Дело в тепле

С Рэтчетом ни в чём нельзя быть уверенным до конца. Например, что у него сейчас в голове? Прямо сейчас, в эту самую секунду, когда он с отсутствующим видом гремит ложечкой в чашке, не замечая пристального взгляда Прайма? Кто знает, может, чашка даже пустая… Этого можно ожидать от человека, который не спит уже сутки. Оптимусу нравится врач его команды. Нет, не в том смысле. Ему доставляет удовольствие наблюдать за другом и думать, какие же они всё-таки разные. Сам Прайм — греческий бог, баланс мощи и грации. Всё при нём: и широкие плечи, и талия, и длинные ноги, и даже красивое лицо, если верить девичьим возгласам более чем двадцатилетней давности. А Рэтчет — буквально иллюстрация к понятию «простой человек». Вряд ли у него была выдающаяся семья, это сквозит в некоторых выражениях, в прямолинейности. Он не может похвастаться титанической силой, горой мышц или высоким ростом, да и привлекательность у него своеобразная. Однако что-то в нём всё равно притягивает. Может быть, крепкое сложение. Таких называют «кровь с молоком». Невысокий, широкоплечий. Бёдра тоже широкие, но это его абсолютно не портит, наоборот, придаёт фигуре гармонию и завершённость. А может, не дают отвести от доктора взгляд его глаза. Сине-зелёные, внимательные, придающие вес его словам, внушающие доверие. Только вот сейчас они смотрят в никуда, а на побледневшем лице ещё ярче проступают тёмные полукруги и покрасневшие от сосудов белки. — Сколько у тебя там кофеина? Поднять голову стоило медику огромных усилий. Каждая мышца готова была отказать в любой момент, и он бы с удовольствием поддался искушению задремать хотя бы на минуту, если бы не его неугомонный мозг, раз за разом прокручивающий проведённую операцию, кричащий о долге, подбрасывающий ужасные картины того, что может произойти, если сию же секунду не вернуться в лазарет. — Понятия не имею. Разве можно в такой ситуации считать, сколько ложек (хорошо, если не банок) кофе высыпаешь в кипяток! Оптимусу оставалось лишь тяжело вздохнуть: — Я мог бы посидеть в палате вместо тебя. — Ещё чего! — на лице светила медицины молнией сверкнул гнев. — Ты же понимаешь, сколько это отнимает сил! Нет, я не могу допустить, чтобы ты так утомлялся! — А мне невыносимо наблюдать, что так утомляешься ты. За работой ты забываешь о себе. Например, опять забыл снять на ночь линзы. — О, чёрт! — Рэтчет поднял руки к лицу, всё ещё втайне надеясь нащупать очки, но, как и следовало ожидать, его надежды не оправдались. — Не волнуйся, я подожду здесь. Как много благодарности в этой вымученной, извиняющейся улыбке! В уголках глаз появились морщинки, что вызвало смешанные чувства: с одной стороны, это показатель искренности, а с другой — время не щадит даже самых лучших людей… Уже через пару минут медик снова гремит ложкой и стыдливо поглядывает на друга из-за толстых стёкол. Сложно сказать, стесняется он своей сегодняшней рассеянности или же, как в юные годы, очков. Чтобы прервать неловкое молчание, командир спросил: — Как он там? И тотчас же пожалел об этом, потому что Рэтчет расстроенно нахмурился и устремил взгляд в чашку. — Стабилен. Прогнозы пока позитивные, но… «Но гарантий нет и не может быть», — повисли в воздухе несказанные слова. — Ты сделал что мог. — Я знаю… Только вот мне кажется, — врач собрался с духом и взглянул Прайму прямо в глаза, — что этого всегда недостаточно. Слабость он не проявлял почти никогда, и оттого было ещё труднее видеть его уязвимым. Тёмные круги под глазами, очки, немного помятая одежда, лёгкая утренняя небритость — всё это делало доктора как будто беззащитным. Беззащитным и беспомощным перед силой, которая казнила и миловала и которая была ему неподвластна. Печальная тишина длилась пару секунд, пока её не прервал хлопок по лбу. От заторможенности врача не осталось и следа, когда он стал шарить в сумке, стоявшей возле стола. Очень скоро на столе оказалась бутылка. — Совсем забыл! Я же тебе молока раздобыл! Ответом стали удивлённо приподнятая бровь и взгляд, полный сомнения. Уж кому, как не лучшему другу, знать… — Этикетку почитай. Оно же растительное, значит, лактозы в нём нет. Теперь лицо лидера просветлело, на нём отразились понимание и благодарность. — Спасибо. — Ну, просто я знаю, что ты горький кофе не любишь, а столько сахара, сколько ты в него добавляешь, без последствий не усвоит ни один организм… Взбалтывая молоко в кружке, Оптимус невольно улыбнулся. Его друг как будто оправдывается, только неизвестно, перед ним или перед самим собой. Как будто не хочет признавать, что умеет заботиться, да и вообще что-либо чувствовать. Что ж, пусть отрицает свою человеческую натуру сколько угодно, главное — что она в нём есть. У Рэтчета широкие и надёжные плечи. Он не поднимает на них небо (может, просто не достаёт?), но всегда готов подставить их своим друзьям. Ладони широкие, а пальцы короткие, но он держит в них самое важное — жизни людей. Держит бережно, и с минуты на минуту убежит обратно в лазарет, ведь жизнь стала понемногу возвращаться в потрёпанное тело. По крайней мере, кожа перестала быть похожей на растаявший воск, в глазах появилась осознанность, а на щёки даже вернулся намёк румянца, подчёркивающий квадрат лица. Наблюдать метаморфозы Прайму нравилось. И доктор Оптимусу тоже нравится. Может быть, и в том самом смысле тоже. Сложно сказать. С Рэтчетом ни в чём нельзя быть уверенным до конца. За исключением, разве что, того, что даже если наступит конец света, Солнце взорвётся и небо рухнет на землю, он не перестанет держать друга за руку.