Внутри было скользко и холодно. Он попробовал зацепиться пальцами за что-то твёрдое, но сразу отдёрнул руку, почувствовав, как склизкие кишки проскользнули между пальцев. Отец терпеливо ждал, наблюдая за его неловкими попытками. — Фу… — прошептал ребёнок, но снова погрузил руку в рыбу. На этот раз он крепче сжал внутренности и, слава богу, страшное кончилось: Кадзу вытянул их наружу. — Мужик! Вот, как надо, — хлопнул он сына по плечу. — Лиха беда начало. Потрошить рыбу не так уж и сложно.

***

Он хотел обмыть родителей перед сжиганием. Но не вышло. Осознание происходящего, которое мальчишка старательно игнорировал, нахлынуло на него дрожью; Кадзу крупно затрясся, оседая на чистом участке земли, и потерял сознания.  Очнулся к утру, вёсь замерзший, в пыли… Полностью разбитый, он ходульными шагами доковылял до корыта с водой. Смыл кровь, вздрогнув от воспоминания, как то же самое делал самурай, полоская руки в речке. Запах вокруг стоял невыносимый. Тишины больше не было: жужжали мухи, кричали птицы, кружащие между кронами деревьев. После каждого тела мальчик останавливался, садился отдохнуть. Особенно тяжело было перетаскивать мужчин. Крепкие селяне были не по силам обычному ребёнку, но Кадзу являлся выносливым. Он кряхтел и вытирал пот с лица, но направлял телегу. Ещё старался не закрывать глаза, ведь мог бы отключиться снова...  Шаг. Ещё один. Ребенок потряс головой, прежде чем втиснуть пальцы между холодной землёй и холодным телом. Краем глаза Кадзу заметил что-то мерзкое и быстро бросил взгляд в сторону, тут же пожалев: в открытой ране с почерневшей кровью, в углублении между разведённой плотью, были бледные личинки. Они слабо копошились внутри предплечья мужчины, а рядом вовремя жужжали мухи. Сын рыбака застыл, к горлу подкатила тошнота. Ему пришлось на мгновение остановиться, чтобы взять себя в руки. В нос как назло ударил запах трупа. Позыв по новой волне… Пока он вёз Иссэя — обычного земледельца без жены и детей, уже пожилого, — сзади послышался неясный звук. Мальчик напряженно обернулся. Странное шипение, полувыдох, доносившийся из трупа. Кадзу неловко отпустил тело, ощущая нытьё мышц, и с заминкой поковылял к источнику звука, сам не зная, чего ожидать. Он, не слушая голос разума, склонился к соседке, тело которой выглядело в целом нетронутым. Лишь вокруг глаз было темно, синеватые узоры на щеках добавляли тусклости, а на шее остались смазанные следы чужой крови... Это была мёртвая женщина, испустившая смертный газ. Кадзу вздрогнул и отпрянул, раздражённо — может, нервно — отряхивая руки. У него по позвоночнику пробежала ледяная струя ужаса. Пустоголовый... Не знал, зачем пошёл, для чего рассматривал. Он ведь не надеялся услышать отголосок жизни? Нет. Мальчик бессознательно нащупал заусенцы, дёргая, и вернулся к тачке.

***

Отец решительно кивнул, — Всё. Поджигай. Сын стащил прут, скользящий в руках от рыбы, и аккуратно протолкнул его сквозь мягкое мясо. Под пристальным взглядом мужчины он установил рыбу над костром, подняв её выше. Тонкие языки пламени лизнули бока, и кожа начала шипеть, отдавая в воздух запах свежей соли и дыма. — Медленно поворачивай, — он подал голос, спокойный, как приглушённый шёпот. — О, смотри, как шкворчит. Значит, правильно пошла. Кадзу осторожно вращал прут, наблюдая, как цвет рыбы медленно меняется, становится золотистым, а затем и тёмно-коричневым. С каждой минутой жар проникал глубже, густым ароматом разносясь по лицу, а детские щёки горели. Сосредоточенно оглянувшись на папу, мальчик заметил его одобрительный взгляд, короткий. Хорошо горит.

***

Во время игр, ребятня иногда возила друг друга на тележках, угрожая скоростью. Однако сейчас, когда Кадзу нашёл детей вокруг кустов — таких же ровесников, таких же простых, — это оказалось тяжелее, чем раньше. Смерть добавляла веса. Но он пытался. Возил окоченевшие трупы прямо так, по натоптанным дорожкам или почерневшей земле… Это было не так мучительно, как со взрослыми. Ещё, мальчик заметил, из них больше не лилась кровь — прошли часы, много. Он стаскивал всех в сараи, дома. И затем поджигал. Сжав огниво пальцами, мальчик подошёл к родному дому. Родители уже были внутри, приведённые в порядок, насколько у него это вышло. Кадзу потянул руку к крыше, где солома, высохшая ещё под летним солнцем, поддалась с первым же нажатием — искра вспыхнула, и огонь медленно пополз дальше. Мальчик стоял, глядя, как пламя охватывает стены, за которыми покоились те, кого он уже никогда не увидит живыми. Стены дома, в котором он вырос… Дым поднимался густым столбом, именуя воздух горечью, а ветер, будто нарочно, разносил его по всей деревне. И не только сам дым — тошнотворный запах заполнял ноздри и пропитывал собою каждый участок лёгких, переменяясь с чадом. Зловонные ароматы горелого мяса и жира, смешанные с копотью и соломой. Сначала он не привык, пару раз его рвало. Отведя взгляд от серых клубов, мальчик нахмурился и отошёл, вдобавок потрясши руками. Пройдя между домом, он краем глаза заметил пса на цепи. Челюсти сжались при виде мутных, тусклых глаз животного, которое не сбежало от бесчеловечия, а на его брюхе сидел ворон, нагло поедая мертвечину. Кадзу потёр снова дёрнувшуюся щеку и расширил глаза от омерзения, от негодования. Топнул ногой рядом с вороном! В крови забурлила злость. Птица тут же послушалась, перестав клевать плоть, взлетев высоко, далеко…  Гадость. Мальчик направился дальше, а огниво спрятал в карман одежды. Чувствуя, как легко, как хорошо горят дома ему в спину. Он сложил одеяло на землю чистой стороной, садясь "лотосом", лишь бы согреть замёрзшие ноги. Оглянулся туда, где был нормальный участок: неподалёку тихая река тянулась вдоль деревни, словно ещё не тронутое миром зеркало. Лёгкий ветер скользил по траве, которая, не думая о человеческих бедах, продолжала колыхаться под его прикосновениями. Мальчик задрал голову к небу над головой, что было серым полотном — спокойным, равнодушным, как и всегда.