Дело в тепле

Это любовь. Такая мысль посещает Рэтчета внезапно, но, к его собственному удивлению, не удивляет. На озарение совершенно не похоже — это знание как будто всегда жило в нём и сейчас просто всплыло в памяти. В умиротворяющей тишине, которую они с лучшим другом разделяют каждое утро, такое порой случается. Каждый думает о своём, о чём нет времени подумать в дневной суете. Иногда они вполголоса разговаривают, но чаще молчат, и в этом гораздо больше близости, чем в любых словах. С Оптимусом так спокойно, что Рэтчет, который обычно забрасывает одну ногу на другую и нервно покачивает ею в воздухе, сидит совершенно расслабленно, глубоко вдыхает аромат кофе, и складка между вечно нахмуренными бровями почти исчезает. Это любовь не остросюжетная, не драматичная. Она простая и сама собой разумеющаяся, естественная, как чашка кофе каждое утро, и такая же привычная. Утренний отдых вдвоём — это ритуал, которому очень много лет. Рэтчет не считал, сколько, ведь мысли о длительности войны навевают тоску, но десяток наверняка наберётся. Чувству, на которое он только сейчас обратил внимание, наверное, столько же, если не больше. Невозможно назвать момент, когда он впервые так посмотрел на друга. По-особенному. Не как врач — отстранённо, сканирующе, и не как поклонник — с вожделением и трепетом. Когда взгляд скользит по наизусть известному лицу, в груди зарождается и постепенно, будто бутон раскрывается и превращается в цветок, нарастает тепло. Такие же морщинки возле глаз, как и у доктора — Матрица, может, и сделала тело носителя сильнее, но защитить от времени оказалась не способна. Прямые, удивительно ровные брови. Рядом с одной из них, ближе к виску, белеет тонкий, едва заметный шрам. Такой же есть на противоположной скуле, похожий тянется от угла челюсти до подбородка, а сбоку на шее — короткий, но плотный. Повезло, что ранение не произошло ближе к центру. Рэтчету очень хочется взять лицо друга в ладони и стереть все эти следы аккуратным движением подушечки большого пальца. Если бы не война, каждый день оставляющая отпечатки, Оптимус был бы очень красив — его лицо симметричное и пропорциональное. Ещё бы выглядел он на свой возраст, а не старше на много лет… Усилием воли Рэтчет поднимает взгляд от шеи обратно к лицу. У его друга глаза того же цвета, что и небо, если смотреть над собой, туда, где оно стремится в бесконечный космос. Васильки, цветы цикория — это тоже он. На них можно смотреть много времени — боевые действия научили Прайма подолгу не моргать, а если приходится, делать это быстро. Густые ресницы за долю секунды падают и вновь взмывают, и это тоже завораживает. Порой посещают горько-сладкие мысли о том, что будет, когда всё закончится. Рэтчет позволяет себе немного помечтать о том, что, может быть, однажды они смогут так сидеть на своей кухне. Их собственной, только их. Не надо будет думать о распределении отрядов, об обороне и атаках. Они помолчат, как сейчас, а потом будут читать книги или смотреть фильмы, говорить о том, что думают и чувствуют. Им можно будет чувствовать. А пока Рэтчет готов сохранить свой секрет — единственный, которым не поделился с другом. Он терпелив и умеет ждать, поэтому спрячет свою любовь, которая ощущается как драгоценность, глубоко внутри себя. Может, однажды они разделят и эту тайну. Он достанет сокровище из недр души и преподнесёт Оптимусу, как самый искренний и важный подарок. Но не сейчас. Сейчас им не до этого. Снаружи раздались топот и голоса. Полуприкрытая дверь распахнулась, и хотя вбежали только двое, по ощущениям, ввалилась толпа. Кто-то из них подхватил Рэтчета под локоть и потащил за собой, пока в каждое ухо наперебой кричали про чьи-то штаны и то, что внутри них. Напоследок доктор успел обернуться и бросить другу извиняющийся, но обещающий ещё увидеться следующим утром взгляд. Губы Оптимуса тронула та самая незаметная улыбка, разглядеть которую способен только лучший друг, самый близкий человек на свете. Временами Рэтчет думает, что, может быть, Прайм знает, но тоже бережёт признание до лучших времён. Ничего. Он готов подождать.